Глава 1

      Тобирама осознаёт себя. Не просыпается, не приходит в себя. Осознаёт. Вокруг шум ветра и шелест кроны. Руки знакомые. Те же так и не ставшие широкими запястья, тот же мелкий, почти рассосавшийся уже шрам от куная Изуны, задевшего в двадцать. Знакомые руки Тобирамы Сенджу, сурового младшего брата Шодай Хокаге.       Он стоит на скале — тоже знакомой, и вид с неё Тобирама ни с чем не перепутает. Этот лес он сам разделял на квадраты, руководил вырубкой и застройкой, прокладыванием главной дороги. Этого леса нет уже почти десяток лет, а на скале под ним должно быть вырезано лицо его брата — Шиноби но Ками, Шодай Хокаге Конохагакуре но Сато.       — Хаширама, — вылетает непроизвольно шипением попавшей в огонь капли. Тобирама злится на себя, на письма, на брата, на всё скопом, на лес под скалой. Он может несколько минут позлиться, верно? Не писать же очередное проклятое письмо, биджу их все сожри! Тем более сейчас, когда всё, что могло, уже произошло.       Он не справился. Не был идеальной поддержкой брата и прекрасным шиноби без изъянов. Брат увидел и сделал какие-то свои, как обычно, фантастические выводы, как совершенно по-своему понял когда-то детские слова про перемирие.       Злость уходит, запирается так же далеко, как всё остальное.       Конохи нет. Нет шумной улицы, нет его тихого убежища-лаборатории в скале, нет вечно занятой резиденции Хокаге. Нет и лавочек с едой, мемориалов, Леса Смерти. И договора, за который столько страдали и умирали, тоже нет. И неизвестно, будет ли теперь.       Тобирама свистяще выдыхает и вновь окидывает лес под скалой взглядом.       Год, месяц, число. Ему будет достаточно этого, чтобы понять, в когда глупый старший брат его отправил.       И самое главное — избегать шиноби. Он не Тобирама Сенджу сейчас, а Тобирама из Конохагакуре но Сато. И должен служить Деревне, а не какому-то из кланов. И родные Сенджу, и проклятые Учиха, надёжные Сарутоби и неразлучные, уже ставшие привычными Нара, Акимичи и Яманака. Постоянно пытающиеся запереться в своём квартале Хьюга и гордые Шимура, прибившиеся недавно Инузука, тихие Хатаке и бойкие Курама — он в ответе за каждый из этих кланов, готовых сейчас порвать друг другу глотки.       Удружил, ани-чан, спасибо!       Тобирама накладывает Хенге на приметную внешность и спускается вниз. Ему под сорок, для шиноби он практически рассыпающийся от древности старик, но опыт даёт преимущества.       Кому из эпохи до Селений придёт в голову помогать гражданским? Отрывать потенциальных бойцов, пусть и совсем неопытных, для таких бесполезных, ничуть не повышающих боевые навыки миссий?       Кто догадается, что именно эти дурацкие задания окажутся такими пугающе нужными? Ведь именно благодаря им Тобирама знает, что одинокий шиноби без мона клана не вызовет среди гражданских таких уж подозрений. Страх — да, желание сбежать — ещё бы, но не попытку убить. А ещё он знает, в чём может быть нужда и как себя вести, чтобы с тобой вообще стали говорить, а не только кланяться.       Удивительно много знаний, бесполезных в бою, но сделавших Коноху куда безопаснее кланового селения Сенджу.

