4.

      Далеко-далеко, за пределами протекающего времени, растёт древо, названное в честь первой Богини, поклявшейся защищать судьбу мира; Скурд. Ничто не способно нарушить блаженный покой, окутывающий древо со всех сторон, и само течение времени огибает все величественные ветви, чтобы не тревожить шелкопрядов, прядущих судьбоносный гобелен.              Забота о судьбе всего живого — задача нелёгкая, но создания, не ограниченные временем, успевают за вечно меняющимся миром. Шелкопряды рождены в белоснежном свете, что исходит от судьбоносных нитей; шелкопряды рождены столь же белоснежны в своей чистоте и непорочности, знакомые лишь с неподдельной радостью, и заслуживающие того, чтобы вознестись над всем живущим.              Их Богиня, властвующая над мгновениями, их мать, делящаяся с ними сакральными знаниями, никогда не вмешивалась в трудолюбие шелкопрядов; лишь безмолвно наблюдала, как неустанно они прядут, и улыбка её была безмятежна, бела, как только-только явившаяся на свет ниточка шёлка.              Лишь старшие её дочери и сын были достойны отвлечься от своей работы, и припасть к ногами матери в поисках тепла; с рождения своего, что совпало с рождением мира, они были самыми верными её слугами, самыми любящими детьми.              Старший сын её, Рок, был особенным; крылья были его темны, и нити его, что прял он, всегда были чернее неба без звёзд. Улыбался он с гордостью, когда вплетал их в гобелен. Не стремился очеловечиться, познав человеческие чувства, и всё же любил людей.              Старшие дочери её были игривы и улыбчивы; любили своё дело и всегда тщательно пряли, не позволяя себе ошибиться, и всегда с интересом наблюдали за людским несчастьем, упивались им, сами неспособные его ощутить. И имена им были Судьба, Тюхе и Фортуна.              — Вечность мы будем плести судьбу мира и вечность будем рядом, — пела Тюхе, перебирая длинные волосы Судьбы, опирающейся на плечо Фортуны, — вечность это так долго, сёстры мои, брат мой, и всё же мы благословлены ею.              Фортуна улыбалась, смотря на своих сестёр, но никогда не вмешивалась в разговоры; слушала их, но сама думала лишь о матери, что в последние мгновения всё чаще задерживалась взглядом на древе, не обращая внимание на своих любимых детей.              Пока в один миг она не сказала:              — Достаточно ли это долго — вечность? — и голос её звучал тихо, почти ласково в невысказанной печали. — Миру суждено рухнуть. Вновь. Это неизбежно.              И в следующий миг её не стало.              Свет древа померк; шелкопряды пытались и дальше прясти, надеясь, что матушка вернётся, похвалит их за работу, улыбнётся им, но они так и не увидели её вновь.              Первыми на её поиски отправились старшие дети, оставив младших и дальше поддерживать дело всей их жизни. Разлетелись они по разным уголкам мира, и больше не встретились — Фортуна, знающая участь всех живущих существ, не была способна узнать, что же стало с её дорогими сёстрами и братом.              Но одно она знала точно — не было горя в их сердцах, как в её собственном; они, не чувствующие времени, не могли вне родного древа осознать, насколько долго расходятся в разлуке. Раньше — время считалось по мгновениям, вплетенным в гобелен. Отныне — людские измерения, которые им совершенно чужды.              Фортуне стали интересны люди.              Её глаза, привыкшие к свету древа, привыкшие к свету сестёр и братьев, впервые увидели бескрайние поля и луга, голубые моря и океаны, хрустальные небеса, которые порой накрывали грозовые тучи. Всё это было в новинку для неё — всё вызывало радость. То, что раньше было доступно лишь людям, стало доступным и для неё.              И всё же не забыла она о своей миссии — ответить на последний вопрос матери. Была уверенность в том, что, если сумеет она найти ответ, матушка вернётся. Вернётся к своим шелкопрядам, что не знают о мире ничего, точно новорожденные дети, пусть они и ровесники самого понятия времени.              Фортуна знала — ответ будет спрятан меж молний, сверкающих над далёкой Инадзумой, благословлённой Богиней вечности.              Мог ли дать ответ кто-то, помимо неё?              Фортуна искренне полюбила людей.              Их жизни были не больше, чем мгновением; длиннее, чем мгновение, отведённое для бабочки, и короче, чем мгновение, отведённое Богу. И всё же были они занятны. Фортуна помнила о правиле — нельзя вмешиваться в их жизнь, лишь наблюдать.              И она наблюдала.              Наблюдала, как строят они деревню; как борются с голодом и непогодой; как постигают кузнечное дело. Как принимают её за свою, пусть и зовут странной, пусть она совершенно не понимает, что это значит.              Люди начали напоминать ей о своей оставленной семье. Насколько давно это было?              Душу Фортуны так и не тронула скорбь, лишь интерес и радость — ведь она сумела найти дом и вне раскидистых ветвей древа. Даже если матушка не возвратится к ним — Фортуне будет куда пойти.              А после в размеренную жизнь людей вторгся… Кабукимоно. Так они его назвали. Ведь своего имени ему не присвоили при рождении. Не присвоили и при смерти.              Кабукимоно — гусеница, посмертно обратившаяся в куколку. Его душа никогда не сумеет воспарить к нему, заточенная в коконе из боли и страданий. Фортуна подсмотрела его судьбу и возлюбила всей своей светлой душой Кабукимоно.              Кабукимоно так напоминал ей брата, так напоминал ей о том, чего она жаждала больше всего. Она, рождённая во свете, рождённая как высшее существо, не могла постичь скорби и отчаяния, в отличие от людей… или им подобных.              Был ли Кабукимоно в действительности подобен людям? Фортуна всегда считала его ближе к ним, шелкопрядам, чем к людям.              Ведь он был сыном вечности, что стремится… очеловечиться.              Его привязанность к ней была столь трепетной, столь нежной; как любовь её сестёр к ней, как любовь, которую она сама так и не сумела постичь, но была близка. Была близка каждую грозу, когда Кабукимоно брал её за руку и вёл танцевать под дождём.              Фортуна достаточно наблюдала за людьми, чтобы научиться имитировать их действия, эмоции, чувства. Потому обнимала его не менее трепетно и нежно, заставляя испуганную куколку замереть; целовала с улыбкой, с какой влюблённые люди смотрят друг на друга.              Всё, чтобы почувствовать себя живой; всё, чтобы куколка почувствовала себя ближе к людям, как и желала его душа. И Фортуна считала, что справляется, что скоро ей откроется секрет вечности, пока он не произнёс вслух:              — Я… так хочу стать человеком, Туна.              И Фортуна вспомнила своего брата, что всегда говорил за работой — люди не будут людьми без страдания, лишь в них познаётся их суть, потому нельзя лишать их скорби. Фортуна всегда верила ему — ведь они, шелкопряды, высшие существа, жили лишь в радости, и не было им знакомо горя. Это то, что отделяло их от смертных.              Значит, и Кабукимоно нужно было утонуть в печали, чтобы почувствовать себя живым.              И Фортуна, как искренне любящий его шелкопряд, пообещала себе сплести самую печальную судьбу для него. Без возможности хоть кому-то её изменить.              Ведь слово её любимой куколки — закон. И гнев её совершенно не страшен — ведь это тоже людская эмоция, совершенно недоступная вечноулыбающимся шелкопрядам.              Всё ради того, чтобы познать вечность.