3.

      Яблоко выпадает из корзины, прокатившись по земле. Странник вздрагивает, только услышав это; резко, с осознанием того, что хозяин лавки вновь будет злиться на него, оборачивается.              И замирает.              Перед ним спокойно стоит незнакомка, скрестив руки за спиной. Яблоко глухо стукнулось о носок её белой туфли, но девушка на это не реагирует, продолжая безмолвно наблюдать за ним.              Белоснежная до ряби в глазах. Белые волосы уложены в аккуратное, пушистое каре; плечи укрывает пушистая накидка, напоминающая собой сложенные крылья мотылька; бледные губы сложены в улыбку.              Глаза — чёрные, пустые, — кажутся нелепой кляксой, которую ребёнок неосторожно оставил на чистом листе. Если не смотреть в них — чувствуется подсознательно умиротворение. Если смотреть в них — чувствуется угроза на уровне инстинктов.              — Я могу… я могу помочь?              — Яблоко червивое, — спокойно произносит девушка, и голос её — льющийся шёлк.              Странник неуверенно поднимает яблоко, мельком осматривая; красное, налитое жизнью, спелое. В слова девушки мало верится, и всё же Странник откладывает его. Первостепенная задача — вернуть дистанцию между ними. Есть в ней… что-то. Что-то.              Память — пуста, как сосуд, который ещё предстоит наполнить. Странник о себе не знает ничего, как и совершенно не помнит своего прошлого — и всё же, почему-то знает, что от этой девушки нужно держаться подальше.              Почему?              — Я могу помочь? — вновь переспрашивает Странник; увереннее, но пряча руки за спиной. Ладони обжигает иллюзорным холодом.              Девушка медленно наклоняет голову, не сводя немигающего взгляда с него. Улыбается чему-то своему. Смотрит, словно знает его, и от этого становится не по себе. И улыбка её — лишь приподнятые уголки губ да прищуренные глаза, и всё же кажется, словно она знает его маленькую тайну.              — Знаком ли ты с основами плетения гобелена? — беззаботно спрашивает в ответ девушка, словно его присутствие ничего для неё не значит; в её жестах ни намёка на желание поддержать разговор.       Она делает шаг к нему.       — Это кропотливый процесс, которому меня учили с момента моего рождения, как и всех моих дорогих сестёр, — неспешно начинает девушка, расслабляя руки, поправляя накидку, — процесс, что не терпит ошибок. Каждая ниточка — важна для общей картины. Если выдернуть одну — нарушится баланс, и моим сёстрам придётся переплетать весь гобелен, лишь бы не дать миру рухнуть раньше положенного времени.              Она делает шаг к нему.              — Ты огорчил моих дорогих сестёр, когда решил вмешаться в то, что под властью Богов. Даже наша дорогая матушка была не в праве влиять на историю мира, хоть и знала, насколько печален будет его конец. Так почему ты решил, словно в праве менять историю?              Она делает шаг к нему.              И время замирает.              Не выходит ни отшатнуться, ни дёрнуться, когда Фортуна подходит так близко, что чувствуется её хладное дыхание на губах. И глаза-червоточины, отражающие ту пустоту, что ютится на душе всех, кто посмел заглянуть за рамки времени, смотрят прямо на него, не позволяя отвести взгляд.              — Мои сёстры возжелали изжить тебя со света за твою наглость, — Фортуна сходит на шёпот, аккуратно касаясь его щеки кончиками пальцев, — но я обещала тебе, что любой ценой сохраню твою ниточку судьбы. Я не позволю тебе так просто сбежать от уготованной тебе скорби. Я лично заново вплетала твою новую судьбу в общий гобелен, чтобы сохранить тебя в этом мире. Ты будешь страдать, моя прелестная куколка, без возможности вылупиться в прекрасную бабочку.              Фортуна улыбается ему, пока позади — Большой базар, обычно похожий на разворошенный муравейник, постоянно находящийся в движении, меркнет, застывая во мгновении.              Фортуна улыбается ему, наклоняясь ближе — так, что их губы почти соприкасаются, когда она трепетно-ласково, словно любя обнимает его за плечи, и шепчет:              — Нам запрещено вмешиваться в судьбы живых существ, так что… забудь об этом разговоре, хорошо? До того момента, когда вспомнишь меня. Обещаю, что в этот раз откликнусь на твой зов прежде, чем ты потеряешь рассудок, куколка. Но ты пообещай мне наконец-то ответить: достаточно ли это долго — вечность?              Странник моргает.              И удивляется яблоку в своих руках. Когда он успел его взять?              Странник оглядывается по сторонам со странным ощущением… очередной пустоты, образовавшейся в душе. Случайные прохожие, уже привыкшие к нему, проходят мимо, не обращая внимание на очередную странность маленького помощника лавки.              