Глава 1: Лин, Катара и Сокка

      — Тетя Тара!       — Да, Лин? — откликается Катара, водя руками над кастрюлей с супом. — Ужин пока не готов.       — Нет, я хочу кое-что спросить, — Лин выдвигает стул, забирается на него и болтает в воздухе короткими ножками.       — Что такое?       — Правда, что дядя Сокка мой папа?       Рука Катары застывает над кастрюлей, и она благодарит духов за то, что Лин сейчас не может видеть ее лицо. Натянув на него обычное выражение, Катара выключает огонь на плите и медленно поворачивается, чтобы посмотреть названой племяннице в глаза.       — Почему ты спрашиваешь, Линни?       Она не уверена, что именно надеется услышать.       — Ну, — Лин постукивает пальчиками по подбородку с важным выражением, — я рассказала Тензину, что мама и дядя Сокка целовались. А Тензин говорит, это значит, что дядя Сокка мой папа.       — Ты это видела, дорогая? — лепечет Катара, теряясь в догадках, что сейчас предпринять: хорошенько отчитать Тензина или задушить Сокку водяным хлыстом.       — Мама и дядя Сокка, — Лин заговорщически понижает голос, — целуются. — Она громко чмокает и добавляет:       — Прямо в губы.       Катара садится рядом с ней и наклоняется ближе.       — И когда же… Когда это было?       — Ну в первый раз…       Первый раз!       — …это было в кухне, когда дядя Сокка готовил ужин. Я учила магию во дворе, но захотела в туалет и увидела их, — Лин хихикает. — Они меня не заметили. Я даже маму напугала!       — А… А второй раз? — спрашивает Катара с опаской.       — А второй был в маминой спальне.       Только не это.       — И мне надо было спать, но я хотела пить. Я пошла попросить воды у мамы, но дверь в спальню была закрыта. Тогда я ее открыла магией металла и увидела, что они опять целуются. Только уже лежа.       Лин замолкает, и Катара молча таращится на нее, надеясь, что выражение отчаянного ужаса на ее лице не слишком очевидно для ребенка. Ее брат и Тоф… Как долго это уже длится? Почему они оба молчали? О чем они вообще думают?!       — Но они и в другие разы целуются. — Лин пожимает плечиками. — Когда маме грустно, или когда дядя Сокка уходит на работу, или когда у нас пикник на заднем дворе. — Она складывает руки на коленях и вскидывает на Катару глаза, явно гордясь тем, что у нее столько доказательств. — Так что — дядя Сокка мой папа?       Катара недоуменно моргает: она почти забыла, с чего они начали. Она качает головой:       — Нет, дорогая. Если твоя мама и дядя Сокка… целуются иногда, это не значит, что он твой папа.       — Почему? Ты целуешь дядю Аанга, и он папа Тензина!       — Ну да, но… — Духи тебя побери, Тоф! Проклятье, она прикончит их обоих при первом удобном случае. — Но дядя Сокка все равно не твой папа.       — Почему?       — Потому что… Твоя мама раньше целовала много других дядей, и один из них твой папа.       Ну вот. Катара встает и возвращается к плите, надеясь, что разговор окончен. С остальными неизбежными вопросами Тоф пусть разбирается сама.       — Вот как, — говорит Лин так уныло, что Катара оборачивается снова. — Я бы хотела, чтобы он был моим папой.       Вот дерьмо.       Катара забывает про суп, садится перед Лин и гладит ее по волосам:       — Дядя Сокка все равно любит тебя, как настоящий папа. И он всегда будет рядом, пока будет нужен тебе. Хорошо?       — Хорошо… — Лин вдруг поднимает голову. — Тетя Тара, а мой настоящий папа любит меня?       Катара колеблется.       — Я… Я не знаю, Линни.       Честно говоря, она не уверена, что Канто вообще знает про Лин. Катара нежно гладит девочку по щеке:       — Но это и не важно, потому что у тебя есть твоя мама, и дядя Сокка, и дядя Аанг, и я. Мы все любим тебя. Всегда знай это, ладно?       — Ладно.       Катара обнимает ее и помогает слезть со стула.       — Беги и скажи всем, что ужин готов. Договорились?       — Договорились!       Лицо Лин светлеет при мысли об ужине, она срывается с места и убегает за друзьями. Катара выглядывает в окно и смотрит на воду. Тоф, кажется, говорила, что за Лин сегодня заедет Сокка.       Катара дожидается его на пристани.       — Привет, сеструха! — Он спускает паруса и швартует свою маленькую лодку. — Приехал забрать возмутительницу спокойствия.       «Возмутительница спокойствия» — это точно. Катара ждет, пока Сокка не ступит на доски, и тут же щелкает его по морде водяным хлыстом.       — Ай! — Он отшатывается, держась за щеку рукой. — Какого хрена? За что?!       — За то, что спишь с Тоф!       — Чего?       — Ты все слышал. — У нее нет терпения на его отпирательства.       — Откуда ты это взяла?       — От Лин! — Катара всплескивает руками. — Оказывается, вы, балбесы, целуетесь прямо при ней, и сейчас она хочет знать, почему ты не ее отец!       У Сокки хватает ума сделать смущенное лицо, но прежде чем он успевает раскрыть рот, Катара продолжает:       — И она видела, как вы двое занимаетесь сексом!       — Так, вот это уже неправда.       Она поднимает водяной хлыст.       — По крайней мере преувеличение! — Сокка вскидывает руки, защищаясь. — Мы не были прямо в процессе, — он корчит гримасу. — Мы просто… разогревались.       — И-и-у, я не хочу знать! — Катара отпускает воду и скрещивает руки на груди. — В любом случае, понятия не имею, что хуже — что вы путаете бедного ребенка своими чокнутыми отношениями, или что я узнаю о них от нее!       Сокка сникает.       — Ладно, ладно. Прости. Надо было сказать тебе раньше.       — Как долго уже это длится?       Он переминается с ноги на ногу в замешательстве:       — Не знаю…. Какое-то время.       — И что это значит?       — Не знаю. Мы сходились и расходились много раз за эти годы.       — Годы?..       Он прямо смотрит на нее:       — Слушай, мы не планировали ничего серьезного, понимаешь? Я много помогал ей с Лин, и это просто… случилось. А потом продолжило случаться, вот и все.       Катара прищуривается:       — Как такие вещи могут «просто случаться»?       — Что ты от меня хочешь? Мы всегда были близкими людьми. Просто стали… ближе. — Он ухмыляется и играет бровями.       — Фу, какой ты мерзкий. — Она морщится и уже отворачивается, чтобы вернуться в дом, но вдруг понимает, что Сокка любит вызывать в ней отвращение, чтобы отвертеться. — Ладно. Только скажи мне честно, Сокка. Ты счастлив с ней?       Сокка задумывается, и его улыбка исчезает, когда он понимает, что сестра спрашивает всерьез.       — Да. — Говорит он спустя минуту, опустив лицо, чтобы спрятать искреннее чувство. — Еще как.       — Тогда ладно. — Катара коротко кивает и направляется к дому.       — Реально? Это все?       — Ага. — Она легко похлопывает его по руке. — Вы должны поговорить с Лин, и я хочу, чтобы ты рассказывал мне о таких вещах. Но если вы счастливы, я только поддержу.       — Спасибо, Катара, — мягко отвечает Сокка, и Катара улыбается ему в ответ и отстает на шаг, чтобы Лин увидела его первым — она уже выбегает из дома с рюкзачком на плечах.       — Дядя Сокка! — Кричит она.       Сокка легко сгребает ее и усаживает на руке привычным движением, будто делал это уже сто раз. Катара полагает, что так оно, должно быть, и есть.       — Привет, малая. Готова ехать домой?       — Ага! — девочка обхватывает его за плечи, и они уходят к пристани.       Катара смотрит им вслед. Вместе они выглядят так естественно; и кажется правильным, что дом — это одно и то же место для них обоих.

