Часть 2. Сокка, Тоф и Суинь

Вид металлического города Катаре не нравится. Она невольно думает, что состарилась, и теперь ей не угодишь. Катара приезжает поздно, когда гости на площади уже заняли свои места на стульях. Она почти никого не знает — большинство гостей приехало со стороны жениха, других Суинь встретила в странствиях. Тут и маги песка, и странные люди, чьи костюмы представляют собой нечто среднее между одеждой магов металла и цирковых акробатов.       Наконец она замечает лохматую голову Буми на третьем ряду. Рядом с ним Кая — она оборачивается и машет. Катара машет в ответ, но не торопится к детям и держится в стороне. Чего-то не хватает. Не Тоф — ее седой пучок, подпрыгивая, маячит возле металлического алтаря: без сомнений, она безжалостно критикует работу мага, который его создал.       Катара окидывает взглядом площадь в поисках лица, которого не видела уже слишком давно.       — Привет, сеструха, — он подкрадывается сзади и слегка толкает ее в плечо, как в детстве. — Вот когда довелось встретиться.       — Сокка! — Катара широко улыбается и крепко обнимает его.       — Аанг не смог приехать?       — Нет, — отрывисто отвечает она, опуская руки, и пытается подавить постоянную тревогу при мыслях о муже.       — Вот как, — Сокка явно обеспокоен, а Катара надеется, что он не станет развивать тему. — Он что…       — Все хорошо, — быстро пресекает она. — Аанг просто устал. Последние два месяца было много работы. Тензин остался с ним. — Она меняет тему. — Ты уже видел ее?       Это работает. Сокка расплывается в улыбке и выпрямляется, опираясь обеими руками на металлическую трость с черным навершием.       — Вчера, на репетиции, — он наклоняется ближе, чтобы никто не смог подслушать. — Что за красотка у меня, Катара. Держу пари, она годами отбивалась от парней, пока не выбрала своего счастливчика.       Катара смеется:       — Напомни, как его?..       — Баатар. Архитектор из Царства Земли, которого она нанимала, чтобы построить это место. Не маг. Отличный парень.       — Рада, что он тебе нравится. А Тоф с ним знакома?       — Да. Они с Суинь помирились где-то год назад, — он мягко улыбается. — Как будто она позволит своей дочери выйти замуж, пока не проверит кандидата на прочность.       — Так это отлично! Значит, что…       Улыбка погасает, и Сокка качает головой:       — Лин не приехала. Тоф заставила Су пригласить ее, но она даже не ответила. Они просили меня поговорить с Лин, но из этого тоже ничего не вышло.       Катара скрещивает руки на груди и припоминает, как изворотливо Тензин отклонил свое приглашение. Теперь ясно, кто тому причиной.       — Не понимаю я эту девочку иногда. Это ее семья.       Сокка неловко пожимает плечами:       — Может быть. Но семья Тоф всегда сильно отличалась от нашей.       Катара недоуменно взглядывает на него:       — Ее семья и наша — это одно и то же.       Он мрачнеет и отстраняется. Катара хочет спросить, как давно он ходит с тростью, и может ли он после свадьбы поехать с ней в Островной храм Воздуха, чтобы подлечиться. Но тут он говорит:       — Как думаешь… Лин знает?       — Знает что?       — Ну, ты понимаешь… Знает, — он указывает глазами на Тоф.       Катара хмурится:       — При чем здесь это?       — Просто иногда я чувствую что-то… Не знаю. Наверное, ни при чем.       Лет десять назад Катара закатила бы глаза. Сейчас она только вздыхает:       — Сколько было Лин, когда Су родилась?       — Шесть с лишним.       — То есть она была уже подростком, когда ты уехал. — Катара пожимает плечами. — Не знаю. Зависит от того, сколько внимания она на вас обращала.       «И стали ли вы с Тоф лучше скрывать свои отношения», — хочется ей сказать. Но она молчит и не напоминает, что Лин поймала их первой. И что Лин теперь детектив.       — Идем. Буми и Кая заняли нам места.       — Не сейчас, — глаза у него снова блестят. — Я же был на репетиции. Так что у меня сегодня есть важное дело.       Катара вскидывает брови, и в груди у нее начинает теплиться надежда. Но прежде чем она успевает расспросить брата, он разворачивается и исчезает, двигаясь удивительно быстро для хромого человека с артритом. Она хочет идти за ним, но Кая зовет ее, а музыканты уже настраивают инструменты — нужно поторопиться на свое место, пока церемония не началась.       