***

      Посещение деревни гражданских оставило у Тобирамы смешанные впечатления.       До конца эпохи враждующих кланов осталось десять лет. До битвы в Долине Завершения — почти двадцать пять. Тобирама помнил тот год.       Прошло столько времени, но именно в конце этой зимы отец умер на поле боя, забрав с собой Учиха Таджиму. В те шестнадцать на Хашираму обрушился статус главы клана. В те четырнадцать Тобирама спрятал от брата первое письмо.       Интересно, ани-чан прицельно его отправил или просто зацепился за тот кусок прошлого, который помнился ярче прочих?       Спасибо, что хоть не к встрече на приграничной реке забросил.       Тобирама жуёт яблоко, доставшееся ему вдобавок к информации, и болтает ногой, балансируя на ветке, уже нагревшейся от тепла его тела.       В кланах отгремели похороны, а наследники приняли на себя статус глав. Они взрослые и уже авторитетные шиноби. Даже сейчас — одни из сильнейших. До признания их права и дурости объединить кланы ещё десять лет. И до окончания работы над Хирайшином столько же.       Изуна жив.       Тобирама невольно хмыкает чему-то, подозрительно похожему на радость от того, что заклятый враг сейчас скачет жив-здоров.       Может, ещё что-то получится?       Раньше разбить лес под скалой на квадраты, начать и закончить договор с Сарутоби, сохранить порывистую жизнь в глазах Хаширамы, не дав ему выгореть до тусклого пепла. Получится?       Тобирама доедает яблоко и перемещается Хирайшином на скалу, в ещё не построенную Коноху.       Для договора ему нужны четыре человека. Два как гарант мира — и два как сломавшие круг ненависти. Бывали переговоры и посложнее. Итог этих он хотя бы знает.

***

      Хаширама и Мадара всегда были сильны. Даже в юности — сильнее многих взрослых бойцов. Но сейчас им шестнадцать, брату ещё далеко до сенмода, а в глазах Учихи крутит запятые обычный шаринган. Первые столкновения с Мангекё Тобирама тоже помнил. Он старше на двадцать пять лет — целая жизнь! — а еще он слишком хорошо знает своих противников. Столько лет сражаться рядом, против, поблизости...       Он справится. И с яростным напором Мадары, и с ласочьей вёрткостью Изуны, и с непредсказуемостью ани-чана. И с собственной холодной логикой тоже. На его стороне ещё не придуманные техники и жизнь в не построенной Конохе. И знание, что спрятанный под татами договор — возможен. Не идеален, но возможен.       Тобирама возвращается к реке, у которой всё началось, и берётся за метание камушков. Он не загадывает ничего, не подбирает ассоциаций, хотя из памяти лезут воспоминания о Хашираме с Мадарой, перебрасывающих друг другу камешки с предупреждением.       Тобирама вдумчиво, почти медитативно перебирает память в поисках лучшего момента для вмешательства. Не так уж мало он помнит из этого безумного года. Больше, чем думал.       Меньше, чем надо.       В крупный, решающий бой — нельзя. Слишком много лишних ушей, слишком много ненависти, да и сражаться с Мадарой, чтобы заставить его слушать, — так себе удовольствие. Тобирама не брат.       Неважная, почти случайная стычка — лучше. Их тоже было достаточно, но как вспомнить? Не только место, но и точный день? Не промахнуться, не изменить что-то самому — хотя бы и оставив следы, из-за которых патрули изменят маршрут?       Очередной камушек с плеском прыгает по воде.       Им бы место, где можно договориться, где не получится схлестнуться по привычке.       Его печати не удержат их даже сейчас. Каждая неделя промедления делает их сильнее.       Тобирама невольно вспоминает всегда спокойную и чуточку неземную Мито. Мито, что удерживала бешеного Кьюби и, кажется, ходила на чай к Шинигами, а потом возвращалась назад, как ни в чём не бывало. Вот уж из чьих печатей не вырваться быстро — даже там, на двадцать с лишком лет вперёд.       Камушек с тихим стуком достигает другого берега.       Тобирама хотел бы такого союзника — но Мито сейчас молода и неопытна, так что придётся справляться самому. Не так уж мало у него в запасе. В первую очередь — немыслимая, невозможная для шиноби его уровня неизвестность. Либо ты сражаешься, становясь сильнее, либо прячешься, понемногу теряя навыки и рефлексы. Иного в эпоху воюющих кланов не дано.       Тобирама обещает себе обязательно напроситься на чай к Узумаки-химе, как только появится такая возможность.

