Глава 2

      Островок встречает тишиной. Ни раскалённых Катоном камней, ни выстреливающих из-под ног брусьев Мокутона.       Только четыре настороженных взгляда так и не сцепившихся между собой подростков.       Не сцепившихся, но готовых к бою.       Тобирама садится прямо на камни — риск, так сложнее отразить атаку, — отвечает на каждый взгляд.       — Привет, — говорит он.       Просто — ну что ещё сказать? Стучаться в чужие сердца словами — это к Хашираме, не к нему. Это ани-чан умеет загадочным образом понимать чужое настроение чуть ли не по высунутой из-под одеяла пятке. Сам Тобирама может логически обосновать, почему сражаться между собой после чужой техники телепортации глупо — но совершенно не уверен, что дело именно в этом.       — Можете не стесняться, — он приглашающе обводит рукой островок. — Ничего нового я ещё лет двадцать не увижу.       И снова чешет обгоревший нос.       — Издеваешься? — что неожиданно, первым в диалог вступает Мадара.       Голос Учихи уже приобрёл знакомую хрипотцу, но внимание Тобирамы цепляется даже не за это, а то, что Мадара подшагнул вперёд. Совсем немного, но достаточно, чтобы откровенно задвинуть за спину Изуну и неявно перекрыть вектор атаки в сторону обоих Сенджу.       Это… странно. Неужели Демон Учиха был — таким?       Тобирама — нет, пожалуй, сейчас ещё Торью — тоже замечает. Хмурится, но не спешит сменить позицию: пусть лучше Учиха первым прощупает неизвестного противника. Изуна явно готов прикрывать брата — хоть от Тобирамы, хоть от обоих Сенджу.       Хаширама…       Улыбается и делает шаг вперёд, ломая Мадаре всю выверенную схему.       — Привет! А ты кто?       Весь такой солнечный, яркий, с широко распахнутыми глазами — ни дать ни взять радостный лопоухий щенок, которого ещё не начали натаскивать на серьёзную дичь. Или гражданский котёнок, из тех, что умеют только мурчать и не окажутся серьёзным противником.       Глупо: это же Хаширама, один из сильнейших бойцов Сенджу, — но образ так ярок, что Тобирама не может отделаться от воображаемых пушистых ушей над каштановыми волосами.       Торью дёргается — не то поймать старшего брата за шкирку, не то прикрыть ему спину. Но он слишком далеко и потому не может успеть.       За шкирку Хашираму ловит Мадара.       — Совсем рехнулся?! — шипит Учиха сквозь зубы, как рассерженный кот.       Хаширама моргает, недоуменно ставит брови домиком: мол, ты чего, всё же в порядке! Мадара снова шипит, да так выразительно, что только плюхи когтистой лапкой для донесения чужой дурости не хватает.       Тобирама мысленно добавляет кошачьи уши Учихе тоже. Пару секунд любуется нарисованной воображением картиной, фыркает. Мадара и Хаширама. Всегда такими были. Где были его глаза в четырнадцать? Где они были позднее? Где они были до того момента, как Мадара остановил кунай, летящий в живот Хашираме?       Фырканья оказывается достаточно, чтобы взгляды снова скрестились на нём. Тобирама показательно потягивается — и прямо сидя, не меняя позы, уходит в Хирайшин.       Выдернуть ани-чана из рук Учихи и отскочить на безопасное расстояние удаётся прежде, чем остальные успевают среагировать. Удивительно, какой Хаширама лёгкий в свои шестнадцать.       И ведь не дёргается почему-то, не пытается сложить печати или хотя бы просто вырваться. Смотрит внимательно, только что руки на груди не скрестил — и выражение лица точь-в-точь, как во время очередной выволочки от отца. Тобирама взрыкивает сквозь зубы и хорошенько встряхивает этого балбеса.       Не как Буцума, нет. Как негодующий Тобирама Сенджу накосячившего ученика.       — Не смей быть таким безрассудным, ты! Особенно лезть на рожон, если ничего толком не знаешь! Особенно использовать слепленные на коленке техники с самопожертвованием! Сколько бы тебе ни осталось — не смей!       Дёрнувшиеся было Учихи и Торью напряжённо замирают, опасаясь спровоцировать. Хаширама обвисает, словно и впрямь кот, взятый за шкирку — но в нём пока что слишком мало веса, чтобы это действительно сработало. А взгляд внимательный, пристальный — и в нём ни капли раскаяния за своё глупое поведение. Тобирама снова взрыкивает и трясёт, трясёт брата так, будто надеется, что у него в голове мозги перетряхнутся и встанут каким-нибудь более удачным образом.       