Эпилог

      Тобирама медленно осознаёт себя.       Исписанные вязью печатей пол и стены рябят перед глазами, путаются, вызывают тошноту. Мысли рассеянные, раздробленные на множество осколков, — и тяжёлая, будто металлом налитая голова отказывается собирать эти осколки во что-то хотя бы отдаленно удобоваримое.       Он прикрывает глаза и ложится прямо на пол. Без пляшущих символов перед глазами легче, крошево мыслей в голове перестает мерзко хрустеть и выталкивает на поверхность что-то более-менее связное.       Он — Тобирама Сенджу.       Дальше.       Не связан. Не… ранен.       Дальше.       Находится здесь в одиночестве.       Вдох, выдох, повторить. Вдох, выдох — до тех пор, пока тошнота не уляжется, а в голове не прояснится ещё чуть-чуть.       Он здесь один, потому что этого требовала его техника… нет, ритуал. Он концентрируется на этом понятии, собирает его из кусочков, как диковинную мозаику.       Ритуал.       Перемещение во времени.       Точнее, возвращение — он должен был вернуться из прошлого в настоящее. Это… последствия? Он что-то неправильно рассчитал? Или так и должно быть — с учётом времени, прошедшего от момента его прыжка из прошлого?       Сенджу медленно дышит на счёт и после двухсотого выдоха рискует приоткрыть глаза. Стены и вязь фуин на них не пытаются плясать, но всё ещё слегка смазываются. Ему нужно что-то более близкое, на чём можно будет сконцентрироваться. Тобирама поднимает руки, с облегчением убеждается, что зрение у него всё-таки в порядке. Зависает на чувстве смутной неправильности. Это его руки, совершенно точно — все знакомые мозоли на месте, и пятнышко от чернил, и под самый корень срезанные ногти — чтобы не цеплялись за воротник…       Не хватает… шрама? Тобирама хмурится. Ему не нравится это ощущение неуверенности. Он привык к кристальной ясности сознания, к упорядоченности мыслей и отточенности формулировок.       Поэтому размазанное «вроде бы должен быть шрам, но я не могу сказать, от чего и когда полученный» его почти бесит.       Мир окончательно утверждается перед глазами, и Тобирама пробует встать. Наконец получается понять, на что похоже его состояние. Не отравление, нет, и не психоактивные вещества. Такая мешанина в голове бывает, если развеять много теневых клонов разом после напряжённого мозгового штурма.       До такой степени информационного перегруза Тобирама себя не доводил — но состояние и впрямь похоже. А знакомые проблемы он умеет решать.       Сенджу оглядывается: он в лаборатории. Круг переноса, оставшийся с той истории двадцать лет назад, стол под светильником, шкафы по стенам, свитки на полках... Всё верно, ритуал перемещает во времени, но не в пространстве: в прошлый раз он оказался на скале, потому что их с Хаширамой дома на том месте не существовало. Сейчас он уходил из другого места, так что должен был очнуться в нём же…       Стоп.       Пещера, может, сохранилась не тронутой — но его лаборатория точно была в другом месте. Если он вернулся именно в тогда, из когда уходил — некому было принести сюда свитки, поставить столы и Дотоном создать полки прямо в скале.       А главное, эти свитки не могли быть знакомыми лично ему.       Тобирама выдохнул — протяжно, через рот, концентрируясь на движении воздуха. Какие… какие неправильности тут ещё есть?       Он Тобирама Сенджу. Принято.       У него должен быть шрам на запястье. От… от куная Изуны? Образ Учихи в памяти дробится и собирается снова, смешивается, путается. Тобирама прикрывает глаза, пережидая острый укол боли в висках.       Шрам — неправильность.       Изуна — неправильность и неопределённость. Изуна с катаной, сонный Изуна с растрёпанным хвостом, Изуна с высокомерным лицом уклоняющийся от кунаев в облаке пара из-за столкнувшихся техник и насмешливо скалящий зубы в дурацкой угрозе покусать: картинки-образы наслаиваются друг на друга, рассыпаются крошевом. Не дают понять, какая же правильная.       Лаборатория — тоже неправильность. Это его лаборатория, он уверен — но также уверен и в том, что не создавал её. Не исписывал стены формулами, не сортировал свитки по содержанию и соавторству. Вообще не вёл совместных исследований: слишком рискованно, слишком многое пришлось бы раскрывать и объяснять, слишком глубокое доверие нужно…       Хотя Мито да, Мито бы он доверился — даже настолько. И Хашираме. Ани-чан не со всем согласился бы, но поддержал бы даже в том, что не до конца понял…       Неправильность, неправильность, неправильность!       Он всегда вёл исследования в одиночку!       