***

      В полнолуние Катара никогда не спит. Но это не беспокойное бодрствование, с которым нужно бороться с помощью успокаивающих отваров и медитаций. Каждый месяц полная луна электризует ее, напитывает бесконечной энергией, и сон кажется ненужным. Даже когда Аанг замечает, что днем Катара не чует под собой ног, ночью она все равно не отдыхает.       У Сокки свои причины не спать в полнолуние. Катара не удивляется, когда наталкивается на него такими ночами — хотя теперь, когда они живут раздельно, это случается гораздо реже.       Сегодня Сокка ночует в Храме Воздуха. Честно говоря, Катара не помнит, почему он решил остаться. А может, он просто не говорил. Вместе с парусной лодкой у него появилась привычка приплывать и уплывать, когда вздумается, без предупреждения, объясняя свой приезд легкомысленным полусаркастическим предлогом и оставаясь на непредсказуемое время.       Несколько лет назад, когда это только началось, он обычно говорил, что хочет проведать Буми. Катара считает, что настоящая причина крылась в одиночестве: кроме работы, ему нечем было занять свой ум, и он погрязал в веренице одинаковых дней в пустой квартире. Только в последний год он не приплывал так часто и так надолго, и Катара (спасибо Лин) знает, почему.       Но сегодня он здесь. Катара заглядывает на кухню, и он быстро прячет что-то в нагрудный карман. Она бы и не заметила, но в таких случаях Сокку всегда выдает бегающий взгляд.       — Что это? — спрашивает она, уставившись на торчащую ленту.       — Ничего.       Духи, врать он так и не научился.       — Лучше бы это было не то, что я думаю.       Сокка смотрит на нее с вызовом.       — Как будто это твое дело.       Она скрещивает руки на груди.       — Сокка…       — Ладно.       Он тянет за ленту, и на стол падает ожерелье.       У Катары перехватывает дыхание. Изредка — когда Сокка был пьяным, уставшим, когда на него накатывала сентиментальность — он говорил об этом в туманных выражениях, будто теоретически. И Катара позволяла себе надеяться, что все так и останется фантазией. Но он реален — гладкий, полированный метеорит с замысловатой резьбой из переплетенных символов Племени Воды и Царства Земли.       — Я знаю, что ты хочешь сказать, — тихо говорит он.       — Что же?       — Что это плохая идея, и я не должен этого делать.       Катара осторожно опускается на стул напротив.       — Я не это хочу сказать.       — Тогда что?       Она внимательно вглядывается в его лицо.       — Просто… ты уверен?       — В смысле? — Он крепко сцепляет руки и отводит взгляд. Будь они на улице, он запустил бы бумеранг, лишь бы швырнуть что-нибудь.       — Ну…       — Прошло уже больше года. Мы больше ни с кем не спим, делим все, фактически живем вместе. Я готовлю ей ужины, я люблю Лин, я люблю… — он осекается на секунду. — Я люблю ее.       Катара тяжело сглатывает и опускает глаза на сложенные руки, вспоминая, как много лет назад успокаивала Тоф долгими ночами: Канто едва упомянул о свадьбе, и она кричала и разносила саму идею брака в щепки.       — Я просто не хочу, чтобы тебе было больно.       У Сокки вырывается болезненный смешок.       — И что мне тогда делать?       — Просто… Обходиться тем, что она готова дать, — говорит Катара, хотя знает, как нелепо это звучит.       Он берет ожерелье в руки.       — Я не понимаю, какая разница. Ничего не изменится.       — Для нее есть разница.       Сокка бросает метеорит и отводит глаза к окну.       — Тогда она не чувствует того же ко мне.       — Сокка, ты знаешь, что это не так.       — Неужели? — Он оборачивается и смотрит Катаре в лицо.       — Знаешь. — Если она в чем уверена, так это в чувстве Тоф. — Но тебе нужно понять — не все видят брак так же, как и ты.       —....это нечестно.       Он закрывает глаза, и Катаре кажется, что она видит слезы. Желание спорить тут же оставляет ее, и она откидывается на спинку стула.       — Нечестно.       Месяц спустя Катара видит ожерелье снова. Стоя на краю скалы островного Храма воздуха, Сокка швыряет его в океан. Оно описывает плавную дугу и с мягким всплеском падает в воду, на которой расходятся рябью лунные блики. Катара, не колеблясь, поднимает волну и ловит ожерелье, отводя в сторону капли. Сокка падает на ближайший камень, обхватывая голову руками:       — Зачем ты это сделала?       — Ты еще пожалел бы об этом.       — Сильно сомневаюсь.       — Пожалел бы.       Она думает, что он начнет препираться: как обычно, пустит в ход сарказм или будет говорить гадости, чтобы скрыть настоящие чувства. Но Сокка только устало вздыхает, будто уже признает себя побежденным. Катаре приходит в голову, что он еще никогда не был так близок к тому, чтобы признать ее правоту.       — Знаешь, — наконец произносит он, — кажется, эта дурацкая гадалка все правильно сказала.       — Что?..       — Что моя жизнь будет полна борьбы и страданий, которые я сам себе причиню. И что у меня это на лице написано.       Катара вперивает в него взгляд.       — Поверить не могу, что ты это еще помнишь.       — Такое так просто не забудешь, — Сокка подбирает камешек и запускает его в воду.       — Это все равно неправда. — Она кладет руку ему на плечо. — Это ведь не твоя вина.       — А чья тогда?       — Ничья. Просто так уж устроен мир.       — Значит, он устроен тупо, — угрюмо заключает он.       — Вы… останетесь вместе? — мягко спрашивает Катара, разглядывая ожерелье в свете луны. Работа очень тонкая — должно быть, Сокка потратил на него немало времени. Что он испытал, когда Тоф отказала?.. От мысли у Катары сжимается сердце.       — Не знаю. Она говорит, что хочет быть со мной, и я не хочу ей отказывать… Но не знаю, смогу ли я так. — Он рвано выдыхает. — Не хочу ее ранить, но не знаю, смогу ли.       Катара осторожно садится рядом, стараясь не быть слишком близко, и подставляет лицо ветру с залива Юи.       — Ты была права, — говорит он. — Не надо было этого делать.       —Нет! Мне жаль, что я так сказала. Нужно быть честным с собой и своими чувствами.       —Только теперь я ненавижу то, что чувствую. Ненавижу. Мне больно быть с ней врозь и думать, что все кончено. Но и возвращаться тоже больно.       — Так не возвращайся, — Катара сжимает медальон ожерелья в руке. — Поезжай куда-нибудь ненадолго —к отцу или к Айро. Просто дай себе время.       И совет от кого-то получше, — невольно думает она. Ее отношения, конечно, нельзя назвать идеальными, но Катара чувствует, что совершенно не готова помочь Сокке пройти через такое. Хватает и того, что ей сложно оставаться беспристрастной. Катара любит их одинаково сильно, но видеть брата в таком состоянии невыносимо — ее так и подмывает заявиться к Тоф и высказать все, что накипело на душе. Это будет неправильно, и Тоф ни за что не простит, но Катара все равно едва сдерживается.       — Съезди к отцу. Он ужасно обрадуется; мы его с прошлой зимы не видели, когда он болел.       Сокка вздыхает и выпрямляет сгорбленную спину, откидываясь назад.       — Думаю, неплохо будет его проведать.       — Конечно, — Катара кладет руку на его большую ладонь. — Можешь остаться у нас до самого отъезда. Побыть вдали пойдет только на пользу, вот увидишь.       Он поднимает брови:       — Если бы я не знал тебя так хорошо, то подумал бы, что ты от меня избавиться хочешь.       Катара краснеет и отворачивается, но все-таки решает сказать правду.       — Только потому, что я не знаю, что сказать, Сокка. Я не могу до конца понять, каково тебе, но и видеть тебя таким не могу. Съездишь куда-нибудь, повидаешь папу — по крайней мере отвлечешься от этого. Может, тебе даже станет лучше. Хотя бы на время.       Она не знает, какой реакции ждала, но все равно вскрикивает от неожиданности, когда Сокка прижимает ее к себе, вышибая из легких почти весь воздух.       — Так и быть. Поеду. Может, ты и права.       Катара улыбается ему в плечо:       — Надо запомнить. Ты уже второй раз за сегодня так сказал.       Он сжимает ее сильнее:       —И ты унесешь это с собой в могилу.       Катара усмехается и обнимает его в ответ:       — Только пообещай вернуться, ладно? Ты нужен мне.       Сокка ослабляет хватку и целует ее в висок.       — Обещаю.

***

      Тоф объявляется только через несколько недель, что ожидаемо. Сокка к этому времени давно уехал — он уже на Южном Полюсе, с отцом, и не ясно, когда вернется. Лин почти перестала гостить на острове (Тензин уже всю плешь Катаре проел), изредка ее переправляют через залив лейтенанты полиции и Воздушные аколиты. Но в этот раз Тоф привозит дочь сама, на пароме, и ведет ее к дому с мрачной решимостью.       Едва Катара открывает дверь, Тензин почти сшибает мать с ног и тут же утаскивает Лин играть. Катара думает, что Тоф молча развернется и уйдет без лишних церемоний, но она переступает порог, сгорбившись и низко опустив голову.       — Привет, Сахарная Царевна.       — Тоф, — Катара скрещивает руки на груди, не собираясь сдаваться так просто.       — Извини.       — За что бы?       — Не заставляй меня говорить это вслух. Я не в настроении.       Катара открывает было рот, чтобы высказаться по поводу всяких настроений, но Тоф откидывает волосы с лица и Катара вдруг замечает, что кожа у нее совсем бледная, а щеки сильно впали. Она сменяет гнев на милость и отступает, позволяя Тоф пройти в дом.       — Ладно. Тебе что-нибудь нужно?       — Лекарство.       — Хорошо, — Катара ведет ее в свою смотровую. — От чего?       — Какой-то кишечный вирус. Уже пару недель не проходит.       — Пару недель?.. — Катара оборачивается, чтобы рассмотреть ее получше. В униформе фигуру Тоф не слишком хорошо видно, но, кажется, похудело не только ее лицо. Катара хмурится. — На лихорадку не похоже. У Лин есть симптомы?       — Нет. Это что, допрос?       — Пара недель — слишком много для вируса, Тоф. Мне надо осмотреть тебя.       — Мне не нужны осмотры. Дай мне каких-нибудь трав или чего угодно, чтобы я перестала постоянно блевать.       — Я не могу лечить непонятно что, — отвечает Катара, хотя уже догадывается, в чем дело.       — Как хочешь, — рычит Тоф и тяжело опускается на кушетку. — Только давай быстро.       — Одну минуту.       Катара помогает Тоф снять металлический доспех и оборачивает вокруг своей ладони слой воды — бочки с ней стоят вдоль стен смотровой. Она уже знает, где искать, и едва касается путей ци, чтобы подтвердить догадку.       — Тоф, когда у тебя последний раз была кровь?       — Откуда мне знать? — огрызается та. — Может, пару месяцев назад. Какая разница? Я старею, это же должно прекратиться когда-нибудь?       Катара закатывает глаза и отправляет воду обратно в бочку.       — Тоф, у меня все еще идет кровь каждый месяц. Ты не настолько стара.       — Я достаточно стара.       — Нет. Ты беременна.       