В какой-то момент Хаширама изворачивается прямо в воздухе, упирается пяткой в колено Тобирамы — ведь мог же так сразу, засранец! — и с силой мажет пальцами по лицу, стирая пудру.       — Но ведь эта техника сработала? Раз ты здесь.       Полоска шрама обличающе алеет: ани-чан прицельно смазал, то-то так внимательно всматривался. Тобирама гневно фыркает, прямо рукавом стирает остатки грима — рубашку не жалко, а нос чешется нестерпимо.       — Зато ты — нет! Неужели так сложно хотя бы иногда не совать голову в пасть Шинигами? Не пытаться тащить за всех, как будто тебе больше всего надо?!       Тобирама гневно взмахивает руками, поддёргивает съехавший воротник рубашки, слишком просторной для его поджарой тушки. Хаширама пожимает плечами и изображает бровями что-то такое сложносочинённое, зато влёт читаемое: ну, да, мне больше всех надо, а что поделать, если остальным нет?       Тобирама снова рычит и пытается поймать паршивца за шкирку, но теперь Хаширама самым наглым образом уворачивается, хотя Тобирама ловит его вполне всерьёз. Ещё бы в лоб заявил, что минуту назад специально попался, чтобы разглядеть «незнакомца» повнимательнее!       Выпороть бы его, так ведь не дастся, паразит мелкий.       — Никогда такого не твори, понятно! И письма мои не читай! Не для того прятали!       Попытка отвлечь Хашираму тоже не срабатывает: тот снова уворачивается и только что язык не показывает.       — Теперь обязательно буду, отото!       Торью выдыхает — слишком резко — закусывает губу. В четырнадцать он того письма стыдился невероятно.       — Отото?! — Изуне не до странных вздохов со стороны Торью, Изуна потрясённо таращится на Тобираму активированным шаринганом.       Не пробуя поймать в гендзюцу — скорей, рефлекторно попытавшись его скинуть. Но активированный шаринган только отсыпает Учихе доказательств невероятного заявления. Шрамы что — ерунда. Но черты лица, разрез глаз, линия подбородка… Мимические морщины, наконец — каких-то в четырнадцать ещё нет, но другие позволяют додзюцу воспроизвести любимые гримасы Торью на лице этого… старикана.       Тобирама гневно фыркает, скрещивает руки на груди. Буравит ни капельки не устыдившегося ани-чана осуждающим взглядом.       — Ты ведь специально перенёс нас четверых? — Хашираму суровые взгляды нисколько не впечатляют. Он и Буцуму сопливым пацаном не боялся, с чего ему изменять своим привычкам.       — А кого ещё? — Тобирама вздёргивает бровь привычным жестом, свойственным ему лет с пяти. — Больше идиотов мирный договор заключать не водится.       — Мирный договор? — голос Изуны даёт петуха.       Тобирама ловит его взгляд, смотрит прямо в шаринган. Они с восьми катаной к катане, оба уже сейчас могут накатать толстенный свиток друг про друга: привычки, любимые приёмы, жесты, мимика. Только глаза в глаза, как старшие, никогда не смотрели. Учихам в глаза вообще не смотрят.       До Конохи — не смотрели.       Изуна дёргается — слишком непривычно, неправильно! — уводит взгляд в сторону. Смотрит искоса, но додзюцу не гасит.       Мадара напротив, сверлит взглядом, но шаринган не активирует. Вот это — Тобирама? Вечно бледная и мрачная мелочь за плечом Хаширамы? От которого лишнего слова не дождёшься, не то что взгляда прямо в шаринган. Это на чём он мог так вырасти? И настолько обнаглеть: уволочь сильнейших бойцов клана прямо посреди битвы, чтобы поговорить, даже Хаширама не додумался бы. Мадара несколько раз пробует скинуть несуществующее гендзюцу, убеждается, что второй Тобирама никуда не исчезает. И выдаёт, позволив языку быть быстрее мысли:       — Так теперь ты сильнее брата? Тогда я буду драться с тобой!       С Хаширамой же срабатывало, ну.       Тобирама-старик протяжно выдыхает и явно привычным жестом сжимает переносицу.       — Котёнок, — устало, как будто его каждый день на поединки вызывают и всё Учихи, — я старый шиноби, мне давно пора накрыться цветочками ани-чана в могилке. Тебе до подраться со мной лет двадцать — и тогда с такой старой развалиной уже тебе будет не интересно.       