Странник смотрит на яблоко — почему он раньше не заметил, что оно гнилое?              Странник смотрит на яблоко и пытается вспомнить.              Вспомнить что?              Скарамучча сжимает тонкое запястье Фортуны с тем же остервенением, что раздавил яблоко; тогда — мякоть запачкала руки, обнажая поселившегося в ней червяка, сейчас — Фортуна хохочет в голос, давая понять, что ей совершенно не больно.              Ярость застилает зрение алой пеленой, отводя его далеко за грань осмысленного человека. Хочется переломать этой дряни не только все руки, но позвоночник, чтоб не посмела больше уйти от него, лишь могла ползать в ногах; хочется пересчитать ей все зубы, чтобы не смела так довольно, так ярко улыбаться, как никогда не улыбалась раньше.              Пытаться поймать её — пытаться удержать ускользающее в руках время.              Мгновение — и Фортуна выскальзывает из его крепкой хватки, оставляя после себя лишь мимолётный взмах накидки-крыльев. Мгновение — и Фортуна вновь оказывается непозволительно-близко, но больше не касается.              — Я никогда не могла понять концепт гнева, — Фортуна расплывается в улыбке, что кажется совершенно безжизненной из-за пустого взгляда, — почему же ты так злишься, куколка? Почему так печалишься? Почему все живые существа так избегают этих чувств? Это ведь чудесно — чувствовать себя живым.              — Проклятая тварь, — сквозь зубы цедит Скарамучча, чувствуя, как в груди всё вновь плавится и гноится от гнева, пусть даже фальшивое сердце давно было вынято, и это дало понять — это его настоящие чувства, — я вырву тебе крылья, и тогда посмотрим, насколько радостной ты сумеешь остаться.              Фортуна хохочет, раскрыв руки, точно приглашая:              — Покажи же мне свою необузданную ярость! Познакомь меня ей! Ведь я не смогла тебя возненавидеть даже после твоего проступка, пусть и знаю последствия… это ли не то чувство, которое зовётся у смертных любовью? Я прощу тебе всё, куколка, абсолютно всё, в обмен на твою неподдельную скорбь. Почему же ты решил, что желаешь избавиться от неё? Разве это не прекрасно — чувствовать настолько сильные эмоции?              Скарамучча сжимает руки до того, что шарниры скрипят и трещат от напряжения; нет сил на то, чтобы образумить себя, и совершенно безразличен тот факт, что Иль Дотторе больше не будет его чинить.              Ничто не кажется важнее, чем желание стереть с мраморного личика эту блаженную улыбку.              Почему он раньше не замечал её безумия?              Это так похоже на Богов — упиваться чужими страданиями, наслаждаться чужой болью, радоваться чужим слезам. Всё для них прелестно, пока оно чужое. И пусть Фортуна сама — не Божество, всё же в ней, отмеченной судьбой как той, что способна превознести себя над всеми живущими, жалости всё равно не сыскать.              Сейчас понимается — даже если бы он попросил её остаться с ним на вечность, она бы не согласилась. Не потому что смертна, не потому что не может, а потому что тогда в нём скопилось бы недостаточно боли.              Лучше бы она действительно оказалась мёртвой.              Лучше бы тот фальшивый образ, который он надумал сам в попытках пожалеть себя, обелить её, сохранить тёплые чувства к ней, оказался истиной. Пусть было бы больнее от её потери — сейчас одно её существование ощущается проклятием.              — Ты так и не ответил мне на мой главный вопрос, — Фортуна прикладывает палец к губам, наклоняя голову, — про вечность. Достаточно ли это долго?              Понимается — её интерес к нему был не из-за их схожести. Не из-за того, что он сам был нужен ей. Единственное, что зацепило мотылька, жаждущего больше, чем безжизненная радость, это свет от молний.              Молний, в которых был рождён он, сын вечности. неизменной, постоянной, дарующей понимание - вечность это, на самом деле, чертовски мало. Достаточно, чтобы сплести ниточку шёлка для шелкопряда; достаточно, чтобы прихлопнуть одного навязчивого мотылька.              Недостаточно, чтобы простить безумную безжалостность в свою сторону; недостаточно, чтобы познать человеческие эмоции.              Фортуна неизменно улыбается, когда воздух вибрирует от Глаза Бога.              Фортуна позволит тысячи раз убить себя, если Скарамучча захочет этого — пока не поймёт, что убивать время бессмысленно. Скарамучча тысячи раз убьёт Фортуну, даже если разгневает этим Архонта времени — однажды изменив свою судьбу, отважится на это и во второй раз.