Тоф издает недовольный рык и закрывает ладонями лицо:       — Я не могу быть беременной — Лин уже скоро шесть!       — Ты знаешь, что Лин тут ни при чем.       — Я все равно слишком стара для беременности!       — Твоя матка с этим не согласна.       — Как грубо.       — Повзрослей уже! — Катара отворачивается к аптечке и начинает перебирать травы. — Как себя чувствуешь? Ты похудела — по утрам сильно тошнит?       — Тошнит весь день. Все лезет обратно, кроме бульона с сухариками.       — Это должно помочь, — Катара завязывает лекарственный сбор в узелок. — А если не поможет, скажешь мне. Тебе нельзя худеть дальше.       Тоф что-то бормочет и пихает узелок в карман. Катара вынимает еще немного трав и ставит чайник, чтобы тут же сделать первую дозу отвара.       — Честно говоря, странно, что ты сама не поняла. Ему больше восьми недель, ты уже чувствовала сердцебиение Лин на этом сроке.       — Я и сейчас чувствую, — тихо признает Тоф. — Просто не хотела, чтобы это было правдой.       Катара облизывает губы.       — Тоф… Ты знаешь, я могу дать тебе что-нибудь… чтобы избавиться, если хочешь.       — Нет, — она качает головой еще до того, как Катара заканчивает мысль. — Я оставляю ребенка.       Катара зло прищуривает глаза и наконец решается:       — Это от Сокки, так ведь?       — Не так.       — Я умею считать. Если только ты не изменяла ему, но глупо признаваться мне в этом, когда ты окружена водой со всех сторон.       — Ладно, хорошо! — Тоф всхлипывает, и Катара вдруг понимает, что она плачет. — Конечно, от него.       Несмотря на всю злость, при виде слез Тоф сердце Катары смягчается. Она крепко обнимает подругу и с удивлением осознает, что Тоф обнимает ее в ответ.       — Пойдем-ка в гостиную. Выпьешь лекарство, а я заварю нам чая.       Пятнадцать минут спустя они пьют чай с печеньем на диване в гостиной. Катара поглядывает в окно на детей — на случай, если кто-то из них забежит домой. Но погода прекрасная, а солнце еще долго не сядет, так что им и на улице хорошо. Буми во дворе нет: болтается где-то вместе с друзьями из Объединенных Сил; Тензин, Лин и Кая устроили шуточный турнир магов возле фонтана. Катара на секунду представляет среди них еще одного ребенка — мага земли, если кровь Тоф возьмет верх, а может (и она невольно посмеивается про себя) даже мага воды.       — Куда он уехал? — еле слышно спрашивает Тоф.       — На Южный Полюс.       — Когда вернется?       — Не знаю.       — Он ведь вернется? Да?.. — с подспудным удовлетворением Катара слышит в ее голосе страх и неторопливо делает большой глоток чая.       — Вернется.       — Хорошо, — Тоф сжимает губы в тонкую линию и долго молчит, уставившись в свою чашку с непроницаемым выражением на лице. Катара нетерпеливо качает ногой в ожидании хоть каких-то объяснений, и злость снова начинает закипать в ней; она вспоминает, что Тоф так и не извинилась по-хорошему.       — Ты в курсе, что разбила ему сердце своим отказом?       Безжизненная маска на лице Тоф дает трещину.       — Мое он разбил первым.       — О, так теперь вы квиты?       — Именно.       Катара закатывает глаза:       — Надеюсь, ты довольна!       — Еще бы!       — Брось, хватит глупить, — она качает головой, отставляя чашку.       — Я и не глуплю, — Тоф недовольно сдувает пряди со лба. Вспыльчивая, прямо как в двенадцать лет. Катара проглатывает раздражение и пробует по-другому:       — Слушай… Ты несчастна, он тоже несчастен. Я просто не понимаю…       — Что тут понимать?       — Ну — ты ведь любишь его?       Прямолинейный подход срабатывает: Тоф слегка расслабляется и опускает голову на грудь.       — Конечно.       — А он любит тебя, — скептическое выражение на лице Тоф она игнорирует: сейчас не про это. — И теперь ты беременна от него. Я просто не понимаю, почему ты сказала «нет».       Тоф слегка передергивает. Она вздыхает, чтобы не было так заметно, и тянет за ленту для волос; они падают вокруг лица, как занавес.       — Я не хотела ранить его, правда.       — Я знаю, — мягко говорит Катара, стараясь ее подбодрить.       — Просто… Я уже говорила тебе про браки. И мое мнение не изменилось. Даже если это Сокка — я просто не могу.       Катара так и думала, но все-таки чувствует неясный укол в сердце.       — Ты хотя бы объяснила ему?       — Да. Пыталась, — она кусает губы. — Но сомневаюсь, что у меня хорошо получилось. Я была в шоке, реагировала слишком резко… Ты ведь знаешь, что у меня плохо с объяснениями…       — Знаю, — прерывает Катара, рассудив, что хватит с Тоф мучений. — Я понимаю, что ты не хотела ранить его.       — Ни за что, — Тоф мотает головой так рьяно, что ей приходится поставить чашку, чтобы не расплескать. Катара хочет обнять ее, но кое-что вертится на языке.       —Тоф?       — Что?       — Обещаю, что больше никогда не спрошу, но — просто, как его сестра, — ты можешь когда-нибудь передумать?       — Нет, — немедленно отвечает Тоф и разражается настоящим плачем. Сердце у Катары не выдерживает, и она притягивает Тоф к себе. — Я все испортила, — бормочет Тоф, неосознанно прикладывая руку к животу. — Я лишила ребенка семьи еще до того, как он родился.       — Нет, Тоф, нет, — Катара успокаивающе гладит ее по спине. — Все будет хорошо, вот увидишь. Обещаю, все будет хорошо, — повторяет она и сама верит в это — ведь они и есть семья, и, значит, по-другому не может быть.       Но она рада, что Тоф сейчас не до того, чтобы слушать чужое сердце.

