XXII. La petite mort* [Леон/Ада]

Лампа на потолке гостиничного номера подрагивает. Как следует отдышаться мешает корка засохшей крови в носу. Горничной придется хорошенько постараться, чтобы вывести багровые пятна с ковра.       — Ну что? — Леон трет подбородок тыльной стороной ладони. На коже остается скатавшаяся кровь.       — Что? — бархатисто журчит Ада.       Пнув пистолет к стене, она подползает ближе и ложится рядом с Леоном. Очень кстати треснувший шов на ее платье позволяет перекинуть через него ногу.       Леон оттягивает ворот рубашки — от ощущения чужого тела сладковато-жарко — и ехидно щурится. Он потный и в крови. Разбитый нос напоминает, что его недавно пытались убить. Точнее, создавали видимость. Когда хочет убить, Ада не церемонится. Тут другое. Какие-то привычно заковыристые головоломки. Может, как раз во имя спасения.       Ему знать не положено — таковы правила.       Сердце хаотично выстукивает в груди, отвергая неблагозвучие суждения и доводы. Тело клокочет от парящей эйфории.       Ни он, ни она не определились драка сейчас была или прелюдия.       Спроси Леон вслух, Ада ответит: «Разве это не одно и то же?»       И будет права.       Интрижек с прицелом на выстраданную стабильность, раскиданных по сорока с лишним годам его дикой жизни хватило, чтобы понять — пресловутая американская мечта не для него. Не только из-за Ады. Просто не для него. Из рамок обывательского стандарта Леона выдернули, когда он был еще даже не в состоянии это понять.       Ада перехватывает его руку на вороте рубашки и тянется за поцелуем, своим весом придавливая к полу.       За ее подслащенным дыханием и неуступчивым языком горящая боль в переносице растворяется. Вливается в общий жар, приобретая приятную тональность. По губам размазывается не успевшая засохнуть кровь.       Леон смеется Аде в губы хриплым, с ноткой отчаяния, смехом — будто внутри готова лопнуть последняя струна.       Происходящее кажется одновременно правильным и до жути абсурдным. Но Леону определенно хорошо. И это сакральное «хорошо» не вписывается в рамки обывательских стандартов.       Этого густого грязноватого чувства не достичь никаким другим путем. В низости нет недостатка, нечему противиться.       Изгиб в изгиб. Он бесспорно лучше, она неоспоримо хуже. Вверх-вниз. Где-то между безупречно чистой любовью и оскорбительно острым откровением. Кожа о кожу. Они совпадают щербатыми углами.       Вот что ему нужно.       Вот что нужно ей.       Иначе их чувства не были бы так живучи.       Еще раз по кругу. Изгиб в изгиб, вверх-вниз, кожа о кожу. Хо-ро-шо.       Ада лениво разглаживает задранное платье, Леон переводит дыхание. Пульсация в переносице возвращается, в носу предупреждающе булькает.       — Извини, — шепчет она. За подбородок поворачивает его голову к себе, чтобы осмотреть разбитый нос. Потом ведет рукой по скуле и шее, задевает воротник потной расстегнутой рубашки.       Леон еле-еле дергает головой и издает осторожный смешок.       — Заживет.       Они остаются в обнимку лежать на полу.       Лампа на потолке гостиничного номера подрагивает.