Тобирама опёрся на стол, прикрыл глаза. Сложил ладони в печать концентрации, прервал ток чакры и тут же прогнал её по телу резкой, колючей волной. Он умел стряхивать с себя гендзюцу, прекрасно разбирался в том, как противостоять ментальным техникам и отличать наведённые воспоминания от настоящих.       Только вот месиво в голове не было ни гендзюцу, ни ментальной техникой.       Больше всего… больше всего это было похоже, будто настоящие воспоминания навели поверх ложной памяти.       Пальцы обвели контуры шрама на животе — по крайней мере, его расположение и размер не вызывали пляшущей раздробленности мыслей. Шрам был, как и должен был быть, там, где должен был быть. Хорошо залеченный стараниями и мастерством ани-чана…       Словно в ответ на касание, желудок голодно заурчал. Тобирама уставился на предателя недоуменным даже взглядом: чувство голода чувством голода, но такое откровенное звуковое сопровождение? Этак можно любую засаду провалить!       Живот буркнул снова, будто бы даже жалобно. Сенджу тряхнул головой, прислушался к собственным ощущениям. Признаков истощения не наблюдается, чакра вырабатывается — значит, с едой можно погодить.       Сначала всё-таки понять, что происходит.       Шаг, другой — ноги привычно встают между неровностями, которые из какого-то странного упрямства так никто и не сгладил техниками Дотона. Перешагнуть через простенькую ловушку под иллюзией: не столько остановить, сколько оставить улики чужого присутствия. В тайнике за фуин — законченные проекты, на полках — те, которые в процессе или требуют доработок. С цветной полосой по краю — совместные.       Неправильность, неправильность, неправильность.       Фуин на стенах — далеко не только те, которые нужны были для обратного ритуала.       Далеко не все даже написаны его рукой. Размашистые, ползущие символы — ани-чан. Выверенные до волоска — Учихи, биджу их знает, который из, они почерк друг у друга копируют. Чёткие, изящные даже завитки — Мито.       Мито? Учихи?!       Тобирама сглотнул, пока ещё даже не укладывая в голове, а пытаясь хотя бы представить Узумаки за одним столом с Мадарой. Насмешливо прищурившую глаза, прячущую пол-лица за чашкой или веером, запечатывающую бушующий Катон чуть ли не щелчком пальцев…       Наконец увидел на этом самом столе раскатанный свиток, прижатый кунаем.       «Привет. Не уверен, как именно нас смешает и смогу ли я — мы — сразу вспомнить последние дни или даже годы.       Во-первых, всё хорошо. Ты — я — в Конохе. Я передал управление проектами текущим главам отделов и нагрузил брата. Каору грозила стрясти с нас гулянку с алкоголем и настольными играми в обмен на такой произвол. Готовься, она всерьёз намерена обжулить Учих.       Во-вторых, ученики на миссии. Я послал их подальше в сопровождение феодалу. С ними Макото, он присмотрит во все бьякуганы.       В-третьих, как закончишь приходить в себя, перемещайся домой. Специфику метки я записал. Тебя ждут.       В-четвёртых… мы доработали ритуал. При всём уважении к ани-чану, он сляпал его на коленке и многое не учел. Существование двух веток реальности одновременно было возможно — но неустойчиво. Поэтому мы смешали их. Я из нового будущего отправился в прошлое так же, как и ты. Нас должно было смешать ещё тогда — после того, как память уляжется, ты наверняка найдёшь отличия. Вычленишь то, чего только у тебя не было.       Ты можешь думать, что это было напрасным риском, что мы без спроса уничтожили твоё прошлое и выдрали тебя в своё будущее… Не было. Чтобы изменения смогли существовать, цена за них должна быть уплачена. Этого мы переиграть не смогли.       Зато оказалось возможным изменить цену.       Я не вернусь из прыжка и не проживу своё будущее. Ты получишь мою память за эти годы, но твоё прошлое станет не-бывшим. Здесь, сейчас, нет Сенджу-в-прошлое-которого-никто-не-приходил и Торью-после-ритуала.       Есть только Тобирама из Конохагакуре но Сато.       Ты справился.       И ты дома.»       Стеклянное крошево в голове снова перемешивается и начинает собираться: стремительно, пугающе, как будто нужно было лишь прекратить сопротивляться накатываюшим волнам очередной неправильности.       Глупый, глупый, отчаянный мальчишка, пожертвовавший своё будущее, чтобы вытащить старого, битого жизнью шиноби — а остальные потакали. Которому пора цветами ани-чана в могилке накрыться, который был из другого времени, другой истории, которого не должно было быть здесь…       …Ему не придётся говорить Цуне, что Хаширамы больше нет.       Потому что ани-чан жив. Его не сожрёт проклятый ритуал, он не сломался после битвы с Мадарой — потому что битвы не было. И не будет: вздумай Мадара пафосно уйти из Конохи, его притащат обратно за шкирку, и не угадать, кто первым успеет. Изуна, ани-чан или сам Тобирама вместе с Мито, одинаково не выносящие, когда кто-то творит бессмысленную дурость.       