***

      Свою лабораторию Тобирама восстанавливает, насколько может. Это его дом и крепость, тут были его записи и исследования. Хотел перенести и письма, но как-то не срослось. Зря или нет — зависит от того, справится ли он сейчас.       Новую технику на основе Хирайшина он пишет прямо на стенах. В прошлый раз Хирайшин стал орудием лишь смерти — сейчас Тобирама намерен использовать его иначе.       Основа техники в том, чтобы переместить себя по метке. Её легко расширить до того, чтобы переместить по маяку не только себя, но и отмаркированные цели.       Проблема в том, что никто не даст ему поставить метку Хирайшина на всех четверых. Кого-то одного он ещё мог бы попытаться поймать прямо в бою — но так он только кого-то одного и перебросит. При огромном, немыслимом везении — двоих.       Поэтому Тобирама заходит с другой стороны и создаёт метку, которая сработает только на нужных ему людей. На всех четверых одновременно.       Приходится повозиться с размером: Хаширама и Мадара всегда бились от души, и даже братья не рисковали драться вплотную к ним. Привязка даётся легче — чакру ани-чана ни с кем не спутать, а по Учихам у него в лаборатории целый шкаф исследований. Чакру Мадары он и хотел бы — из памяти не вытравит. Чакру Изуны…       Тобирама решает подстраховаться — и заодно проверить собственные воспоминания. Стычка, одна из многих, и сейчас ему важнее не время, а участники.       Со временем он ошибается на два дня.       Чакру Изуны узнаёт чуть ли не раньше, чем с кончиков пальцев уходит сенсорная волна.       На отшлифованной Дотоном стене в «лаборатории» постепенно вырисовываются контуры новой печати. Нужно проверить её на живых: мыши, кошки, свиньи, человек, — и можно искать точку выхода.       Тобирама вспоминает кратер, который оставили Хаширама и Мадара перед миром. Сейчас там лес. Хорошее местечко, но недостаточно далеко. И до кланов близко, и самим кланам близко. Если показаться, обозначить себя как таинственного похитителя сильнейших бойцов, это не даст кланам сцепиться — но искать его будут остервенело. Нужно прятаться надёжнее.       И маскировку использовать без Хенге.       В мыслях снова Мито — и дипломатическая миссия в Узушио. Тобирама вспоминает острые скалы и море, простирающееся, насколько хватает глаз. Жалеет, что метки не переносятся с ним во времени.       Идёт искать место у моря: такой вариант лучше всего подойдёт, чтобы остудить что огненный пыл Учих, что свою так и не покорившуюся долгу шиноби сущность. И тихонько надеется, что хотя бы брат будет на его стороне.       Это же ани-чан, верно?

***

      Море такое, каким Тобирама его помнит. Огромное, изменчивое, непостоянное — и не меняющееся по своей сути. Набирают силу и затихают шторма, волны день за днём бьются в скалы, постепенно кроша их до песка, глубина даёт пропитание — и прячет дно: не увидишь, как ни старайся.       Тобирама бегает по морю босиком от острова к острову. Ему почти сорок, он старше даже отца, за ним ни клана, ни Деревни. Он может позволить себе и бегать босиком по жестоким волнам, и играть с молнией, ловя её кончиками пальцев и отправляя в небеса. Может ловить рыбу — совсем как в детстве, когда ещё можно было просто уйти к реке, не подняв при этом на уши полклана. Разве что жарит Тобирама её не на углях, а Райтоном и прямо в руках.       Почему-то именно эта запечённая электричеством рыба вызывает странное ощущение удавшейся шалости, которое пузырится в груди, как ирьё-чакра.       Тобирама усмехается глупым мыслям — продолжает неторопливо обыскивать побережье. Крупных островов рядом с берегом будущей Хи но Куни нет — но крупные ему и не нужны. Крупные острова чаще всего обитаемы. Ему подойдёт и небольшой клочок суши: главное, чтобы с него не было видно материка. В этом возрасте ни он, ни Хаширама ещё не умели определять близость материка по токам в природной энергии — а наугад бежать по воде они не рискнут.       Нужно только поправку на шаринган сделать. Саму землю при активации красноглазые не разглядят, а вот чакру над ней могут.       Где-то в лесах будущей Хи но Куни идёт кровавая война.       Война Тобирамы закончилась пятнадцать лет назад, когда Мадара остановил руку Хаширамы. Не дал умереть, несмотря ни на какие условия. Несмотря на смерть Изуны.       Тобирама не задаётся вопросом, остановил бы Мадара кунай, выбери ани-чан другой вариант. Он прячет бледную кожу от солнца, стараясь не сгореть, и сушит солёный воротник, валяясь на прогретых скалах.       Подходящий остров далеко от берега Хи но Куни. На нём никто не живёт — и, кажется, уже не будет. Не после Хаширамы и Мадары.       Тобирама превращает его в круг переноса полностью, мысленно подгадывая полянку для встречи глав кланов и их младших братьев. Только Тобирама и Изуна могли позволить себе сражаться в непосредственной близости с парой чудовищ. По чакре, по крови, по силе — имели право находиться подле братьев.       Это ему на руку. Пусть печать-ловушка сработает только на них четверых — ни к чему рисковать посторонними в круге переноса.       Тобирама всё же обгорает и к концу работы над печатью оказывается гордым обладателем ярко-красной шеи и облупленного, постоянно чешущегося носа. С таким видом ему, кажется, даже маскироваться не надо.       Ну кто узнает в босом растрёпе с обгоревшим носом Тобираму Сенджу?

