2.

      — Буер, — имя чужого Бога легко срывается с губ.       В тоне — ни грамма вежливости, которую стоило бы проявлять. Малая властительница не злится на него, позволяет звать так легко по имени, точно ребёнку спускает с рук все шалости. Лишь оборачивается на него, отвлекаясь от книг — воплощение внимания.       Скарамучча никогда не соглашался сесть с ней вместе на кровати. Сидеть неподвижно часами на коленях, сложив руки — строгое Сёгунское воспитание, кукольная выдержка. Неосознанное цепляние за прошлое, которое уже не имеет смысла.              Всё перестало иметь смысл, стоило Иль Дотторе бросить его в Сумеру, и всё же… Скарамучча почему-то пытается. Пытается жить дальше.              Потому что ему впервые позволяют это.       — Что такое?              Скарамучча пытался сотни раз убить Нахиду, готовый всё отдать за право зваться Архонтом — Нахида сотни раз уделяла всё своё внимание ему, готовая разделить с ним свою вечность.              Нет Архонта святее Малой властительницы. Нет Архонта понимающее Малой властительницы.              Возможно, именно поэтому Скарамучча не чувствовал себя виновато, когда впервые за несколько веков вновь проснулся в слезах — точно он снова слабый, жалкий Кабукимоно, заслуживающий того, чтобы от него отреклись.              Он бы не удивился, если бы Нахида так и поступила.              Он удивился, когда Нахида пригладила его волосы и сказала, что проследит, чтобы отныне ему снились лишь самые добрые сны.              Скарамучча своих снов никогда не помнит и не уверен даже, что ему снится хоть что-то, но той ночью так и не смог вымолвить ни слова против, смотря вбок — куда угодно, но не на Нахиду, чью ласковую ладонь до сих пор чувствует в волосах.       — Что ты знаешь о фамильярах Божества мгновений?       — Удивлена, что ты знаешь о них, — Нахида заинтересованно откладывает книгу и склоняет голову, — узнал о них из Ирминсуля?       Скарамучча хмыкает.       Малая властительница подпустила его к Ирминсулю, к своей телесной душе, настолько легко, словно это ничего не значит. Полная власть — возможность вдоволь насладиться безграничным доступом к данным, собранным со всего мира — куда только могут дотянуться вековые корни Ирминсуля.       Скарамучча позволил себе вольность, позволил слабость — захотел узнать об Фортуне. Захотел увидеть собственными глазами её смерть, чтобы убедиться — её давно уже нет, она предала его, ушла, оставила и умерла вдали от него.       Чтобы убедиться — она действительно лишь мираж от его воспалённого разума.       Мираж, о котором совершенно ничего нет в Ирминсуле.       Плохо искал ли? Или всё же дело в другом?              Скарамучча никогда не был дураком. Попросту отказывается верить в безграничное безумие судьбы.       — Мне рассказывали легенду о них, — честно отвечает Скарамучча, обменивая честность на доброту, — но информация о них уходит глубоко под землю с корнями Ирминсуля. Решил не тратить время и просто спросить.       Нахида понимающе кивает — и смотрит на него пристально своим немигающим, почти неживым взглядом. Приходится напоминать себе, что из них двух фальшивка именно он, а она — воплощение жизни. Невинной, но стойкой; молодой, но достойной.       — На самом деле, они очень… скрытный народ, — размеренно начинает Нахида, — шелкопряды всегда были слишком заняты ткачеством судьбы и потому редко, лишь при крайней необходимости покидали своё поселение. Они, можно сказать, родственные души с Ирминсулем, ведь тоже являются хранителями информации. Разница лишь в том, что Ирминсуль — хранит в себе прошлое, а шелкопряды — охраняют будущее.       Скарамучча нетерпеливо сжимает челюсть, да так, что зубы почти скрипят — он это знает, знает, знает! Ему нужно больше новых знаний!       Скарамучча терпеливо расслабляется, ожидая, пока Нахида продолжит. У него больше нет права на голос.              Никогда не было — даже в Фатуи ему затыкали рот, стоило сказать хоть одно неудобное слово. Не привыкать быть дрессированной собачонкой.       — Вот только… Очень давно про шелкопрядов никто и ничего не слышал, — Нахида задумчиво прислоняет ладонь к подбородку, — с тех пор, как пропало Божество мгновений, я думаю. Шелкопряды разлетелись по миру, чтобы найти своего Архонта, но безуспешно. Больше никто не может предсказать будущее.       — Как они выглядят? Эти… шелкопряды.       — Они — создания, нескованные временем и пространством, — легко отвечает Нахида, — прошло слишком много времени с тех пор, как их последний раз видели, чтобы сказать наверняка, какой облик они предпочитают поныне.       Скарамучча поднимается с колен. Чуть кланяется, в знак молчаливой благодарности, и собирается уйти. Вернуться к Ирминсулю. Найти больше.       Нахида его останавливает.       — Сказитель, — один оклик заставляет его послушно застыть на месте, — у божеств и их фамильяров, что связаны с временем и его течением, разум блуждает далеко за границами времени и пространства. Разгадать их мысли — непосильная загадка даже для самых мудрейших созданий. Не ищи с ними встречи. Кто знает, как поведут себя те, кто смотрят на мир сквозь призму своей власти над судьбой.              Скарамучча не двигается с места, точно ждущий приказа уйти и оставить слишком доброе божество в одиночестве. Но слишком доброе божество никогда его не прогоняет, позволяя самостоятельно решить, когда пора законить их встречу, а когда — начать.              Он позволяет себе очередную вольность.              — Ты можешь назвать меня безумцем?              — Не думаю, — Нахида заинтересованно склоняет голову, и Скарамучча пусть не оборачивается на неё, но уже прекрасно знает каждый её жест, — скорее… хорошим выживателем. Как вид животного, что, находясь на грани вымирания, выбирает мутацию ради получения преимущества. Ты умеешь адаптироваться к событиям. Не всегда хорошим, не всегда плохим. В тебе ещё достаточно неконтролируемой злобы, но со временем, я уверена, ты найдёшь в себе равновесие и поймёшь, чего в действительности хочешь. И умение постичь это — грань, разделяющая здравомыслящих существ от склонных к безумию.              — А фамильяров времени? Их можешь назвать безумцами?              Нахида размышляет не дольше пары мгновений:              — Без сомнений.              Скарамучче снится, как шелкопряды пожирают его заживо, отколупывая фарфоровые осколки один за одним. Белоснежные создания, словно сотканные из чистейшего света, остаются всё такими же невинными на вид, незапятананные кровью — не в чем пятнаться.              Считалось бы для них грехом — убить кого-то, вроде него?              Могут ли подобные создания стать грешниками? Или же им, всластвующим над временем, всё дозволен?              Кабукимоно снится, как он танцует с Фортуной под дождём. Холод совершенно не ощущается, как и мокрая одежда, липнущая к коже. Всё, что он чувствует в этот момент — захватывающее счастье, ведь его ласковая Фортуна так рядом.              Рядом…              Фортуна — чистейшее создание в жизни Кабукимоно. Волосы её — белый, искусно сплетённый шёлк; кожа, которой она без брезгливости касалась его — нежнейший на ощупь шёлк; шёлк, шёлк, шёлк…              Она всегда была похожа на..?              Фортуна целует его, заставляя замереть; Кабукимоно не знал об этом ритуале у людей, но слышал от Кацураги, что таким образом высказывают любовь.              Фортуна обнимает его поперёк туловища, прижимаясь близко-близко, и прислоняется к его пустой грудной клетке. Смотрит так искренне, так преданно, так любяще.              — Достаточно ли это долго — вечность?              Каждый сон с ней заканчивается этой фразой. Это последнее, что она сказала, прежде чем исчезнуть.              — Не оставляй меня, Туна.              Если бы он сказал это вместо тех слов, что столько веков назад сорвались с его языка, она бы осталась? Или покинула бы его, как и все остальные? Сдержала бы своё слово, или всё же она не достойна даже того, чтобы о ней помнить?              Фортуна в его снах всегда смеётся:              — Все люди живут в страданиях, и ты будешь тоже. Лишь так ты сумеешь стать человеком.              Было бы заманчиво стереть собственное существование.