XXV. Уговор [Леон/Ада]

Стежок за стежком.       Не нужно смотреть, чтобы знать — кривой порез на боку стягивается в рваную линию, от которой позже останется глянцевый шрам. Очередной. Какой-то по счету. Морщинки на блеклых рубцах заметны сильнее, чем на остальной коже — как рябь на стоячей воде.       Ада столько раз себя штопала, что прохладная колкость иглы ощущается почти родной — одним из оплотов вселенской стабильности.       Другим оплотом стабильности ощущается Леон, чьи сухие мозолистые руки обрабатывают рану.       Он накладывает швы со спокойной осмотрительностью, касаниями оставляя на липкой от крови коже теплые отметины. Неясно, правда он спокоен или возвел какую-то заслонку, скорлупу, чтобы обуздать сумятицу чувств. Лезвие вошло глубоко. Когда Леон вынимал его, было много крови.       Конечно, ему страшно. Но он научился этого не показывать.       Ада моргает. Резь в боку заставляет стиснуть губы. Лицо Леона то размывается, то под противным желтым светом лампы накаливания, свисающей с потолка на проводе, обретает привычную угловатость. Он что-то говорит, но Ада улавливает только горьковато-ласковую интонацию. Леон смягчает последний слог, когда переживает. Слова ускользают в подсознание, чтобы позже мучить вопросами, где и при каких обстоятельствах были сказаны.       Отрезок реальности между поцарапанным обеденным столом, выполнявшим роль операционного, и задним сиденьем автомобиля сводится к глухому отзвуку шагов по ступеням и теплу Леона.       Обнаружив на себе его большую куртку, Ада кутается в нее и съеживается. Осторожно втягивает носом воздух, проверяя интенсивность боли. Швы тянет, внутри прокатывается спазм. Горло обрастает налетом, готовясь к рвотному позыву, и Ада сглатывает. Терпимо. Уже терпимо. Сиденье пахнет искусственной кожей. Куртка немного по́том, немного родным специфически-терпким запахом Леона.       Машина трогается, и появляются не только запахи, но и звуки. Рокочет мотор, за окнами гомонит город.       Следующей возвращается способность мыслить. Ада хмурится — голова пульсирует — и медленно выстраивает цепочку событий последних часов.       Она должна была забрать ценные документы. Курьер оставил конверт в заброшенном мотеле на окраине. Идеальное место: никого на мили вокруг. Но ничего и никогда не бывает просто, пора бы привыкнуть. Войдя на стоянку, она расслышала шум, а через секунду из окна наверху вылетел человек. В окне мелькнул Леон. Ада не удивилась. Места их встреч всегда слегка отдавали абсурдом. Видимо, он кого-то выслеживал. Очень может быть, ее конкурентов.       Их было много. В неразберихе перепалки сверкнуло острие ножа. Боль и холод парализовали на мгновение, достаточное, чтобы дать себя схватить. Раздался выстрел и хватку разжали. Ладони окрасились кровью. Потом было учащенное дыхание Леона, прижимающего ей рану, и возня. Многострадальный стол. Как предусмотрительно со стороны агентства включить в портативную аптечку иголку и нитки.       — Как себя чувствуешь? — спрашивает Леон с водительского сиденья.       — Терпимо, но бывало и лучше. — Ада интуитивно прижимает ладонь к животу. Бинты прячутся под тканью майки, загрубевшей от ссохшейся крови. Собственный голос, искаженный дорожным шумом, кажется неправильным. Слабым и надломленным. — А ты?       — Меня не задели.       Ада почти слышит, как в теплом воздухе автомобильного салона растворяется непроизнесенное с той же горько-ласковой интонацией «извини».       — Не нужно, ладно? — хрипло просит она.       — Ты о чем?       — Сожалеть об этом. Я в порядке.       — Неправда, — говорит Леон. — Ты не в порядке. И я не сожалею. Я переживаю за тебя. Ни ты, ни я не привыкли отлеживаться с ранами столько, сколько действительно надо. Дай мне позаботиться о тебе. Расслабься, хорошо?       — На это нет времени. Мне нужно туда вернуться.       — Из-за конверта?       — Ты знал?       — Посмотри во внутреннем кармане куртки.       Помедлив, Ада нащупывает в подкладке плотный бумажный прямоугольник.       — Ты поэтому там был? — спрашивает она.       — Нет. Я догадался, что там что-то есть, когда ты появилась, — объясняет Леон. — Не знаю, что это, Ада, я не заглядывал внутрь и не собираюсь, но давай так: найдем тихое место, и ты дашь мне о себе позаботиться. Несколько лишних дней в поле контору не смутят. Потом я отдам тебе конверт.       — Мы будто поменялись местами, — слабо усмехается Ада. Бок от этого покалывает.       — Вовсе нет, — смеется он. — Мы всегда такими были. Ну так что, договорились?       — Ты, наверное, единственный, кому я могу довериться. — Из-за хрипоты слова звучат досадливо.       — Это «да»?       — Это «да».       За эти непринужденную рассудительность и странным образом уместное в критической ситуации озорство Аде хочется любить Леона еще больше, чем за сознательный риск и кривые швы на своем теле. Утомление от шока и ран дарует нежности особый оттенок.       Их с Леоном любовь каждый раз принимает разные формы. Безмолвной близости — осязаемой теплоты в пространстве между. Щедрой страсти — обязательно с привкусом неожиданности. Подслеповатого доверия. Просто — веры: Ада никогда не считала себя хорошим человеком и не стремилась быть образцом гуманизма, но человеколюбивый Леон верит в нее особенно сильно. Ненавязчивой взаимовыручки, которой отмеряется ровно столько, сколько нужно.       В каком-то смысле, они оба разорвали с привычным миром отношения. Стали теми, кем должны там, где должны. Порознь и вместе.       — Ада? — Леон, хмурясь, косится на нее в зеркало заднего вида. — Что-то не так?       — Я задумалась, — говорит она и, помолчав, добавляет: — Не отвлекайся от дороги. Попробую поспать. Разбуди меня, как доберемся.       Леон согласно качает головой.       Ада закрывает глаза. На опущенных веках быстро гаснут разноцветные пятна билбордов, дробящих скорбность индустриального пейзажа за окнами, и она проваливается в сон.