Мадара обиженно раздувается: ни дать ни взять кот, взъерошившийся перед дракой! — но Хаширама обрывает возможную перепалку коротким жестом.       Он больше не улыбается — зато окутан ощущением присутствия и пугающе похож на Шодай.       — Обойдёшься пока без цветочков, — отрывисто, погрякивая словами, как бесплодным щебнем. — Предпочту, знаешь ли, старую развалину роскошной клумбе.       — Уж постарайся дожить до этих знаменательных времен, — огрызается Тобирама. — Я, представляешь ли, тоже.       — Расскажи, что это была за техника. — Хаширама сейчас чаща, глухая, непролазная, способная похоронить в себе не один отряд. — И почему я посчитал, что она необходима.       У Тобирамы раздраженно дёргается бровь, он щурит глаза и шипит мысленно:       «Есть, Хокаге-сама, слушаюсь, Хокаге-сама, что ж вы из печати-то не вылезли, Хокаге-сама?»       Но вслух молчит. Только на секунду прикрывает глаза, запирая бушующие чувства. Рассказать? Расскажет, куда он денется.       — Когда нам было двадцать четыре, мне удалось подловить Изуну на удар. Ты пытался в очередной раз предложить перемирие — но это посчитали уловкой. Через несколько дней Мадара вернулся с глазами брата и желанием убить всё, что имеет мон Сенджу на одежде, — кривая усмешка. — Правда, в итоге всё-таки не дал тебе зарезаться в доказательство мирных намерений. И даже мир вы всё-таки заключили. Только… никто не знал, что такое мир. И как с ним справляться. Мадара всё-таки ушёл из Деревни, а когда вернулся... — Тобирама оборвал себя, дёрнул углом рта. — Остановить его ты смог. Но и себя вместе с ним мысленно похоронил.       Перед глазами небо, рассечённое, разорванное хвостами биджу. В памяти Хаширама, так и не вернувшийся полностью из Долины Завершения.       — Но у нас было пятнадцать лет. Этого хватило, чтобы наделать ошибок. Но этого же и хватило, чтобы понять. Ты отправил меня сюда, чтобы исправить их. И достать договор, который написал недавно. Он, конечно, наивный ещё и многого не учитывает — но мирный.       Тобирама перекатывается с носка на пятку, поправляет снова съехавшую рубашку.       — Тебя послушать, так Сенджу совсем победили, — Изуна вроде бы хорохорится, но дрожание в чакре выдаёт. Не злится, прощупывает.       — Мадара поставил вопрос ребром, — Тобирама дёргает плечом. — Либо Хаширама тоже лишится младшего брата, либо сам себя выпотрошит. Отгадай, что выбрал ани-чан?       — Судя по тому, что ты стоишь здесь — не твою смерть.       Хаширама молчит, и лицо его безмятежно, как густые кроны леса Сенджу. А засада там или просто ветер листву шевелит — как знать. Только взгляд держит Тобираму — юного, нынешнего — держит, не отпуская, скользя за каждым движением, спрашивая…       Торью чуть розовеет ушами и всё же кивает. Да, о мире думал не только ани-чан. И тот-самый-договор-под-татами действительно существует.       И… раз Учиха действительно готовы сотрудничать… его можно и показать.       Потому что после этого внезапного перемещения Учиха не просто не атаковали — они готовы были сражаться вместе. Даже… прикрывать.       — Рыбы хотите? — прерывает затянувшееся молчание Тобирама-старший. — Могу на всех не только наловить, но и пожарить.       — Хотим! — тут же расцветает радостной улыбкой Хаширама.       Изуна смотрит на него почти обиженно: какая рыба, когда тут такое?! Хаширама корчит рожицу и слегка закатывает глаза, как бы говоря: да хоть какое, пожрать надо, пока брюхо к спине не прилипло. Мадара вздыхает с подозрительно знакомыми нотками, словно вопрошая у мироздания, как клан Сенджу ещё не развалился с таким главой и почему этого балбеса никто не грохнул.       — Надеюсь, ты сможешь нас вернуть? — хмурый зырк из-под гривы лохматых волос был эталонно-учиховским. — Иначе мы затрахаемся доказывать, что это именно мы, не под техниками контроля и главами нужно оставить нас.       