Ей так и не удается поговорить с ним до самого конца церемонии. И даже потом приходится подождать — с удивлением Катара видит, как после танца с дочерью Сокка идет к Тоф через весь зал, кланяется и протягивает ей руку, приглашая. Тоф предсказуемо качает головой и выдает что-то колкое, но Сокку этим не запугать. Он опускает руку на трость и они болтают — кажется, шутят; затем Сокка протягивает ей руку снова, и в этот раз Тоф соглашается и позволяет ему увлечь себя на танцпол.       Буми подбивает Катару тоже потанцевать, так что она не может следить за ними. Но мельком она замечает, что Сокка смеется, а Тоф крепко держится за его плечи и не может сдержать улыбку, пока он ведет ее в танце широкими шагами.       Катаре наконец удается поймать его одного — Сокка околачивается возле столика с напитками, наблюдая, как Суинь уговаривает Тоф потанцевать и с ней.       — Ты сказал ей? — тихо спрашивает Катара, наклоняясь к его плечу.       — Нет, — он не отрывает от Суинь взгляд.       Что-о?!       — Почему нет?!       — Спустя столько времени? — Сокка выдавливает смешок. — Да она убьет меня. Я уже не говорю о том, что будет, когда Тоф узнает. Тем более сегодня у нее особенный день. И я все-таки проводил ее к алтарю.       — Даже если ты «не ее отец»? — спрашивает Катара с иронией, которую сложно не заметить.       Сокка хмурится.       — Ты знаешь, что я был для нее отцом во всем, кроме имени.       — Да, — фыркает Катара. — Кроме имени.       Она ждет, что Сокка парирует ее выпад с обычным сарказмом, но он вздергивает подбородок и надменно выдает:       — Я отказываюсь поддаваться на провокации в день свадьбы своей малышки.       Она не может удержаться от смеха, и напряжение рассеивается. В конце концов, он прав: не нужно ссориться в такой день. Она прослеживает взгляд Сокки — он смотрит на дочь. Суинь положила голову на плечо мужа и обвила его руками, пытаясь мягко увести от надоедливого Буми.       — Ты никогда не хотел признаться?       — М-м-м… Бывало. Я бы рассказал ей о культуре ее народа. Она могла бы начать новую традицию и привнести обручальные ожерелья в Царство Земли.       Мысли Катары возвращаются к его танцу с Тоф — они так двигались, что любая другая пара смотрелась бы неуклюже. Но им удавалось гармонично синхронизировать движения.       — Кстати об ожерельях…       — Что?       Катара мягко подталкивает его в плечо:       — Что случилось с тем, которое сделал ты?       К ее удивлению, он почти не изменяется в лице, только слегка отстраняется и крепче сжимает руку вокруг набалдашника трости.       — Вот уж не знаю.       — Да ладно, Сокка.       — Что? Это было уже давно, — он качает головой и старается казаться беспечным, и его вид обманул бы кого угодно, но не Катару.       — Будь ожерелье у тебя, ты бы отдал его ей?       Он смеется, но глаза остаются серьезными.       — С чего бы мне это делать?       — С того, что ты все еще ее любишь.       Его улыбка исчезает, и он отводит взгляд.       — Ты же сама сказала — нужно обходиться тем, что она готова дать.       — Ты ведь хранишь ожерелье?       Сложно сказать, почему ей это так важно. Чего она ждет? Должно быть, это из-за романтической свадебной атмосферы. Сокка глубоко вздыхает и уже собирается ответить, но вместо этого натягивает широкую улыбку:       — Эй, Тоф, отличный праздник, правда?       — Все так говорят, — Тоф не спеша делает глоток. — Думаю, жаловаться не на что. Хотя действительно важно вот что: простоят ли здания этого архитектора еще хотя бы лет двадцать.       Сокка смеется:       — Думаешь, мы еще сможем это увидеть?       — Если нам повезет, то нет, — Тоф расплывается в ухмылке, и Катара плотно сжимает губы: нечего поощрять такие шутки.       — Хватит вам.       Музыка снова начинает играть, и Катара указывает на Суинь — она танцует с Баатаром, уперевшись подбородком ему в плечо и улыбаясь в никуда.       — Посмотрите на них. Уверена, что они будут счастливы.       — Еще бы. Тем более у них куча друзей, — Сокка окидывает взглядом толпу гостей, и Катара понимает, что он видит столько же знакомых лиц, сколько она.       — Видно, Суинь не теряла зря времени, когда уехала из города Республики, — Катара подходит очень близко к Опасной Теме, но Тоф не реагирует.       — Ей нужно было уехать. Увидеть мир, как нам, — улыбается Сокка.       — Говори за себя, — Тоф потягивает свой напиток. — Не помню, чтобы я видела что-нибудь.       — Да ладно, Тоф. Сама чем занималась, когда уволилась из полиции? Я слышал, Аангу ты сказала, что ищешь «просветления».       