***

      Когда Сокка наконец швартует лодку в заливе Юи (он не летает на дирижаблях даже спустя столько лет), Катара, как и обещала, посылает Тоф ястреба с сообщением на тонком металлическом листе. Но Сокка, должно быть, решил сначала наведаться на свою городскую квартиру, потому что Тоф прибывает на остров за несколько часов до него (и заодно привозит Лин, экипированную вещами для ночевки).       — В смысле «его еще нет»? — Тоф раздраженно меряет шагами кухню, пока Катара намывает посуду.       — Какого ответа ты ждешь? — огрызается та. — Я не контролирую, когда и куда он идет. Все, что я говорю — это что он приезжает сегодня. Хочешь сама к нему домой пойти — да ради духов.       — Ты знаешь, что я не могу.       Катара фыркает:       — Не могу или не хочу?       — И то и другое! — Тоф подавляет крик, когда чувствует, что Лин на дворе поворачивается к окну. — Что, если он вообще не приедет?       — Я никогда не ручалась за это, — говорит Катара, хотя про себя думает, что пришибет его за такое. Даже если Сокка ничего не должен Тоф, он не имеет права бросать сестру — она должна знать, как он.       Тоф недовольно ворчит, но старается взять себя в руки.       — Пойду прогуляюсь.       — Прекрасная идея, — Катара сосредоточивает внимание на тарелках, и Тоф выходит из дома — скорее всего, к скалам в южной части острова, где она сможет выпустить пар, кидая каменные глыбы в море без страха потопить паром. Катара остается в доме и поглядывает одним глазом на двор, другим — на канал: там вот-вот должна появиться парусная лодка.       На остров спускается темнота, но Тоф не возвращается. Последний паром уходит, и Катара укладывает детей. Натянуто улыбаясь, она отвлекает Лин сказкой, когда девочка спрашивает про маму. Уже поздно, но Катара не устала: ее тело зудит от беспокойной неутомимости; полная луна за окном пытается прорваться сквозь облака. Она сидит одна в их с Аангом спальне и смотрит, как туманная серебряная дымка медленно охватывает остров. В руках у нее обручальное ожерелье.       Катара сглатывает, и ее собственное ожерелье касается кожи. Она все-таки не понимает. Тоф любит Сокку — она уверена в этом — любит так же сильно, как она любит Аанга. Так почему же Тоф не может сказать «да»?       Уже слишком темно, чтобы заметить парусник, и Катара слышит Сокку раньше, чем видит: через открытое окно доносятся нетвердые шаги, когда он поднимается по деревянной лестнице от пристани. Катара сбегает вниз встретить его, на ходу опуская ожерелье в карман. Потом наливает на кухне две чашки чая, пока Сокка снимает верхнюю одежду и распускает «волчий хвост воина».       — Как доехал?       — Нормально. Повезло с погодой.       — Это хорошо, — Катара садится напротив него и оборачивает пальцы вокруг чашки. — Я рада, что ты вернулся.       — Я тоже, — Сокка делает глоток и наклоняется над столом, опираясь на локти. Вид у него усталый.       Тоф все еще где-то здесь, на острове. Ожерелье оттягивает Катаре карман, и невысказанное вертится на языке. Она подавляет рвущиеся слова.       — Как дела на Южном полюсе?       — Ничего. Повидал отца, побыл вождем немного.       — Это хорошо. Рада, что он ввел тебя в курс дел, — Катара смотрит, как Сокка делает глоток и слегка морщится, когда чай обжигает ему язык. Все. Она больше так не может. — Сокка, слушай…       — Вообще, это Малина.       — Малина?..       — Да, — Сокка проводит загрубевшей ладонью по волосам и задумчиво замирает. — Отец… не слишком хорошо себя чувствовал, так что это Малина вводила меня в курс дел.       Катара вдруг чувствует внутри пугающую пустоту.       — Но… Я думала, ему лучше! Он сам говорил, он писал мне.       — Что ж… Видимо, преувеличивал, — Сокка роняет руки на стол. — На деле он так и не поправился толком с прошлой зимы.       — И что же… Сколько еще…? — Этого не может быть. У нее дети еще маленькие, они почти не проводили времени вместе…       — Нет, нет, ничего такого, — Сокка берет ладонь сестры в свою — Катара даже не почувствовала, что руки у нее начали трястись. Сокка пытается улыбнуться, чтобы успокоить ее, но глаза остаются серьезными. — Ничего такого. Но мы говорили об этом — что он может отойти от дел, и я возьму управление племенем, — его улыбка исчезает, и он бросает взгляд в окно на огни города за заливом. — Возможно, я не буду баллотироваться на новый срок и в следующем году перееду насовсем, когда закончится этот.       Но Тоф же…       — Нет, ты не можешь! — она порывисто отнимает ладонь. — Ты не можешь бросить… Меня. И Аанга. И детей.       И своего ребенка.       Сокка хмурится.       — Ну… Даже если не сейчас, со временем это неизбежно случится. Мне как минимум нужно будет ездить чаще и оставаться куда дольше.       Катара нетерпеливо выдыхает и складывает руки, потеряв интерес к чаю. Она не может говорить с братом начистоту, пока он не узнает все, что известно ей. Но даже тогда у нее язык не повернется говорить об уходе отца.       — Я тебя перебил тут, — Сокка делает еще глоток и меняет тему. — Ты что хотела сказать?       — Тоф здесь, — решительно выдает Катара и чувствует за собой неясную вину. Вряд ли ему хочется сейчас с этим разбираться, но теперь уже поздно. — Где-то на острове. Думаю, тебе надо поговорить с ней.       Кружка Сокки замирает на полпути ко рту и опускается на стол.       — Зачем?       Зачем она здесь или зачем ему с ней разговаривать? Катара выбирает вопрос полегче:       — Не знаю. Она просто сказала, что… очень хочет поговорить.       Он язвительно поднимает бровь:       — Четыре долбаных дня в море, и у меня даже ночи для себя нет?       Катара закусывает губу и смаргивает слезы.       — Сюда же ты приехал.       — Это не то же самое.       И ей это известно.       — Это же ты мне говорила уехать. Побыть одному, отвлечься.       — Просто поговори с ней, ладно?       Медальон ожерелья холодит Катаре ногу через карман. Она не умеет врать, а Сокка не идиот: он вглядывается в лицо сестры и понимает, что она знает что-то. Катара опускает глаза и надеется, что он не станет допытываться.       — Ладно, — встает он.       — Думаю, она на пляже. К югу.       — Ага.       — Погоди, — Сокка уже на пороге, когда рука Катары тянется к карману. Можно ли надеяться?...       — Что такое?       — Ничего, — она кладет руку обратно на стол. — Забудь.       Катаре по жизни не раз давали обидные прозвища. Много раз это делала Тоф, и в основном справедливо. «Мисс Сую-Свой-Нос» — одно из самых невинных; оно появилось, когда Катара пыталась вмешиваться в отношения Тоф с Канто.       — Ты не имеешь права! — кричала она. — Это мои отношения — что хочу, то и делаю!       И тогда, наверное, Тоф была права. Но сейчас все по-другому, уверяет себя Катара, неслышно крадясь за Соккой на расстоянии. Сейчас речь идет про ее брата, и Тоф, в свою очередь, не имеет права делать с ним все что угодно. Сокка спускается по деревянной лестнице к пляжу, где Тоф еще развлекается с камнями. Как врач, Катара невольно думает, что беременной сейчас не стоило бы так напрягаться. Она прячется за низкой каменной стеной, которая окружает пляж, и замирает в тишине. Единственная причина, по которой шпионаж может сойти ей с рук, это песок под ногами: сейсмочувствительность Тоф здесь хуже, но все-таки лучше не издавать ни звука. Еще немного, и булыжники перестают летать.       — Привет, Сокка.       — Привет.       — С возвращением.       — Спасибо.       Катара идет на риск и осторожно выглядывает из-за стены. Облака рассеялись, луна отбрасывает яркую серебристую дорожку на воду и кладет светлые тени на Сокку и Тоф — они стоят в двух метрах друг от друга.       — Как Лин?       — Нормально, — Тоф поворачивает лицо к свету, и Катара невольно задается вопросом, может ли она его чувствовать. — Получила плохую оценку за какое-то письменное задание. Я не смогла помочь.       — Я не хотел, чтобы так вышло, — грусть в голосе Сокки искренняя, и у Катары сжимается сердце от мысли, что он был бы замечательным папой, если бы только Тоф позволила ему.       — Как там Южный полюс?       — В основном… хорошо.       — В основном, соня?       Это почти вызывает у Катары улыбку: Тоф слишком хорошо его знает.       — Да. Рад был повидать отца. Он потихоньку выздоравливает.       — Это хорошо. Что ты его повидал. То есть…       Сокка посмеивается над ее замешательством, и воздух вокруг них слегка разряжается.       — Тоф, ты ведь знаешь, что он сильно болел в прошлом году?       — Да, — она быстро поворачивается к нему.       — Когда я был там, то понял кое-что… Видишь ли, он очень медленно поправляется, и это заставило меня о многом подумать.       — Например?       — Например… Что когда-нибудь я уеду из города Республики. Насовсем. Сейчас или через десять лет. Я стану вождем после отца, это мой долг перед племенем.       Тоф уже мотает головой:       — Сокка…       Он делает к ней шаг:       — Я знаю, что ты все равно не смогла бы со мной поехать…       — Сокка…       Он делает еще шаг и протягивает ей руку:       — Я просто хочу сказать — несмотря на все, что случилось между нами, я никогда не хотел оставлять тебя.       — Ты не можешь, — у Тоф идут слезы, и Катара видит, как она стирает их ладонью. Но еще Катара чувствует воду — даже так далеко, чувствует, как их сердца разгоняют кровь: полная луна наделяет ее такой силой.       — У меня нет выбора, — голос брата звучит надтреснуто, будто ему больно. Катара подавляет желание выскочить и наорать на Тоф, потому что она не имеет права указывать ему — это она ранила Сокку, и он единственный, кто извинился!       — Ты не можешь, — Тоф всхлипывает, и ее дыхание сбивается. Она подходит к нему вплотную, но на этот раз Сокка отступает.       — Ты должна понять, Тоф. Это мой долг. Мое племя — это моя семья, мои люди.       — Я твоя семья, Сокка!       — Ты же знаешь, что я имею в виду.       — Я беременна.       — Что? — Он застывает на месте и невольно скользит взглядом по телу Тоф в поисках признаков, хоть и понимает, что для них еще слишком рано.       — Я сказала, что…       — Блядь, я слышал. — Он идет прочь от нее по песку. — Я не могу сейчас, Тоф.       Она скрещивает руки на груди:       — Мы уже, блядь, смогли.       Он невесело усмехается и отворачивается к воде.       — Собираешься избавиться от него?       — Конечно нет, Сокка, я бы никогда!.. Я люблю тебя!       Признание поражает Катару. Она понятия не имеет, говорила ли ему Тоф это раньше. Если Сокка удивлен, то по нему не видно. Мгновение он молчит, а потом оборачивается к ней:       — Ты выбрала странный способ показать это!       Вот оно. Катара тянется к ожерелью в кармане. Сокка ненавидит злиться на людей, которых любит. На Суюки он никогда не кричал, предпочитая разбирать конфликты рационально. Но этот случай заслуживает злости. Она крепче сжимает метеорит.       — Пожалуйста, не надо об этом, — отчаянно умоляет Тоф.       — О чем это? — с издевкой говорит он. — О том, что я сделал тебе предложение, и ты швырнула мне его в лицо?!       — Я не швыряла…       — А с тем же успехом могла бы! — он почти дошел до лестницы, ведущей вверх по утесу, и Катара напрягается, готовясь уносить ноги. Она знает, что не должна слышать и видеть это, но не может уйти сейчас. Сокка останавливается и идет обратно к Тоф, будто невидимая нить между ними натягивается, когда он слишком далеко. Теперь они стоят почти рядом, только руку протяни — ближе, чем за весь разговор.       — Тоф, я тоже люблю тебя. — Катара чувствует, как его кровь пульсирует в венах, и с горьким сожалением думает, что сердце Сокки не знает, когда стоит остановиться. — И ты любишь меня, — он берет ее руку в свою. — Я только не понимаю, почему это так тяжело.       Катаре кажется, что Тоф сейчас отстранится, но она только качает головой и устремляет глаза к земле.       — Прости меня, — тихо говорит она, так что Катара едва слышит. — Прости.       — Ты можешь хотя бы сказать, почему?       — Я ведь говорила. Брак для меня…       — Нет, не это. Скажи настоящую причину.       Тоф отнимает руки и, к удивлению Катары, идет к воде. Ее пальцы вязнут в песке, волны мягко лижут ступни. Тоф молчит, как будто хочет заглушить чувства.       — Потому что я всегда знала, что ты оставишь меня. Ради Южного полюса или ради кого-то другого, кого-то лучше…       — Тоф, что ты, — Сокка берет ее запястье.— Что мне сделать, чтобы ты поверила? Для меня нет никого лучше. Ты — та самая. И больше никого никогда не будет.       — Но ты все-таки уедешь.       — Да. Прости меня.       — Что же нам делать? — сквозь слезы выговаривает она. — У меня будет твой ребенок, а все так запутано.       Сокка долго молчит.       — Я баллотируюсь в Совет на следующий срок. Хочу быть с тобой, Лин и нашим ребенком — так долго, как только смогу.       Тоф мрачно смеется:       — Говоришь, как будто умираешь.       — Прости, — он снова берет ее ладонь в свою, и Тоф позволяет утянуть себя с кромки воды. — Прости меня, Тоф. За все это.       — И ты меня, — Тоф притягивает Сокку к себе и поднимает пальцы к его лицу.       — Я хочу быть отцом для нашего ребенка. Настоящим отцом.       — Ты уже настоящий отец, — Тоф роняет руку ему на плечо. — Но… Не думаю, что могу позволить ребенку называть тебя так.       Что-о? Погрузившись в происходящее с головой, Катара застывает у стены. Что за новое сумасбродство?       — Почему?.. — Сокка явно в замешательстве, но объятий не размыкает.       — Это будет скандал — во всех газетах напишут. Если хоть раз ребенок назовет тебя папой... Мы ведь не женаты, в городе почти никто не знает, что мы вообще вместе. Оппозиции будет где разгуляться.       — Дурацкая причина, — Сокка закатывает глаза, но Тоф не сдается:       — Тем более, Лин знает, что ты ей не родной отец. А я не хочу, чтобы она чувствовала себя хуже только из-за того, что у нее один родитель, а у этого ребенка будет двое.       Сокка качает головой:       — Я могу быть отцом и для нее, ты же знаешь. Пусть называет меня папой, если хочет.       — Нет. — Тоф решительно сжимает его ладонь. — Сокка, твой отец оставил вас одних. Да, только на время, но ты знаешь, каково это. Я не хочу, чтобы у моих детей был отец, который бросает их.       У Катары замирает сердце, и она начинает понимать. После смерти матери отъезд отца стал худшим событием в ее жизни. Она чувствовала себя такой потерянной и покинутой, что до сих пор изредка чувствовала гнев за этот выбор отца. И она знает, что Сокка чувствует то же.       — Ты не можешь запретить мне быть рядом, пока я могу. Не важно, как они будут меня называть.       — Тогда пусть называют тебя «дядя Сокка», — Тоф берет его за плечи. — Дай мне защитить их — хотя бы немного, хотя бы так.       Сокка определенно не хочет уступать, и сестра знает, что он не согласен с доводами Тоф всеми фибрами своего существа, но Катара видит, как он осторожно обнимает ее и что-то шепчет на ухо — Катара не может расслышать, но понимает, что он сдается. Ей хочется сбежать вниз и закричать, что Тоф не имеет права запрещать ему, но она остается на месте и молчит, потому что часть ее все понимает и даже думает, что Тоф права.       Но это все равно несправедливо. Тоф вовлекает Сокку в долгий поцелуй, и тогда Катара отворачивается, вынимает из кармана ожерелье и проводит пальцами по граням резьбы. Она думала, что Сокка захочет оставить его себе, даже если Тоф не приняла предложение. Но сейчас она не уверена.       Ей кажется, что это странно и неправильно — иметь у себя такую важную для их отношений вещь. Так же неправильно, как подслушивать разговор. Тяжело вздохнув, Катара выбирается из своего укрытия и неслышными шагами идет к дому. На пути она проходит мимо скалы, с которой Сокка выкинул ожерелье в океан, и у нее в мозгу вспыхивает мысль, что стоило бы сделать то же самое. Катара едва успевает передумать: лента уже почти выскальзывает из пальцев. Она задумчиво смотрит, как на ленте качается черный камень. Ожерелье очень красивое, и Сокка вложил в него много труда.       Она оставит его у себя. На всякий случай.