Тобирама невольно хмыкает. Милый юноша Кагами, нетипично спокойный и рассудительный для красноглазого клана, обогатил его жизнь знанием, что хмурый Учиха как раз таки безопасен. Хмурый Учиха готов воспринимать информацию и даже действовать в соответствии с ней, а не с её творческой переработкой. Напрягаться стоит, когда очередное лохматое отродье вдохновенно сверкает глазами или одержимо хихикает себе под нос.       К тому, какими упоротыми могут быть пьяные Учихи, война Тобираму как-то не подготовила.       — Печать всё ещё рабочая, — Тобирама широким взмахом обводит чуть ли не половину островка. — Если не устроите здесь разборок с изменением ландшафта, мне не придётся делать новую.       Мадара фыркает, скрещивает руки на груди и напыживается: точь-в-точь кот, который изо всех сил делает вид, что ни капельки не заинтересован вот в той рыбёшке и ни за что не даст себя погладить, пока ест. Тобирама снова хмыкает, подбирает с земли щиток. Невольно обводит пальцами выгравированный на нём символ Конохи. Берётся за воротник.       Задумчиво смотрит на четвёрку подростков, вспоминает ненормальную тягу своих учеников к этому самому воротнику — и решает, что надёжнее будет его вообще убрать из зоны доступа чересчур любопытной молодёжи. В том, что они таки попытаются залезть в его вещи, Тобирама не сомневается ни капли. Вопрос только в том, кто первый доберётся: его подростковая версия в поисках улик или любопытно поблёскивающий глазами Изуна.       Хирайшин на верхушку облюбованного дерева, спрятать воротник между ветвями, вернуться. Наткнуться на озадаченные взгляды.       — Испортите — будете добывать ужин сами, — подросткам достаётся суровый взгляд из разряда «кто снова накосячил в отчётах».       — Э? — недоуменно хлопает глазами Хаширама.       — Я предупредил.       Сандалии и рубашка ложатся поверх щитка, а Тобирама рыбкой скользит в воду. Мадара провожает его взглядом, оценивает, как естественно Сенджу подхватила волна и на какое расстояние от берега прокатила. Привычно прикидывает возможный уровень техник Суйтона — получается серьёзно, даже по меркам матёрых Сенджу.       — И что это было? — оскорбленно надувается Изуна.       — Может, там печать в воротнике, — пожимает плечами Торью.       Он уже запустил руки в оставленную кучку одежды: раз он-старший спрятал только воротник, значит, остальное смотреть не только можно, но и безопасно.       — Не боишься остаться без ужина? — выгибает бровь Мадара.       — Рыбу я могу и сам поймать, — хмыкает младший Сенджу, сосредоточенно прощупывая швы водолазки.       Не то чтобы он всерьёз собирался пробовать щиток на излом или поджигать подошву сандалий — но было интересно. Облегающая тёмная кофта, которую он-старший почему-то не надел на вылазку — крой вроде бы знакомый, но всё же чуть иной. Ткань со знакомыми потёртостями — доспех поверх этой водолазки всё же надевали, но редко, иначе потёртости были бы сильнее. Отполированный металл налобника, не выщербленный ударами и не перекалённый чужими техниками. Это выглядело странно — сейчас.       Это вполне сочеталось с телом Тобирамы-который-старше. Где поверх мышц завелась какая-никакая жировая прослойка, шрамы были залечены до едва заметного состояния, да и состояние волос даже через краску заметно. Не бывает таких волос у шиноби, которому приходится постоянно выкладываться по чакре если не до предела, то близко к нему.       — И вообще, формально это моя одежда, — добавляет Тобирама, прощупывая уже рубашку.       Та оказалась не интересной — явно с чужого плеча, и похоже, что уже из этого времени, прихваченная чисто ради миссии. А вот сандалии…       — Ты действительно разрабатывал мирный договор? — снова подаёт голос Мадара.       — Вообще-то, это с самого начала была его идея, — улыбается Хаширама. — Давно, ещё до реки.       — А ты в эту идею вцепился мёртвой хваткой, — морщится Тобирама.       — И ты сам признал, что в конце концов она сработала, — Хаширама только что язык брату не показывает.       Мадара дёргает плечом, то ли соглашаясь с Хаширамой, то ли выражая сомнение, и продолжает буравить младшего Сенджу взглядом. Хаширама был пусть не всегда понятным, но знакомым. Тобирама… если судить по его взрослой версии, Тобирама оказался той ещё шкатулкой с секретами. И Учиха не мог поручиться, что содержимое этой шкатулки не удивит его неприятно-смертельно.       