***

      На скалу Тобирама возвращается, почёсывая нос. У него в кармане банка рисовой пудры и чёрная краска для волос, выменянные у гражданской девочки вместе с миской супа на помощь с починкой крыши. Снова наследие миссий Д-ранга, как обозвал их Хаширама, — ну кому из шиноби придёт в голову, что это может быть сложно, если не умеешь ходить по стенам и цепляться чакрой к любой ветке?       Осталось немного.       Тобирама мысленно препарирует битвы, в которых участвовал в том году. Перед сезоном дождей Изуна его чуть не выпотрошил, заставив отлёживаться почти месяц — но до той битвы ещё долго. До неё… кланы принюхивались, прощупывали друг друга. Проверяли. Действительно ли нынешние главы равны в бою? Не окажется ли, что один всё же сильнее?       Тобирама не помнит всех этих стычек досконально — и не может поручиться, что его память не исказила события со временем. Поэтому он наблюдает, запоминая основные маршруты патрулирования. Расставляет несколько печатей — и в очередной раз хвалит себя за технику Теневого Деления Тела.       Да, она каждый раз делит чакру пополам — но зато и следить получится за всеми ловушками сразу. А чакру он восстановит за несколько часов.       К началу лета Тобирама заканчивает с подготовкой.       Осенью Хаширама впервые заговорит о мире.       Тобирама играет в прятки с патрулями Учих и обходит караульные двойки Сенджу. Его до сих пор не заметили: он пробирается в нейтральную зону по всем правилам инфильтрации на вражескую территорию, он сам писал эти правила, а заранее расставленные метки Хирайшина позволяют исчезать буквально из-под носа…       Но эти метки сначала нужно подготовить, и Тобирама вспоминает свои же уроки Данзо. Они и впрямь были похожи: оба привыкшие загонять чувства под замок, оба куда лучше умеющие бить из-за спин — или в спины — боевиков и манипулировать информацией. Оба упрямо считающие себя недостаточно выложившимися, не дотягивающими до кого-то впереди, будь то сиятельный Шодай или яркий, порывистый Хирузен.       Тобирама невольно кривится: что мешало ему раньше увидеть эти аналогии? — и не может не думать о том, насколько сложнее было обходить смешанные патрули Конохи. Пусть они вряд ли поймали бы его, работай он всерьёз: телепортация даёт слишком большое преимущество, — но вот скрыть своё присутствие вообще от Барьерного корпуса Конохи ему бы не удалось.       В голову лезут воспоминания о том, как они создавали барьерный корпус. О Макото — чуть ли не первом Хьюга, который решил, что за пределами кланового квартала интереснее. Об апатичном распитии чая с Инори и Шикару за очередной редакцией инструкций и патрульных маршрутов.       На языке — фантомный вкус чая, перебивающий привкус пыли и железистый запах крови. «Хризантема в осеннем саду», любимый сорт Инори…       Домой бы.

