XXIII. Пять глотков [Леон]

— Сукины дети, — выдыхает Леон, делает несколько больших глотков и закидывает ноги на подлокотник. Пыльный диван скрипит под его весом.       Одновременно терпкое, кислое и омерзительно сладкое виски обжигает разгоряченное в драке горло. Но пьет он не ради вкуса — не смакует, как подобает, а жадно опрокидывает.       За мутными окнами штабеля высоток подпирают закопченное небо, вспаханное грязными облаками. Отупляющее спокойствие накатывает волнами, то перекрывая городской шум, то усиливая.       Из черноты в соединениях трещин на потолке как будто кто-то наблюдает. Недобро таращится невидимыми глазами, не рискуя высовываться.       Леон издает смешок. Приступ паранойи затихает так же стремительно, как вспыхнул: в этой дыре водятся разве что наглые жирные крысы.       Конспиративная квартира воняет лежалым тряпьем, сигаретами и теперь немного кровью. Разбросанный по углам хлам съежил ее до размеров коробки. Опрокинутый шкаф, поломанные стулья, осколки допотопного светильника. Порванная кожаная куртка, будь прокляты эти сволочи, — она была его любимой. На стене напротив окна покосившаяся картина: меж деревенских халуп грубыми мазками извивается грязная дорога.       Прислоненный к дивану мертвец с разинутым ртом тоже кажется предметом заунывного интерьера. Уж очень хорошо вписался.       Поставив бутылку на пол, Леон вынимает из нагрудного кармана убитого сигареты. Наклейка на смятой пачке грозно предупреждает, что они могут одарить какой-нибудь смертельной болячкой.       Если бы только сигареты.       Если бы это была самая большая проблема в его жизни.       Если бы его категоричность к пагубному сейчас была так же крепка, как пятнадцать лет назад.       — Как же вы меня находите? — Леон крутит пачку в руке.       Вспоминается, что в кармане джинсов среди смятых купюр лежит отцовская зажигалка. Бесполезная — топливо в ней кончилось еще до того, как он выпустился из академии, а нужды заправлять не было, потому что Леон не курил. Зато всегда носил зажигалку как талисман и всегда, когда крестили героем, ссылался на удачу.       Мол, не моя заслуга. Везет. В рубашке родился. Пули огибают.       Ребенком с любопытством смотрел на дрожащий огонек. Чувствовал в нем какую-то радостную силу.       А потом огонь разросся и поглотил вообще все вокруг, затрещал множеством голосов. Пожар стал повседневностью.       Леон запускает сигареты в груду книг у опрокинутого шкафа — уступает Крису право баловаться табаком — и берет бутылку. Виски уже родная отрава.       По-хорошему нужно сообщить в штаб, что его раскрыли, но тогда этот островок меланхолии растворится. Мертвец на полу из подгаженной мебели превратится в проблему. Поблескивающий на столике не-табельный-револьвер из сувенира — в оружие, которое так ладно ложится в ладонь, что аж тошно. А уличный шум многократно усилится и станет пожирать мысли одну за другой.       В бутылке еще глотков на пять. Через пять глотков вечно невозмутимая Ханниган, дорогая подруга и голос разума, узнает о положении дел.       До тех пор тишина.       Тишина вне пожара.