Как, если судить по словам странного пришельца, десять лет спустя удивило Изуну.       Изуну, который сейчас перекатывается за спиной старшего брата с пятки на носок, пытаясь унять волнение. Это Мадаре не привыкать разговаривать с Сенджу, а не пытаться их прикончить. У него же рука так и тянулась к кунаю, а чакра покалывала глаза на грани активации шарингана. Столько лет вражды, столько смертей между — и поверить, что глава клана Сенджу говорит про мир вот так просто и без подвоха?       Останавливало даже не то, что Мадара когда-то с этим самым Сенджу вроде как подружился. Мало ли, что было когда-то. Война меняет людей, и дружба легко превращается в ненависть, а отчаяние — в силу. Только вот старый, матёрый шиноби, утащивший их из битвы, не натягивался на изученного до каждого волоска вечного противника. Не ложился, не стыковался, как меч с не подходящими ему ножнами.       И в то же время был Сенджу.       Более того, тем самым Сенджу.       Который на полном серьёзе назвал Мадару — это Мадару-то! — котёнком и не боялся смотреть в шаринган. Который тряс за шкирку собственного брата, но не спешил убрать ни одного из братьев Учиха. А ведь мог бы — как минимум, выдернуть из боя только их двоих, оставить отряд без противовеса Хашираме… Мог, но не сделал.       Неправильно. Нелогично.       Если только не считать, что слова про мир — правда.       Тобирама-юный заканчивает исследовать одежду, складывает её аккуратной стопочкой.       — Поищем что-нибудь кроме рыбы? Или начнём с оружия?       — Оружия? — недоуменно хмурится Изуна.       — Ты же не думаешь, что я отгрохал печать переноса на весь остров, но не смог добыть хотя бы пару кунаев? — лицо Торью выражает некоторое сомнение в разумности отдельно взятого Учихи.       — Но здесь ничего нет, — резонно замечает Мадара.       — Здесь и воротника нет, — Сенджу как-то так глянул из-под полуприкрытых глаз, что Изуне захотелось ущипнуть себя.       Эта вечно хмурая рожа что, их подначивает? Прямо… прямо думает, что они поведутся на такую слабенькую зацепку и оставят целых трёх Сенджу вообще без присмотра? Пытаясь найти что-то, чего на острове может и вообще не быть?       — Предлагаю поискать еду, а если в процессе найдём и оружие — тогда и посмотрим, — примирительно предлагает Хаширама.       Изуна фыркает под нос, Мадара закатывает глаза — до отвращения привычно, словно и не прошло столько лет между той засадой на пограничной речке и сегодняшним днём. Торью задумчиво постукивает пальцем по подбородку, прикидывая, что съедобного может расти или водиться в таком климате. Всё же на островке хватает растительности, наверняка должны быть и птицы, и змеи, а то и мелкие зверьки.       Островок оказался небольшим: шиноби за час обойти хоть вдоль и поперёк, хоть по окружности берега. Потому и живность, которую удалось найти, была или слишком мелкой, или сомнительно съедобной. В крайнем случае Торью бы рискнул приготовить явно ядовитую змею, рассчитывая на то, что ани-чан если что откачает, но им пока голодное истощение не грозило. Да и Хашираме повезло больше: на островке нашлись и какие-то пряные травы, и сладковато-крахмальные коренья. Правда, Торью подозревал, что брат всё-таки подрастил найденные клубни Мокутоном — иначе почему бы Учихи, как ни старались, не обнаружили ни единого корневища приличных размеров?       Собирал их обратно уже вкусный запах жареной рыбы.       Тобирама-старший нашёлся на берегу. Он так и сидел в одних штанах, обсыхая под нежаркими лучами закатного солнца. Горка выпотрошенной рыбы заставляла заподозрить, что как минимум один нож они всё же не заметили, а искорки Райтона на пальцах — что этот извращенец и разделывать рыбу мог какими-нибудь техниками.       — О, травы, — мгновенно опознал он пучок в руках Хаширамы. — Тащи сюда, начиним рыбу.       Хаширама без возражений подхватил выпотрошенные тушки, привычно оборачивая их ароматными листьями и закладывая коренья внутрь. Запахи стали ещё вкуснее и теперь заставляли непроизвольно сглатывать слюну.       — Это тренировка на контроль? — наконец не выдержал Изуна.       — Это чтобы рыбу сырой не жрать, — коротко хмыкнул Тобирама.       — А костёр?       — Лень, — пожатие плечами.       Это вальяжное, расслабленное «лень» настолько не налезало на юного Тобираму, что Изуна непроизвольно сверкнул шаринганом. Ну серьёзно, он был уверен, что этот Сенджу даже отливает с выражением хмурой сосредоточенности. И подозрениями, что это Учихи подстроили такую неприятную особенность организма. А тут — лень!       Это какой уровень сродства со стихией надо иметь, чтобы пожарить рыбу молнией было проще, чем костёр развести? Изуна, конечно, ни за что не признался бы, но сам он при подобной попытке получил бы только головёшки.       Или это тоже — тот самый мир? В котором не надо выплёскивать чакру в полную силу и наращивать мощность техник во имя их убийственности?       Учиха передёрнул плечами, отгоняя представленную картину, где нельзя бить техниками в полную силу, сдвинулся ближе к брату. Это вот всё он виноват! Не дружил бы со всякими малахольными Сенджу — не сидели бы они сейчас невесть где, уплетая рыбу, которую жарили эти самые Сенджу.       Вкусную, кстати, рыбу…       Хаширама со своей порцией расправился первым и теперь таращился на торс старше-младшего брата. Открыто так, демонстративно — того и гляди, полезет щупать.       — Что? — не выдержал наконец Тобирама.       — Интересно же, — невпопад ответил Хаширама.       — Результаты тренировок или старания Изуны поглубже да поинтересней засунуть в меня катану? — фыркнул Сенджу-старший.       — Скорее, лечение. Хороший шрам, но не могу понять, чем его так сгладило.       — Твоими талантами, которыми я всё ещё живой, — хмыкнул Тобирама невесело. — Даже старше отца уже.       Короткий взгляд в сторону Мадары — слушай, Учиха, слушай и запоминай. Меня ани-чан не раз с того света вытащил. Может, и твоего брата вытащит, если вы ему дадите.       Тобирама потёр шрам, вспоминая осунувшегося Хашираму и месяц питания бульонами. Да, кажется, сейчас ани-чан ещё не так хорош в медицине: сражения, обучение как наследника, документы и снова сражения оставляли не так уж много времени на что-то ещё, а кто же позволит одному из сильнейших бойцов клана сидеть в лазарете. Потом жизнь заставит освоить и эти навыки…       — Цуна хочет быть ирьёнином, как ты, — сорвалось с языка.       И рука потянулась растрепать волосы — так, как он научился намного позже, уже с учениками. Учениками, которые остались дома. В Конохе, до которой двадцать лет ожесточённого труда. Вместе с маленькой химе Цунаде, соратниками, проблемами и делом всей его жизни.       Думать об оставшихся там делах и проблемах было легче, чем о том, что домой ему не вернуться.       — Цуна — это ученица? — осторожно предположил Хаширама.       — Внучка, — невольно улыбнулся Тобирама. — Страшно избалованная маленькая химе. Она всё ещё не брала в руки кунай. А ещё у неё твоя улыбка, ани-чан. И ты учил её играть на деньги… она тебя обыгрывает, кстати.       Лицо у Хаширамы сделалось презабавное: растерянное, ошарашенное и опасливое. Он и о детях пока что даже не думал, а тут аж внучка. Которая обыгрывает его на деньги. Вместо того, чтобы учиться обращению с оружием.       Конечно, у Цуны ещё всё впереди — не так уж изменились времена, чтобы она смогла вовсе не быть куноичи. Но всё-таки внучка была для Тобирамы тем радостным и светлым, о чём они с братьями мечтали в детстве. Словно зримое свидетельство — что-то у них получилось.       — Всегда знал, что ты придурок, но чтобы ребёнку проигрывать, — закатил глаза Мадара.       — Это дитя однажды шантажировало меня, чтобы заставить потанцевать с ней на фестивале, — с нескрываемой гордостью похвастался Тобирама. — Успешно.       — Потому что ты поддавался? — Учиха скептически выгнул бровь.       А вот Хаширама…       — Ты скучаешь по ней? — тихо, будто двигаясь по болоту наощупь. — И по остальным тоже. По всему… Селению?       