***

      Отца больше нет. Катара теперь сирота. Эта мысль почти заставляет ее усмехнуться про себя — как можно назваться сиротой, если тебе почти пятьдесят? Но тут она вспоминает, что похороны закончились только что, и ей полагается скорбеть.       И она скорбит. Но так же, как после смерти матери, Пра-Пра или Айро, скорбь накатывает волнами: то захлестывает, сковывает и пригибает к земле неподъемным камнем на шее, то отступает — и тогда Катара чувствует себя легче воздуха. Аанг с ней, и Катаре легче от этого. Дети тоже приехали: Буми вернулся со сборов Объединенных Сил, Кая прервала путешествие, куда отправлялась с целью самопознания и обучения магии воды. Тензин, который все еще живет в Островном Храме Воздуха, большую часть пути на Южный Полюс провел уткнувшись в рукав Лин.       Суинь еще маленькая, ей нет и девяти. На похоронах она одета в торжественные траурные одежды Племени Воды — костюм дал ей «дядя» (Катара до сих пор внутренне съеживается, когда слышит это). Во время церемонии прощания она смирно сидит рядом с матерью, но после, на поминальном приеме в доме умершего вождя, Катара замечает, что девочка начинает тяготиться происходящим. Катара ее понимает — это «взрослое» мероприятие, где все только и говорят о мужчине, которого она не знает. Какое-то время Суинь ходит хвостиком за Лин и Тензином, но они ее прогоняют, и тогда девочка находит Сокку — он сидит за столом напротив Катары, поближе к огню.       — Ну что ты, малая, — говорит он и хочет подхватить ее на колени, но Суинь отталкивает его руки.       — Я сказала, что для такого я уже взрослая!       — И правда, ты говорила. Прости, — Сокка переводит взгляд на свой стакан. Жесткий свет костра резко выделяет глубокие морщины на его лице и проседь в волосах. Катара невольно думает, что он тоже слишком взрослый. Суинь садится на стул рядом с ним и подпирает острый подбородок ладонями.       — Дядя Сокка, мне скучно.       — Что поделать, кротобарсучонок, — он гладит ее по волосам.       — Лин сказала, чтобы я убиралась прочь, — ее нижняя губа опасно выпячивается. — Это нечестно. Она хочет дружить только с Тензином.       — Я знаю, что это не так.       Сокка выглядит уставшим. Его глаза покраснели, а плечи согнулись, но Катара видит, как он старается, чтобы Суинь не заметила. Он хочет, чтобы воспоминание об этом дне все-таки было хорошим — потому что неясно, когда он сможет увидеть ее снова.       — Почему она больше не хочет со мной дружить? — спрашивает она, оглядываясь на Лин и Тензина, шепчущихся в углу. Сокка поднимает глаза на Катару, и его губы растягиваются в улыбке.       — Она же твоя сестра, Су, а сестрам иногда нужно, чтобы их оставили в покое. Ты и представить не можешь, сколько раз тетя Катара хотела, чтобы я отстал от нее.       — Правда?       — Конечно. Но самое главное — Лин всегда будет твоей сестрой, несмотря ни на что. А семья, в конце концов, все-таки держится вместе.       Суинь вопросительно смотрит на Катару, и она улыбается, хотя ей снова хочется плакать. Если бы Тоф слышала и если бы у нее на Южном Полюсе сохранялось сейсмическое чутье, она немедленно назвала бы Сокку лжецом и лицемером — как можно говорить, что семья держится вместе, когда он бросает их и остается здесь? В моменты слабости Катара и сама хочет его так назвать, но не из-за Лин и Суинь, а из-за себя. Когда она вернется в Островной храм Воздуха, то за заливом, в мигающем огнями Городе Республике, больше не будет Сокки, и у Катары из-за этого ноет в груди.       Суинь испускает страдальческий вздох:       — Мама говорит, что ты не поедешь с нами и останешься здесь.       — Да, это так, — Сокка откидывается на спинку стула и делает большой глоток, чтобы скрыть выражение лица.       — Почему?       — Ты ведь знаешь, что мой отец был вождем племени?       — Ага.       — Ну вот. Теперь моя очередь быть вождем.       — А почему это тебе надо им быть? Почему кто-то другой не может?       Сокка колеблется и бросает просящий взгляд на Катару, ожидая подмоги, но сестра только смотрит на него в ответ, вопросительно подняв бровь. Именно, Сокка. Почему кто-то другой не может?       Он вздыхает и берет руку девочки в свою.       — Понимаешь, Су, Южный Полюс и племя — это мой дом, и так было еще до того, как я переехал в Город Республика. Сейчас, когда мой отец… — Сокка запинается, — когда мой отец умер, кто-то должен возглавить мой дом и защитить его. И мне надо остаться, чтобы сделать это.       Суинь хмурится, и Катара знает, что она пытается придумать какую-нибудь причину, чтобы Сокка вернулся. Но не получается. Суинь обожает даже землю, по которой ходит Сокка, и вряд ли считает, что в кандидаты на вожди есть кто-то получше. И, если подумать, лучше него действительно никого нет.       — Так нечестно, — тянет она, и Катара как никогда согласна.       — Прости, — говорит Сокка, и в этот раз Суинь позволяет притянуть ее к себе и крепко обнять. — Я буду скучать по тебе. По всем вам, сильно-сильно.       Она немного отстраняется, чтобы посмотреть ему в лицо:       — Ты же будешь приезжать, да?       — Так часто, как только смогу, — отвечает Сокка. Но Катара знает, что часто не получится. Он будет занят, пытаясь удержать немногочисленное племя вместе, а путь до Города Республика неблизкий. Кажется, Суинь тоже это понимает:       — Или мы сами можем приехать к тебе в гости.       — Это нужно спросить у твоей мамы, — отвечает Сокка, и Суинь сникает: здесь нет земли, а она знает, что без магии земли мама не может видеть.       Но есть и другая причина, почему Тоф никогда не приедет. Катара посматривает в сторону алькова, где Тоф сидит вместе с Изуми и маленьким Айро, рядом с Зуко, и пытается греться от них так, чтобы было не слишком заметно. Сокка оставляет ее — неизбежное наступило. И, хотя Тоф всегда знала, что так будет, Катара не удивится, если обида окажется слишком велика, чтобы Тоф приехала снова.       — Тогда я сама к тебе приеду, — говорит Суинь. — Мне все равно, что скажет мама.       Сокка невесело усмехается и взъерошивает ей волосы:       — Договорились. Только пообещай, что не будешь доставлять маме больших проблем, хорошо?       — Хорошо, — с тяжелым вздохом тянет Суинь.       — Обещаешь?       Она складывает ладони вместе и кланяется:       — Обещаю.       — Молодчина, — Сокка кланяется в ответ. — И береги нашу коллекцию метеоритов.       — Точно! — Суинь живо закатывает рукав: на запястье у нее четыре кольца из темного космического металла. Она снимает один и превращает его в бесформенный комок. — Вот. Пусть будет у тебя, чтобы ты помнил нас.       — Спасибо, — Сокка бережно держит камень на ладони. — Как думаешь, какой формы он должен быть? Магов металла здесь нет, так что изменить его будет некому.       Суинь берет у него метеорит и с минуту раздумывает, а потом быстро сжимает в кулаке и отдает обратно:       — Пусть будет маленький кротобарсук, — с улыбкой говорит она. — Прямо как я. И еще потому, что это мамины учителя, и потому что они живут только в Царстве Земли.       Со своего места Катара видит, как Сокка пытается сдержать слезы.       — Спасибо, — снова говорит он и гладит ее по голове. — Я буду всегда носить его с собой.       Суинь обнимает его, но тут появляется Кая и говорит, что к югу отсюда видно полярное сияние. Суинь торопливо находит пальто и убегает с ней. Сокка выпрямляется в кресле, провожая их взглядом.       — Коллекция метеоритов, говоришь? — спрашивает Катара.       — Ага.       — Думаю, на Южном Полюсе их немного.       — Да, — тихо отвечает Сокка. Не отводя застывший взгляд от огня, он медленно перебирает фигурку в пальцах и кладет в нагрудный карман у сердца. — Немного.       Сокка прощается с ними в аэропорту. Тоф явно мерзнет под непривычным жестоким ветром, поэтому Катара пропускает ее вперед и отводит глаза, чтобы дать им возможность побыть наедине. Когда девочки поднимаются на дирижабль, Катара замечает краем глаза, как Сокка в последний раз целует Тоф: он крепко обхватывает ее руками за талию, а Тоф поднимается на цыпочки и обвивает руки вокруг его шеи. Но прощание не может быть бесконечным, и Тоф снова опускается на пятки. Они прижимаются друг к другу лбами и тихо говорят о чем-то, но в этот раз Катара не может разобрать: ветер уносит голоса.       И это к лучшему. Она все равно не хочет слышать.       Сокка не отрывает глаз от Тоф, пока она не скрывается за дверью дирижабля. Только тогда Катара, не теряя времени, крепко обнимает его:       — Я буду скучать, — она притягивает его к себе и целует в щеки. — Береги себя.       — Постараюсь, — брат целует ее в ответ. — Я тоже буду скучать.       Сокка отстраняется, но Катара не отпускает его. У нее колотится сердце, и в последнюю минуту она решается.       — Сокка. Есть одна вещь, которая должна быть у тебя.       — Что за вещь?..       Катара облизывает потрескавшиеся губы, тянется к мешочку на бедре и вынимает оттуда обручальное ожерелье — она наткнулась на него, когда паковала вещи на Южный Полюс, и, недолго думая, бросила в сумку. Сокка распахивает глаза и бросает взгляд на дирижабль, будто Тоф может их видеть.       — Где ты нашла его?       — Оно было у меня все это время, — признает она. — С той ночи, как ты… С той самой ночи.       Но Сокка не пытается взять ожерелье.       — Не знаю, Катара.       — Прошу тебя, — Катара протягивает камень, твердо решив на этот раз отдать его. — Я не должна держать его у себя. Это неправильно, всегда было неправильно.       Он качает головой:       — Поверить не могу, что ты его хранила.       — А что же мне было делать? Это символ вашей любви.       Сокка пристально смотрит на черный медальон:       — Это символ того, что уже кончено.       — Нет, — упрямо возражает Катара. — Ваша любовь не кончена и не кончится никогда. — После всего, что было, Катара просто отказывается в это верить. Сокка понимает, что сестра уперлась, и со вздохом касается камня кончиками пальцев:       — Оно не приносит особо приятных воспоминаний.       Но Катара не сдается:       — Между вами было что-то хорошее, даже прекрасное. Я знаю, что сейчас все сложно, что все вышло не так, как ты хотел, но вы все равно были счастливы когда-то. Иначе ты не сделал бы ожерелье.       Сокка умолкает, размышляя, и Катара невольно задерживает дыхание. Но он все-таки берет камень, освобождая ее от груза, и проводит пальцами по граням медальона, как делал с кротобарсуком Суинь.       — Знаешь, иногда я думаю — если бы она согласилась, я, наверное, мог бы найти способ остаться.       Слишком болезненная мысль. Катара зажмуривается и гонит ее прочь.       — Сокка, даже если все кончено, это ведь не значит, что было только плохое?       — Нет, — Сокка сжимает медальон в кулаке, и тень улыбки освещает его лицо. — Не было ничего плохого.