XXVI. Якоря [Леон/Ада]

— Все нормально, Леон, продышись. Дыши, — тихо приговаривает Ада, прижимая его голову к своей груди.       Он издает не то хрип, не то всхлип. В комнате темно и тихо.       Говорить не выходит. В голове клокочет. От дрожи выворачивает наизнанку. Адово раскурочивает память, заставляя заново наблюдать весь спектр кошмаров в замедленном темпе.       Плохой ужастик: некачественная до смехотворного сюрреализма съемка, неубедительные от нехватки опыта актеры, банальный низкосортный сюжет. Косые обескровленные рты. Худые окровавленные руки. Этого не могло случиться, но это случилось. Это пережито десятки раз.       Разномастные интерпретации единит система. В эпицентре бедлама эмоции коченеют, уступая место отточенному расчету. Так думается легче, так нужно для работы. Осознание приходит позже, когда адреналин отпускает, свежие раны начинают гореть, а застарелые шрамы — изнывать, аккомпанируя обожженным нервам и перекрученным в месиво воспоминаниям.       Кожа по ощущениям растрескивается на кусочки, и каждый резонирует отчаянием с удвоенной силой. Ребра идут трещинами, затягиваясь в шипастый узел. Леон плачет. Тихо, но надрывно. Соленые слезы по верхней губе скатываются в рот.       Ада держит крепко. Ее очередь его спасать. Выдергивать из кисельного паралича, отвоевывая запуганное сознание у кошмаров. Она создает просвет, через который пробивается реальный мир.       Окно — ночь светла, в ней сквозит надежда. Обои, выцветающие из серебристого в бледно-серый — облюбованный вашингтонцами безразличный модерн, ставший родным. Помятые простыни — на них они с Адой занимаются любовью. Сама Ада — иногда она тоже приходит такая: разбитая, почти голая без своей окутанной красным личины, вся — хрупкая чуть отчаянная красота с тревожным звоном.       — Ты дома. — Ада прикладывает ладонь к щеке Леона, большим пальцем стирает слезы. Прохладная кожа к раскаленной от фантомной безысходности. Иногда этот холодок — человеческое успокоительное, иногда сильнейший возбудитель.       К стучащему под футболкой сердцу тоже бы приложить прохладную руку.       — Ложись, — просит Ада, отодвигая одеяло.       Леон послушно заваливается на бок и устраивает голову между подушками. Под ключицами ворочается спазм. Мысли в голове звенят и пересыпаются металлической стружкой, и Леон повторяет лечебную последовательность: окно, обои, простыни, Ада.       Якоря.       Ада, улегшись повыше, обнимает Леона ногами и массирует ему плечи. Мягко нажимает пальцами на шею, приподняв отросшие волосы. Ее касания расщелкивают оковы напряжения.       Влажные пальцы отпускают руку Ады, которую смыкали даже слишком крепко.       — Тебе не больно? — шепчет Леон.       — Нет, — отвечает Ада. — Принести воды?       — Не уходи, — просит он. — Порядок, меня отпускает. Просто… не уходи.       — Не уйду.       Леон бросает взгляд на окно: прямоугольные очертания высоток паззлом смыкаются со светлеющим небом. Потом он поворачивается на спину и встречается глазами с Адой. В них блестит полуулыбка. Если Леон ее и напугал, она этого не показывает. Или просто сообщает, что была уверена, что он не сломается.       Некоторые ее знаки он так и не научился толковать, но от привычного — легче.       Ребра встают на место, трещины зарастают.