Катара смеется:       — Серьезно?       — Мне нужно было сменить обстановку, — сухо говорит Тоф. — Было о чем подумать.       Теперь разговор точно становится опасным, и Катара старается сменить тему:       — Как думаете, чем она занималась все это время? Кроме того, что заводила друзей среди магов песка.       — Она рассказывала, что жила какое-то время на Угольном острове. Работала в местном театре за кулисами и на подтанцовках.       Сокка кивает:       — Она писала мне оттуда несколько раз. Я однажды взял неделю отпуска и съездил на одно из выступлений.       — Суинь писала тебе? — хмурится Тоф.       Сокка неловко переступает с ноги на ногу, опираясь на трость.       — Первое письмо пришло довольно быстро после… того, как все пошло не так. Она жила у Лао и Поппи уже несколько месяцев и написала из Гаолиня. А я вроде как пригласил ее на Южный Полюс.       — И чем вы там занимались?       — Да особо ничем, — беззаботно говорит Сокка. — Просто разговаривали. Ей надо было выплеснуть эмоции по поводу… всего.       Катара снова напрягается и молча проклинает бесконечную драму семьи Бейфонгов. Почему все разговоры о них вечно тяжелые и натянутые? Но Тоф никак не реагирует, так что Сокка продолжает:       — Она сильно расстраивалась. Особенно потому, что на похоронах отца обещала хорошо себя вести и не сдержала слово.       — Ну и обещание, — фыркает Тоф.       — Но в основном мы просто проводили время вместе. Я даже взял ее плавать между айсбергами.       — Правда? — Катара всплескивает руками от радости, что Су хотя бы немного прикоснулась к своему наследию.       — Ага, — Сокка гордо улыбается. — Она получила знак отваги.       — А когда она уехала на Угольный остров? — вмешивается Тоф.       — Точно не помню. Прошло несколько месяцев, а ей все еще было беспокойно. Так что я посоветовал отправиться путешествовать. Не знаю, куда первым делом она поехала, но где-то по дороге встретила Баатара. Так что это все моих рук дело, — Сокка с ухмылкой обводит рукой залу.       Катара закатывает глаза:       — Да уж конечно.       — Просто говорю. Без меня ничего этого не было бы.       Тоф пихает его в плечо:       — Спасибо, соня.       Он драматично стонет, держась за руку:       — Поосторожнее, Бейфонг. Я уже стар, знаешь ли.       — Я заметила, — она цокает языком и тянется к трости. Сокка позволяет Тоф взять ее, и Катара замечает, как тяжело он опирается на стену и смещает вес на правую ногу. Тоф вертит трость в руках.       — Это Су сделала для тебя?       — Да, — Сокка берет трость обратно. — Я опять сломал ногу за год до ее приезда, и она видела, что я хромаю.       — Она сделала набалдашник из метеорита, — замечает Тоф.       Катара взглядывает на черный камень под рукой брата. Она тоже заметила метеорит. Интересно, думает ли Тоф о том же, о чем она.       — Что тут скажешь, — пожимает плечами Сокка. — Любовь к космическим камням — это семейное.       Тоф собирается сказать еще что-то, но Суинь и Баатар окликают ее с другого конца залы — пора делать фото на память. Она отходит, бурча про дурацкие фотокарточки, которые даже близко не стоят рядом со статуями, раз уж речь идет про память. Катара, наконец, может спросить о том, что мучило ее с тех пор, как она заметила черный набалдашник.       — Сокка, это что, метеорит с ожерелья?       Он смотрит через залу туда, где Тоф позирует для фото с женихом и невестой. Суинь — красавица: черные локоны изящно обрамляют ее лицо, которое лучится счастьем. Но Катара знает, что Сокка смотрит на Тоф — она выпрямилась и милостиво одаряет фотографа подобием улыбки. У нее морщины вокруг глаз и губ, а волосы поредели, но Катара признает, что из команды Аватара она состарилась красивее всех.       — Нет, — отвечает Сокка. — Это кротобарсук, которого она дарила мне на похоронах отца.       — Ты сказал, что сломал ногу за год до ее приезда?       — Примерно так.       — И до сих пор ходишь с тростью?       — Лекарям Южного Полюса далеко до тебя, сестричка.       От ласкового слова на глаза Катары наворачиваются слезы. Странно слышать это детское прозвище, когда детство давно позади. Аанг сказал бы что-нибудь поэтическое: например, что все когда-то кончается. Но Катара чувствует, как эгоистично (и по-детски) она не согласна на это.       Сокка смотрит на Тоф так же, как Суинь на Баатара. Катара надеется, что Тоф неправа насчет следующих двадцати лет. Так много еще не закончено.