***

      Память не подводит. Осторожное прощупывание сменяется всё более жёсткими стычками, и одна из них выносится на подготовленную полянку с печатью. Следящий за ней клон тихо вызывает и тут же развеивает ещё одного теневика, передавая остальным информацию. Чакры у него остаётся немного, но так даже лучше: меньше шансов, что заметят.       Печать не заметят тем более. Дезактивированная, она не фонит чакрой, а символы спрятаны глубоко под землёй. Даже Хьюга не заметит, если не будет знать, что искать. Инузука могли бы насторожиться из-за чужого запаха — но им неоткуда взяться в драке сильнейших кланов. И сенсорный дар самого Тобирамы не сработает: он просто не знает ещё, что лёгкое подрагивание чакры и будто бы задвоение ощущений дают теневые клоны в зоне сенсорики.       Тобирама покрывает волосы краской, мажет кожу липким кленовым соком и втирает поверх пудру — теперь она не осыплется от неловкого движения. Хотелось бы только шрамы, но тогда намётанный глаз заметит разницу текстур и оттенков. Поэтому — всё лицо, и шею, и злосчастный нос. Воротник приходится оставить на острове, а привычную чёрную водолазку заменить потрёпанной рубахой, тоже заработанной у гражданских. Будет видно, что она с чужого плеча — зато не бросится в глаза случайный мазок пудры.       Тобирама зачем-то смотрится в воду — как будто не проверил свою маскировку заранее, ещё на клонах. У отражения слишком резкие скулы и узкий, совсем не учиховский подбородок. А вот глаза цвета шарингана, как однажды ляпнул Кагами. Глупый ребёнок.       И мысли глупые.       Затвержённая последовательность печатей — и он на месте удачливого клона. Тихо, без всплеска чакры — и этим он гордится не меньше, чем печатью переноса.       Он урождённый Сенджу, он старый урождённый Сенджу — и это значит, что чакры у него много. Тяжёлой, весомой чакры. Мощной.       Послушной.       Её хватит на то, чтобы утащить всех пятерых.       Он прячется, скрывая чакру, как скрывал бы её от доставучих Хьюга, и радуется, что никакие Инузука с их острым нюхом мимо не пробегали. Прячется от собственной сенсорики, благо клоны позволили натренировать даже такой странный навык.       Наблюдает, как Мадара с Хаширамой сцепляются — глаза в глаза, откровенно, слишком открыто. Катон сшибается с древесными стволами, широкий меч со звоном отбрасывает в сторону сюрикены — а эти двое, кажется, даже печати друг у друга не отслеживают. Только взгляд.       Неужели за все годы никто так этого и не заметил?       Хотя кому замечать было. Вокруг Мадары и Хаширамы мёртвая зона на перелёт куная — и, вообще-то, этого мало. Влезать в неё могут только двое, в которых не прилетит случайной техникой или отбитым оружием. Ни один этого не позволит.       Тобираме хочется рыбы, ещё горячей от искорок Райтона, и это совершенно несвоевременное желание.       Он выжидает нужный момент, чешет нос и активирует печать.       Резерв, пополненный развеявшимися клонами, снова проседает. Битва, уже набравшая было обороты, останавливается: сначала бойцы рефлекторно разрывают дистанцию, чтобы проморгаться от вспышки перемещения, потом лихорадочно пытаются понять, куда делись их сильнейшие бойцы.       Шуншин выносит Тобираму в центр сработавшей печати — и он роняет на не успевших толком опомниться бойцов пресс собственной чакры. Это даже не Ки — и потому пробирает сильнее. Ки знакомо, ему умеют противостоять…       Разливать чакру в пространстве, просто чтобы передать её ощущение, сейчас никому и в голову не придёт. Потому что ещё не было разношёрстных команд, которые надо как-то призвать к порядку, не было классов в Академии и переговоров, на которых Ки могли посчитать прямой угрозой.       Потому и давление чакры матёрого шиноби впечатляет — никто не подумает, что это специальный навык. Слишком бесполезный для боя, как и многое в Конохе…       Всем кажется, что это только пробившееся. То, что не удаётся и нет смысла удерживать. То, что только фоновым ощущением заставляет подобраться и крепче сжать кунай.       Этих нескольких секунд заминки Тобираме достаточно.       Он криво усмехается, обводит замерших шиноби взглядом, чуть задерживаясь им на Токе и Кейджи: им уже должно хватить ума и авторитета, чтобы не дать отрядам сорваться в бессмысленную погоню.       — Можете попробовать найти меня, — говорит Тобирама весомо, чуть ли не чакрой удерживая норовящую съехать с плеча рубашку. — Справитесь — получите своих глав обратно.       И уходит Хирайшином, пока никто не опомнился.