Он… действительно справился?       Изуна, Мито, Мадара-угомони-свой-братский-комплекс — ничего этого не было у него из варианта до ритуала. Тобирама осторожно коснулся вороха образов и ассоциаций, собравшихся из крошева воспоминаний. Коснулся — и ухнул с головой.       Вот они — надо же, и впрямь вчетвером — пытаются восстановить ритуал. Вот приходят посланники из Тсучи но Куни — и в этот раз их не встречает раздражённый Мадара. У Конохи с Ивагакуре — союз, пусть не слишком прочный, но само его существование заставляет Кумо вести себя осторожнее. Вот Макото лается с Изуной — и после перебранки Учиха даже признаёт, что «этот Хьюга похож на адекватного». И Мито — такая юная, в глазах которой только-только начинают проступать первые искорки вечности. Мито, которой он совершенно искренне говорит, что сходил бы с ней на чай к Шинигами — просто так. Словно скальный клык среди бурунов взблёскивает осознание: этого не было раньше. Он не мог вспоминать чаепития с Мито, потому что в прошлом-до-ритуала их не было, Тобирама уважал супругу брата, но не был с ней близок. Значит, это были первые отблески смешанных воспоминаний и он не смог бы уйти не сюда уже тогда… взблёскивает и пропадает: это сейчас не так важно.       Тобирама позволяет себе скользить по искристо-дробному водовороту новой памяти — не концентрируясь на каждой детали, а пропуская через себя общий поток.       Учихи, покрывающие свитки и стены одинаково-каллиграфическим почерком, ани-чан, устало трущий глаза, но продолжающий выписывать расшифрованные элементы.       Мито, без которой они, скорее всего, не справились бы.       — Понимаешь, это не просто важно, — Тобирама-из-тогда устало трёт лицо ладонями. — Это вообще ключ ко всему. Нужно уйти именно в тот момент, когда ани-чан запустил первое перемещение. И оставить… маяк, что ли. Ориентир. Чтобы меня — нас? — из прошлого выбросило не просто в настоящее, а в то настоящее, которое «сейчас». Иначе мы только ещё больше всё запутаем.       — Но почему мы не можем дождаться тебя хотя бы здесь? — Изуна капризно кривит губы и супится, как маленький ребёнок.       — Потому что любой, присутствующий при ритуале, займёт место Хаширамы, запустившего его в первый раз, — сурово осаживает его Мито. — Чтобы плату взяли именно с Торью, он должен быть один.       — А чтобы её взяли по частям с каждой из версий меня, нам нужно вписаться во время до секунд, — заканчивает он сам.       Тобирама снова тяжело дышит — будто и впрямь вплавь выбирался из стремительной воронки воды. Хотя что ему водовороты: он мастер Суйтона, его и шторм заденет, только если он сам согласится. Просто это так… сильно, что почти больно.       Почти больно осознавать, насколько всё изменилось.       Насколько взвешенным и продуманным было решение Торью, которого он пару минут назад обозвал глупым мальчишкой — и с которым они, вообще-то, уже были ровесниками. С точностью до секунды.       Так остро было осознавать, на каком волоске всё висело.       И — как ему доверяли. Не в жесте отчаяния, а зная: он справится. Лучше, чем кто бы то ни было.       Тобирама находит на ощупь стул и просто дышит пару минут, пытаясь пережить этот шторм. Позволить ему побушевать, вычищая и поднимая со дна всякую противную муть, чтобы потом уйти с ней прочь.       Он дышит, постепенно разбирая накатывающие волна за волной эмоции. Радость, боль, счастье, горе, ненависть, любовь и преданность. Не запирая, как раньше, а позволяя прокатываться сквозь себя.       И постепенно водоворот отпускает.       Тобирама снова дышит глубоко, всей грудью. Голова больше не кружится.       Ещё надо будет разобрать воспоминания, аккуратно рассортировать их по полочкам. Выделить главное, может быть — отсортировать расхождения. Это привычная задача, разве что объём побольше, чем после теневых клонов. Но это будут уже не воспоминания двух разных людей. Он снова чувствует себя Тобирамой. Без деления на старика-из-будущего и мальчишку-из прошлого. Тобирамой из Конохагакуре но Сато.       Он окидывает взглядом лабораторию, наконец позволяя себе её узнавать. Обводит кончиками пальцев рисунок метки Хирайшина в конце письма. Это была очень долгая и тяжёлая миссия. Но они все — справились.       Тобирама прикрывает глаза и складывает печати Хирайшина. Нужная метка отзывается теплом на касание, и даже не будь записи — он бы ни с чем её не перепутал, как невозможно перепутать дыхание со взглядом. Искристый вихрь чакры обнимает его, словно руки старого друга, окутывает ощущением знакомо-незнакомого тепла.       Тобирама улыбается и открывает глаза.       Он дома.