Тобирама замер. Эта мысль должна была казаться глупой, но... Он скучал. И не понимал, насколько в него вросла Коноха, пока не лишился её. Люди и кланы, сотни проблем, с которыми они до того не сталкивались, и тысячи решений, о которых раньше не знали. Легендарные шиноби, пуще всякого противника замученные заказчиками — которые вот непременно, обязательно хотят, чтобы их вопросом занимался сам Сарутоби Саске, раз уж Шиноби но Ками никак не может. Ученики, безудержно хвастающиеся, что сам Тобирама-сама! И Шодай тоже приходил! А потом жалобно тянущие «сенсе-ей», не в силах побороть очередную задачку, и будь у них пушистые ушки — прижали бы их к волосам, как те ещё котята. Семья, в которой Цуна рисует джемом шрамы на щеках, чтобы походить на деда, ани-чан в бурных сражениях с документами путает волосы так, как Мадаре и не снилось, а неземная Мито улыбается поверх веера — и Тобирама сходил бы с ней на чай с Шинигами, просто так, за компанию.       Друзья — кто бы мог подумать, что он действительно сможет назвать так Яманаку и Нара, знакомство с которыми началось с вежливой ругани по поводу административного аппарата и распределения миссий. И лисицу-Каору из тех самых Курама, которую даже свои, кажется, временами считали нечистью. Уж больно регулярно она предлагала напакостить или пошутить — и ещё чаще подшучивала над окружающими сама. Чего стоит только её идея с тайничками, про которые она сама же слухи и пустила. Это те, кто с Каору знаком, заподозрят подвох — а кто из молодёжи всерьёз ведь искать станет.       Да что там, Тобирама скучал даже по котам, вечно вьющимся вокруг палатки Хотару-сан. И по самой старушке, которая даже шиноби не была — одна из многих гражданских, которую война сорвала из родных мест и закинула в Хи но Куни. Просто немолодая женщина, которой Тобирама когда-то помог с установкой палатки и не отказался от лепёшки с мясом в благодарность. Непривычной на вкус: в клане Сенджу их готовили совсем не так. Но почему-то именно эти лепешки стали для Тобирамы вкусом, связанным с Конохой.       Вкусом, который во время войны ему просто неоткуда было узнать.       — Да, — чуть сдавлено, пытаясь проглотить ком в горле. — Скучаю. Ты даже представить не можешь, какой получилась Коноха.       Острыми иголочками постепенно проступающей боли приходило понимание: так уже не будет. Даже если вернуться. Нужно будет хоронить Шодай, с которым уйдёт целая эпоха. Самому надевать шляпу Каге: он — сильнейший из своего поколения, не на Мито же сваливать! Узумаки и так взвалила на свои плечи биджу, не стоит добавлять ей ещё и Селение. И Цуна. Которой придётся как-то объяснять, что Хаширамы больше не будет.       Но, даже несмотря на всё это, Тобирама хотел вернуться. В место, которое было его домом. Туда, где жили дорогие ему люди.       В Коноху.       Хаширама протянул руку, положил на плечо совсем взрослым жестом. И улыбнулся так, как Шодай после Долины Завершения уже не умел.       — Значит, придётся строить её наугад. Но ведь один раз мы уже справились.       — Да. Коноха получилась хорошим домом, ани-чан, — Тобирама взъерошил шевелюру брата, как ерошил светлые волосы Цуны.       — Мы справимся, — уверенно, так уверенно, как можно только в шестнадцать. — И ты справишься. Сможешь… вернуться домой.       Тобирама тихо хмыкнул. Хорошо бы суметь в этот дом вернуться, не строя его заново двадцать лет. Впрочем… Хаширама создал свой ритуал за несколько часов. Тобирама же сейчас во времени не ограничен.       Вот только… Найти взглядом Мадару, попытаться разглядеть что-то в непроницаемой черноте глаз. Коноха ведь была и его мечтой. Так почему же он ушёл? Как мог вернуться, чтобы это всё разрушить?       И будет ли Мадара стремиться уничтожить дом, в котором живёт его младший брат?       Повернуть голову, поймать взгляд уже Изуны — напряжённого, готового если что прикрывать и вытаскивать брата.       — Выживи, — тихо попросил Тобирама у заклятого врага. — Хорошо?       Учиха нервно икнул, кивнул — словно через силу. Сенджу, который просит его выжить, в его мире был чем-то до сегодняшнего дня невозможным.       Особенно этот Сенджу.