1.

      Фортуна берёт его за руку, переплетая свои пальцы с его, шарнирными, и улыбается — одними лишь уголками губ и прищуренными глазами, но эта улыбка всё равно кажется самой светлой в жизни Кабукимоно.              Фортуна целует его, точно он настоящий, и Кабукимоно впервые себя таковым и ощущает.       — У людей на ладонях есть линии жизни, — почти что нараспев произносит Фортуна, разворачивая его руку гладкой ладонью кверху, — и пусть ты лишён её, но, как и у любого живого существа, у тебя всё ещё есть своя судьба.       — Судьба… — повторяет за ней Кабукимоно, моргая, точно пытаясь распробовать это слово на вкус, — но откуда она берётся? Кто её предопределяет? И правда ли… что у меня тоже она есть?       Фортуна мягко смеётся, проводит по ладони Кабукимоно, точно пытаясь нарисовать на коже линию жизни, и долго, отчего-то, молчит.       Кабукимоно слышал, что другие жители деревни звали её странной. Говорили, что та ещё дурочка — прогонять жалко, пропадёт же одна. Однажды Фортуна появилась в окрестностях, и с тех пор с вечной улыбкой наблюдает за течением жизни местных жителей, совершенно не вмешиваясь.       Кацураги по дороге в Татарасуну рассказал Кабукимоно о ней. Сказал, что они обязательно найдут общий язык, ведь её не зовут так же, как и его, лишь по той причине, что у неё есть имя. Странное, но для тех, кто принял с теплотой куклу, подобное уже не проблема.       Кабукимоно, совершенно незнакомый с людскими обычаями и устоями, не понимает, что не так с Фортуной; ему хватает того, что она улыбается, точно ей не противно, точно она хочет его касаться.       Даже если догадалась уже, кем он является.       — Судьбу прядут шелкопряды, — вновь заговорила Фортуна, подняв свои большие глаза на него, — фамильяры Архонта времени. Люди часто зовут её Божеством мгновений. Она доверяет своим фамильярам мгновения, которыми повелевает, и они ткут судьбоносный гобелен. Пусть я и сказала, что у каждого живого существа своя судьба, но на самом деле все судьбы связаны между собой, как тонкие ниточки, что, в итоге, составляют прекрасную картину. Многие думают, что мир будет существовать вечность, и значит, и шелкопряды будут вечно прясти, но…       Кабукимоно молчит, не зная, что ответить и не смея перебивать — рядом с Фортуной он сам себе казался несмышлённым мальчишкой, неспособным связать и два слова от смущения и собственного невежества.       Остальные люди говорят, что Фортуна болтает сплошные глупости. Кабукимоно эти глупости любит, веря, что доля правды в них обязана быть. Не может не верить, будучи настолько тесно связанным с божеством.       Люди слишком много болтают — к этой мысли ему ещё нужно будет прийти, но в беззаботном прошлом он никогда не чувствует себя ближе к небесам, чем в моменты, когда Фортуна подсаживается к нему теснее, почти до интимного, и наклоняется так, что Сказитель ощущает её горячее дыхание на своих дрогнувших губах:       — Достаточно ли это долго — вечность?       — Очнулся?       Сказитель раскрывает глаза, стараясь привыкнуть к темноте. Всё кукольное тело пульсирует от боли, но она не имеет значения — Сказитель упрямо садится на кушетке, точно с ним всё нормально. Слабость — непозволительная роскошь перед личным дьяволом.       Иль Дотторе стоит к нему спиной, перебирая свои склянки у стола. Перезвон стекла — успокаивающий обычно, ведь означающий, что они закончили, но отчего-то тревожный в этот раз.              Чем они занимались?              Голова гудит, и Сказитель аккуратно массирует виски, пытаясь отогнать непрошенные воспоминания, накатывающие каждый раз, стоит Иль Дотторе раскурочить — и собственноручно привести в порядок, — всё внутри.              Можно было бы сказать — раскурочить душу, но, ха-ха…              Откуда она у куклы?              Сказитель теряется в пространстве и времени, не осознаёт себя здесь и сейчас — кажется, словно он целую вечность ждёт, пока Иль Дотторе, наконец, обернётся, но на деле проходит не больше пары мгновений.       Секунд.       Часов.       Сколько времени?       Пахнет гнилью.       Кафель в лаборатории — холодный. Холодит голые ступни, которые Сказитель опускает на пол, чтобы попытаться встать, и перед глазами всё плывёт. Приходится жмуриться до боли, чтобы стены перестали кружиться, и хочется в очередной раз позволить себе унизиться перед Иль Дотторе, чтобы этот поганец отвлёкся от своих треклятых склянок, и исправил то, что натворил, но язык, обычно лёгкий, как тонкая бритва, и всегда готовый к очередным колкостям, чувствуется тяжёлым, точно камень — прилип к нёбу так, что не произнести ни слова.       Едва удаётся разлепить слезящиеся глаза, чтобы бросить взгляд на Иль Дотторе, что медленно разворачивается к нему. И в алых глазах, не скрытых маской, блестит откровенная насмешка, когда он медленно поднимает с хирургического стола кукольную руку, которой, играюче, машет.              — Я буду твои конечности подбирать? Приходи в себя уже, дрянная кукла.              Сказитель медленно переводит взгляд на свой левый бок, чтобы заметить неприятную пропажу. Становится липко и мерзко. Что за запах?              Точно, точно.              Он же в бездне.              В голове словно случается короткое замыкание на мгновение, заставляя наконец-то осознать реальность. Реальность, встречающей его заснеженным лесом, куда удалось сбежать от погони в бездне. Снег — липкий и мокрый, неприятно чувствуется на коже.       Внутри все искрится, да не только от фантомной, фальшивой боли, которую ему любезно предоставил Иль Дотторе, но и от самого факта поломки. Получать увечья, спускаясь в бездну, уже привычное дело — ничего с этим не поделать. Терять осмысленность из-за разницы в атмосфере привычного мира и бездны — стандартная процедура, которая не становится от этого проще.              Немного хочется собственной смерти.       Сказитель затуманившимся зрением смотрит на собственную оторванную руку. Шевелит пальцами, — он будет функционировать даже если полностью расчленить его, — пытается собраться обратно, но лишь падает в снег. Чистый, белоснежный — пусть Сказитель весь с головы до ног запятнан чужой крови, но своей-то нет. Есть только чужая, отравленная и смердящая гнилью, что наполняет озлобленные тела всех, кто живёт в бездне.              Фарфоровая кожа разошлась трещинами, которые медленно заполняются ядом бездновских отродий. Приходится зажмуриться от боли, стоит только вспомнить ощущение от захвата крепкой челюсти одного из выродков, что и лишил его руки.       Иль Дотторе починит — Сказитель знает. Выбора у него всё равно нет.       Сказитель из последних сил переворачивается на спину, упираясь замыленным взглядом в звёздное небо. Угасающим сознанием удаётся уловить чужое присутствие. Кто-то подходит к нему лёгкой поступью, а после ложится головой к голове — словно старый друг присоединился полюбоваться звёздами.       — Ты чувствуешь себя достаточно живым?       — Выметайся из моей головы.       Фортуна смеётся, точно настоящая. Сказитель знает, точно знает, что всё это — не больше, чем побочный эффект от вмешательства Иль Дотторе в его хрупкую, запутанную систему внутри, обострённый влиянием бездны.       Бессердечный доктор каждый раз спасает безнадёжного пациента ценой его душевного равновесия. Каждый сеанс врачевания заканчивается необходимостью обратиться к тому, кто способен починить душу. Но это было бы слишком смешным и карикатурным — кукла жалуется на душевные боли, хотя сама, по сути, бездушна.       Всем ведь удобнее именно таким его и представлять, — как и ему самому, — лишь бы не разбираться с ещё одной проблемой.       Потому Фортуна — просто плод его буйного воображения, что разыгрывается с удвоенной силой, стоит Иль Дотторе вытянуть из памяти самые светлые, самые любимые моменты с ней. Те самые моменты, от которых до сих пор становится тепло-тепло на душе; те самые моменты, которые возвращают его к желанию жить дальше — хотя бы из чистого упрямства.       А после всё рушится одним напоминанием о том, что эта улыбчивая тварь его бросила, как и все остальные. Ушла, не сказав ни слова.       Всё рушится напоминанием о том, что он сам уже — давно не Кабукимоно. Сказитель. Прошло достаточно веков, чтобы время, отведённое для человека, закончилось.       Фортуна мертва, как и все, кто ему когда-то был дорог. Нужно двигаться дальше.       Но двигаться совершенно не хочется, — ни вперёд, ни назад, ни куда-либо ещё, — когда фальшивая, выдуманная им же Фортуна переворачивается так, чтобы, опираясь на локти, нависнуть над ним, заслонив звёзды.       — Жизнь так жестока к тебе, — с ласковой улыбкой произносит Фортуна, касаясь холодными руками его щеки, — но, знаешь, твоя ниточка самая красивая в гобелене. Радует глаз. Никому не позволю её выдернуть.       Когда Фортуна целовала его, Кабукимоно был готов всё отдать, лишь бы этот момент не заканчивался никогда. Сейчас же Сказитель чувствует злую насмешку в том, что он готов всё отдать, лишь бы эта иллюзорная дрянь оставила его в покое.       Кончики пальцев немеют. Сенсоры скоро отключатся от перенапряжения, Иль Дотторе ещё только пытается их усовершенствовать, чтобы не лишать свою нелюбимую куколку удовольствия ощущать всю боль мира на себе в полной мере без послаблений, но пока Сказитель лишь чувствует, как подушечки покалывают — то ли от холода, то ли желания прикоснуться к Фортуне.       А она лишь смеётся, и целует его в лоб — как покойника.       И кто из них по-настоящему мёртв?       Сказитель надеется, что это проклятое фальшивое небо наконец-то рухнет и раздавит его.