***

      Через несколько недель после его смерти Катара бродит по дому на Южном Полюсе и не верит. Как это возможно? Едва пять лет прошло с тех пор, как Аанг покинул ее, и теперь Сокки тоже нет. Что она сделала в прошлой жизни, чтобы заслужить такое? Всю жизнь она совершенствовала мастерство лекаря и не смогла спасти мужа и брата.       Кая тоже здесь, разумеется; после похорон она взяла на себя тренировки Корры, пока Катара собирается с силами, чтобы разобрать вещи Сокки. Однако прошел почти месяц, а Катара все сидит на стуле возле кровати, на которой он умер, и смотрит на дверь в безумной надежде, что это был сон, и сейчас он войдет в комнату, снова здоровый, и станет поддразнивать ее из-за того, как сильно она переживала.       Но он не войдет, и ее рациональная сторона это понимает. Она сама чувствовала, как ток крови в его теле остановился. Катара надеется, что Аанг рад видеть его снова, и почти завидует, что ей это не дано. Чтобы отогнать эти мысли, она закрывает глаза и представляет Корру — ей всего пять, но она уже сильный маг воды. «Аанг все еще со мной, — вспоминает Катара. — Мне нужно быть сильной ради нее».       Но Сокки рядом нет, и мир кажется невыносимо пустым.       Окна спальни выходят на воду. Видны очертания часовых на сторожевых вышках. Дорога, ослепительно белая в лунном свете, пуста в этот час. Снег такой яркий, что Катара поначалу не видит их — две фигурки вдалеке, которые приближаются к воротам. Они кажутся смутно знакомыми. Катара прищуривается и ахает: маленькая фигурка — это Тоф! Сгорбившись и слепо шаркая по льду, она неловко переставляет ноги в толстых ботинках. А фигурка повыше — Суинь; она поддерживает Тоф под руку.       Катаре поначалу кажется, что она ошиблась — с Тоф трудно связаться даже в лучшие времена. Она сразу известила и Лин, и Суинь, а Зуко пообещал лично найти Тоф. Но две недели от нее не было вестей, и Катара позволила провести похороны без Тоф, потеряв надежду, что та объявится.       Су, должно быть, помнит, где жил Сокка, потому что идет прямо к дому. Они стоят в холле, как призраки. Катара выдавливает слабую улыбку и приглашает их внутрь, в спальню — единственную комнату, где горит огонь. Они не виделись многие годы, но Катара регулярно слышит последние новости из Заофу.       — Рада тебя видеть, Суинь, — мягко говорит она. — Поздравляю с прибавлением к семье.       Суинь вспыхивает и неловко улыбается:       — Им исполнилось два года в прошлом месяце.       — Извини, — Катара опускается на свое место у кровати. — Иногда я забываю, сколько воды утекло.       — Ничего, — Суинь усаживает молчаливую Тоф в единственное свободное кресло. — Жаль, что мы пропустили похороны.       Катара старается не заплакать.       — Я не знала, что вы едете. Иначе попросила бы перенести дату.       — Мы не планировали, и я не хотела говорить заранее, не зная точно. — Она теребит меховые манжеты пальто. — Меня не было в Заофу, когда письмо пришло, а потом я ждала маму… Мы приехали, как только смогли.       — Хорошо, что сейчас вы здесь. — Катара пытается обращаться и к Тоф, но та сидит с непроницаемым выражением лица.       — Я… Мы хотим помочь вам с Каей чем-нибудь. Всем, чем можем.       — Спасибо, — говорит Катара. Она сомневается, что кто-то сможет дать ей действительно необходимое. Сейчас ей нужен только долгий отдых — отдых от горя, которое тяжело сдавливает ее грудь с тех пор, как умер Аанг. Суинь неловко переступает с ноги на ногу, и Катара вспоминает, что она никогда не могла усидеть на месте.       — Я заметила в гостиной вещи дяди Сокки…       Катара не выдерживает, и слезы градом льются по ее лицу. «Дядя Сокка». Все это время он был для нее дядей, и даже сейчас она называет его так.       — Прости, — пугается Суинь и опускает голову. — Не мое дело говорить.       — Нет, нет, что ты, — Катара успокоительно отмахивается и поднимается с кресла. Суинь с облегчением устремляется за ней: она рада наконец сделать что-то полезное. Катара указывает на кучу вещей, которые Тонрак и Сенна привезли из дворца Южного племени воды:       — Это все было его.       — Что, если мы перетащим это все в его комнату? Тебе будет проще разобрать вещи.       — Не стоит. Их нужно раздать семье, — Катара задумывается, что из этих вещей могло бы принадлежать Суинь, и чувствует горечь во рту.       — Знаешь, для нас он тоже был как семья. Для меня, мамы и Лин. Я до сих пор помню время, когда мы жили все вместе — когда я была еще совсем маленькой.       — Я рада, что это так, — Катара вспоминает, как Сокка улыбался всякий раз, когда они говорили об этом. — С вами он был счастлив.       — Сейчас я понимаю, почему он вернулся сюда. Я бы никогда не смогла навсегда оставить Заофу, и не только из-за Баатара и детей. Клан Металла — это мой дом. Это не просто город, дело в людях. Я должна быть лидером и защищать их. Они больше, чем семья — они мое племя.       Катаре кажется, что ком в ее горле сейчас разорвется. Если она откроет рот, то нарушит все обещания, которые давала брату и Тоф, и все расскажет. Суинь должна знать, откуда это желание иметь свой клан, свое племя. Она должна знать, что была единственным ребенком Сокки, и что на самом деле все в этом доме по праву принадлежит ей.       — Отчасти поэтому я уговорила маму приехать, — продолжает Суинь. — Я боюсь, что она все больше изолируется. Ты ее знаешь — она думает, что ей никто не нужен, и что ей одной хорошо. Она до сих пор не может осесть на месте и бродит по всему Царству Земли в одиночку, как будто хочет доказать свою независимость. Я столько раз просила ее приехать к нам насовсем и жить в Заофу со мной, Баатаром и внуками.       Катара кивает, наконец проглотив ком:       — Да, это хороший вариант.       — И она раз за разом отказывается, — Суинь устало вздыхает и проводит рукой по гладкому древку удочки, прислоненной к стене. — Когда я узнала, что случилось с дядей Соккой, то просто не смогла позволить ей пережить это в одиночестве. Я знаю, как сильно он был ей дорог, и знаю, что она ненавидит Южный Полюс. Но я подумала, что тут она сможет вспомнить, что такое семья, — Суинь неуверенно указывает на Катару, и Катара крепко сжимает ее руку:       — Мы и есть семья. И я рада, что ты привезла ее сюда. Ему бы это понравилось.       Суинь улыбается углом рта, и Катара впивается глазами в ее лицо, стараясь запечатлеть в памяти изгиб ее губ и скул — такой же, как у брата.       — Знаешь, у меня есть что сказать Тоф. Возможно, это поможет ее убедить.       Улыбка Суинь становится шире:       — Было бы здорово.       Оживленная идеей, Катара переводит внимание на самый большой сундук, сдвинутый сюда с привычного места в кабинете Сокки.       — Помоги-ка мне перетащить это в комнату. Мы с Тоф покопаемся тут и разберем эти вещи вместе.       — Конечно! — Суинь мгновенно понимает намек и толкает тяжелый сундук на слой льда, который Катара прокладывает по деревянному полу. — Я пока оставлю вас наедине с вещами. Пойду повидать Каю.       — Она тебе будет рада. Корра уже должна быть дома, так что Кая свободна весь день.       — Отлично, — Суинь вытирает руки о пальто, когда сундук, наконец, достигает спальни, и поворачивается к Тоф. — Мам, я пойду встречусь с Каей. Вернусь вечером, ладно?       — Ладно.       Это первое слово, произнесенное Тоф с начала встречи. Ее голос скрипучий и усталый, но не потерявший твердости.       — Увидимся позже, — Катара кивает Суинь на прощание, и та уходит.       Катара держит в голове обещание, которое дала Суинь, и перед глазами стоит ее образ — бледное отражение Сокки. Каменное выражение на лице Тоф вызывает горький гнев, и Катара не может подавить его.       — Как ты могла? — зло шепчет она, когда Суинь закрывает за собой дверь. Руки у Катары трясутся, и она хватается за подол платья. — Столько лет прошло, а она до сих пор зовет его дядей. Он так и не смог публично признать ее дочерью.       Тоф не отвечает на упрек. Она сидит неподвижно, как статуя, уперев затуманенный взгляд в стену над Катарой.       — Совет старейшин возглавит Тонрак, Тоф!       — При чем здесь это?       — Он с Севера! — Катара всхлипывает, невольно перенося личную боль от утраты на все изменения, которые за ней последуют. — И мне все равно, что его изгнали. Его брат вождь Северного племени, и нас обложат налогами до нищеты.       — Не говори глупости, — огрызается Тоф.       — Это не глупости! Суинь — дочь Сокки. Она должна была стать его преемницей.       — Хватит! — Тоф встает и направляет на Катару кривой палец. — Теперь я рада, что ничего не сказала. Никто не должен определять ее судьбу — ни я, ни Сокка. Я дала ей возможность выбрать свой путь. Ей повезло, что она не знает.       — Ошибаешься, — Катара поднимается с энергичностью, которой не было в ее движениях уже много недель. — Ты отказала ей в праве иметь отца. Даже если ты скажешь ей завтра, он уже мертв. Она никогда не сможет его увидеть и говорить с ним как с отцом.       — Он был ей отцом. Неважно, как она его называла.       — Нет, важно. — Катара опирается на кровать и тяжело опускается на колени перед сундуком. — Она имела право знать. Особенно когда он был жив.       — Что сделано, то сделано. И сделано к лучшему.       — Ты знаешь, что это ложь. Ты лжешь.       — А ты ведешь себя неразумно, — ведя по стене рукой, Тоф идет к выходу.       — Тогда я такая не одна.       Катара щелкает замком и открывает сундук. Злость и горечь побуждают ее начать дело, которое она откладывала уже очень долго. Тоф достигает порога, и Катаре кажется, что она сейчас уйдет и попросит кого-нибудь на улице проводить ее к зданию Совета. Но Тоф задерживается на пороге, наклоняет голову и слушает, как Катара разбирает сундук. Сверху в основном одежда, одеяла и дешевые безделушки, которые Сокка скупал там и тут, потому что не мог устоять перед скидкой.       — Почему ты вообще приехала?       — Суинь подумала, что я должна.       — Чуткие инстинкты, — Катара слабо улыбается. — Интересно, откуда они у нее.       Глубже в сундуке лежат личные вещи. Перевязанные пачки смятых и выцветших писем — от нее и Аанга, от Зуко и Мэй, от Лин, от Суинь. Один из вееров Суюки. Чашка из «Жасминового дракона». Она ничего не сортирует, просто вынимает вещи и раскладывает на полу.       — Я приехала не для того, чтобы меня отчитывали.       — А чего ты от меня ждешь?! — вырывается у Катары.       Тоф омрачается.       — Он бы не хотел, чтобы мы ссорились.       У Катары перехватывает дыхание.       — Не смей говорить, чего бы он хотел. Он хотел жениться на тебе. Он хотел называть Суинь дочерью. Ты больше не имеешь права говорить, чего он хотел.       — Я никогда и не… Это не…       Катара чувствует слабую, когда-то знакомую радость победы.       — Признай. Ты была эгоисткой и трусихой. Держала его на расстоянии, потому что боялась, что он не любил тебя так же, как ты его.       — Он и не любил, — шепчет Тоф. — Он не мог.       — Любил. Он мой брат — я знаю.       Катара добирается до дна сундука, где лежат самые дорогие для Сокки вещи. Вещи отца, бабушки и матери. Мешочек с фишкой Белого Лотоса от Пиандао. Корявый рисунок Аппы. В дальнем углу — старая зеленая сумка из Царства Земли, скатанная в рулон.       — И ты тоже должна была это знать, — продолжает Катара, разворачивая сумку неверными руками. Она слышит, как внутри звенят тонкие металлические листы, все еще слегка скрученные по форме тубы, с которой летают почтовые ястребы. Эти листы покрыты дрожащими иероглифами — их вывела неопытная рука Тоф.       А на самом дне лежит знакомая зеленая лента.       Катара знает, что среди этой коллекции тряпок, дерева и кости Тоф легко отличает предметы из металла и камня. Поэтому она без лишних объяснений достает ожерелье:       — Иначе он не сделал бы для тебя это. — Она представляет, как руки брата, живые, молодые и сильные, вырезают замысловатый узор на метеорите. — Он любил тебя всем своим существом.       Лицо Тоф ничего не выражает, но она делает шаг вперед.       — Поверить не могу, что он хранил его.       — Он и не хотел сначала. Думал выбросить в океан, когда ты отказала, но я сохранила его. Я вернула ожерелье, когда он уехал из города Республики.       Тоф раздражается:       — Ты не имела права.       — На что?..       — Надо было дать ему выкинуть камень.       Катара качает головой и опирается на пустой сундук. Она так устала. Ей кажется, что она сейчас заснет и, может, никогда уже не проснется.       — Тоф, почему ты приехала?       Потихоньку Тоф остывает, опускается на пол с легкостью, необычной для ее возраста, и берет один металлический свиток.       — Я думала, что он еще жив.       — Чего?..       Тоф берется за следующее письмо.       — До того, как Суинь мне все рассказала, я слышала, что он еще жив.       — Да, он умер не сразу.       Тоф свешивает голову, откладывает в сторону свиток и складывает руки на коленях, сгорбившись.       — Я думала, что у меня еще есть время. Что я успею попрощаться.       — Тоф… — Катаре хочется взять ее за руку, но она сидит слишком далеко.       — Оказалось, что я опоздала. Опять.       — Мне жаль, что так получилось. — Катара тихо плачет. — Я не сумела спасти его.       — Если ты не смогла, никто не смог бы. — Тоф придвигается ближе, и Катара кладет ладонь на ее руку, но быстро убирает. — Ты, наверное, меня ненавидишь, Катара.       — Нет! — Катара снова берет ее за руку. — Я никогда не смогла бы тебя ненавидеть, Тоф.       — Я бы поняла. Я много раз заставляла тебя выбирать между мной и Соккой — а потом бесилась, когда ты выбирала его.       Катара закрывает глаза и видит брата. Он поднимается по лестнице к Островному храму Воздуха, чтобы забрать Лин. На лице у него легкая улыбка, когда он несет Лин домой, к Тоф. Она видит аэропорт, где он поцеловал её в последний раз. Свадьбу Суинь, где они танцевали, взявшись за руки.       — Я просто хотела, чтобы он был счастлив, Тоф. А с тобой он был счастливее всего.       — Не надо так говорить, — у Тоф тоже прорываются слезы.       — Это правда. — Катара сжимает руку Тоф сильнее, чтобы она могла почувствовать пульс. — Если бы пол был каменным, ты бы сама подтвердила.       — Он был бы разочарован во мне.       — Почему?       — Я все испортила. И с Лин, и с Суинь. Все пошло наперекосяк, когда он уехал. И сейчас наша семья разрушена навсегда.       — Но ты помирилась с Су. Была на ее свадьбе, увидела внуков.       — Я не говорила с Лин уже пять лет.       — Что?! — Катара не может представить, что не общается с детьми хотя бы месяц. Даже Тензин, по уши погруженный в политику и разваливающиеся отношения с Лин, умудряется регулярно отправлять письма и иногда прилетает на бизоне.       — Через пару месяцев после похорон Аанга я попробовала… Это была последняя попытка что-то исправить.       — И что случилось? — спрашивает Катара, уже догадываясь, какой будет ответ.       — То же, что и всегда, — тоскливо вздыхает Тоф. — Она хочет знать об отце.       — Почему ты не расскажешь? — мягко говорит Катара, касаясь ее плеча.       — И что хорошего выйдет? — Тоф сбрасывает ее руку. — Я не могу соврать, а правду она знать не захочет. Канто понятия не имел, что я забеременела, а я никогда не искала его, чтобы рассказать о Лин. Я не любила его и не хотела растить с ним ребенка. — Она сжимает губы. — Я думала, что меня ей будет достаточно. Я старалась, чтобы так и было.       — Для ребенка нормально спрашивать об отце.       — Она больше не ребенок, — резко говорит Тоф. — И не поэтому так упорно добивается ответа.       — Тогда почему?       — Суинь! Все всегда упирается в Суинь. Лин всю жизнь обвиняет меня в том, что Суинь — любимица, и думает, что причиной этому их отцы.       — Но это же неправда?..       — Я не знаю, — неуверенно тянет Тоф и беспокойно перебирает пальцами. — Я никогда не думала, что люблю кого-то сильнее, но что, если это было бессознательно? Что, если я невольно больше позволяла Суинь, потому что она от Сокки? Я никчемная мать, я подвела его. Я всех подвела.       — Тоф…       — Как думаешь, это было неизбежно?       — Что именно?       — Я никогда не ладила с родителями, поэтому не смогла и с детьми. Может, мне предназначено было облажаться.       — Так, стоп, — Катара поднимает руку. — Ничего нам не предназначено. Просто так получилось. И ты еще можешь все исправить.       — Не могу, если Лин не хочет даже говорить со мной. И с Суинь тоже.       — Думаю, ей просто нужно время.       — У нее было пять лет. Если она решила навсегда вычеркнуть нас из своей жизни, мне остается только смириться с этим.       — Никогда нельзя сказать наверняка, — тихо отвечает Катара. — Может, она когда-нибудь выйдет на связь.       — Ага. Когда оленесвин взлетит.       У Катары болят пальцы; она разгибает их, выпускает ожерелье и вспоминает, что обещала Суинь поговорить с Тоф.       — Поэтому ты не хочешь переехать в Заофу? Из-за того, что Лин может подумать?       Тоф качает головой и со стыдом опускает голову:       — Я не хочу и там все испортить.       — В смысле?       — Суинь построила свою идеальную семью — муж, дети, танцоры, свой клан. Она всегда стремилась к этому, а я никогда не могла ей этого дать.       — Но ты часть ее семьи. И Суинь хочет, чтобы ты была с ней.       — Мне там не место, и она бы сама это поняла, если бы я осталась хотя бы на пару месяцев. Кроме того, — лицо Тоф становится задумчивым, — я все еще ищу просветления.       Катара хмурится, не понимая, всерьез ли она.       — Нечего так смотреть, Сахарная Царевна. Я знаю, о чем ты думаешь.       Как смотреть? Откуда она всегда знает?       — И я его почти нашла, — продолжает Тоф. — Поверь мне.        Катара понятия не имеет, о чем речь, но смеется:       — Как скажешь, Тоф. Я тебе верю. — На лице Тоф появляется подобие фирменной ухмылки. — Дай мне знать, когда найдешь его.       — Договорились.       — И возьми это, — Катара протягивает ожерелье, и черный камень качается между ними на длинной ленте. — На удачу.       Она видит, что Тоф хочет возразить — это ожерелье кажется ей противоположностью удачи. Но Катара опережает ее:       — Он хотел бы, чтобы оно было у тебя. Он всегда этого хотел.       Тоф не двигается, и Катаре уже кажется, что она зря это предложила. Но Тоф берет камень, и Катара отпускает ленту, оставляя ожерелье в высохшей руке Тоф. Катаре кажется, что сейчас Тоф вернет его обратно, но она не делает этого.       — Он любил тебя, — тихо говорит Катара. — Надеюсь, оно поможет тебе помнить это. Он любил тебя несмотря ни на что.       Пальцы Тоф скользят по узору, который Сокка вырезал много лет назад.       — Спасибо, Катара. Думаю, оно поможет.       Ночью, когда Тоф уже спит, Катара извиняется перед Суинь за то, что не сумела убедить ее остаться в Заофу.       — Ничего, — Суинь расстроена, но явно не удивлена. — Я просто беспокоюсь за нее. Мама говорит, что ей хорошо одной. Думаю, нужно поверить ей. Она приезжает иногда; придется, видимо, обходиться этим.       — Я знаю, что это не навсегда. И знаю, что вы с Лин помиритесь когда-нибудь.       Суинь грустно улыбается:       — Сокка всегда говорил, что ты оптимистка.       — А еще он всегда говорил, что оптимисты все врут, — смеется Катара, качая головой. Суинь тоже смеется и смахивает слезинку:       — Не думаю, что ты врешь.       Сердце Катары сжимается, она притягивает племянницу к себе и крепко обнимает. Суинь утыкается подбородком ей в плечо и тихо всхлипывает. Катара гладит ее по спине. Она чувствует огромную вину за собой, и глаза ее закрываются от осознания, что самая большая ложь в ее жизни — та, что она всегда говорила Суинь. «Надеюсь, когда-нибудь ты все узнаешь», — думает она. — «Надеюсь, подспудно ты уже знаешь».       Суинь и Тоф возвращаются в Царство Земли, и Катара ждет письма от племянницы, Баатара или даже Лин — письма, в котором будет длинная история примирения и все секреты, которые, наконец, раскрыты. Но оно не приходит. Через несколько месяцев после их отъезда Катара получает короткую весточку от Суинь: она пишет, что Тоф снова исчезла, и никто не может ее найти. Тон записки искусственно ровный, будто Суинь пытается скрыть тревогу. Но Катара спокойна.       Тоф нашла то, что искала, надеется она. Что бы это ни было.

***

      Через три часа блужданий по Болоту Лин раздраженно стягивает магией металлическую броню и завязывает волосы в пучок, чтобы убрать их с шеи. Она уже подумывает их совсем обрезать.       — Как думаешь, мама ушла на Болото специально, чтобы наказать нас?       Суинь почти заказывает глаза, но удерживается от этого.       — Очень смешно, Лин.       — Я серьезно. Она наверняка смотрит на нас сейчас и смеется.       Лин кривится от вида слизи, которая покрывает ее ботинки. Они пробираются по грязи и лужам к двери. Лачуга матери выглядит так же, как три года назад; тогда они забирали отсюда Тоф, чтобы отвезти ее в Страну Огня на похороны Зуко.       — Ой, прекрати, — Суинь движением руки убирает грязь и мох, налипшие на низкую крышу. Матери всегда было наплевать на внешний вид вещей. — Она была хорошей мамой. Делала все, что могла.       Лин считает, что это спорный вопрос, но в последнее время она старается признавать правду.       — Думаю, с нами было непросто.       Суинь открывает дверь и ныряет внутрь лачуги.       — Говори за себя. Я всегда была идеальным ребенком.       Лин неприлично хрюкает (мать сейчас гордилась бы ей) и следует за сестрой. Жара невыносима. Лин раздевается, оставляя сверху только майку, и отмахивается рубашкой от мух. Изнутри хижина не изменилась — разве что пыли стало еще больше, хотя в прошлый раз казалось, что больше некуда. В углу стоит низкая кровать, а немногочисленные пожитки матери в беспорядке разбросаны на старой мебели.       — Она ничего не захотела взять?       — Нет, — Суинь качает головой. Она была ближе и приехала первой, когда узнала, что Тоф плохо. Лин встретила их уже в Заофу. — Мама думала, что еще вернется сюда. Я не хотела спорить.       — Это было бы бесполезно.       Лин открывает шкафчик, и на пол с грохотом сваливается куча хлама, аккуратно сбалансированного на полках. Она вздыхает и опускается на колени, чтобы рассмотреть вещи по одной: надо послать что-нибудь Катаре. Она по очереди разглядывает повязки для волос, деформированные куски метеорита и потускневший металлический свиток, в котором узнает приглашение на свадьбу Опал.       — Кто бы мог подумать, что она хранила это!       Сестра изгибает губы в улыбке:       — Я начинаю думать, что она хранила абсолютно все. Посмотри, — в другом конце комнаты она нашла фигурку из листов металла, скрученных в форме помятой огненной лилии. — Хьюан сделал это, когда ему было десять.       Лин магией притягивает фигурку и придирчиво разглядывает, повернув на свет.       — Слабо принести это на открытие его галереи в Ба Синг Се?       — Ага, — улыбается Суинь. — Чтобы он никогда больше со мной не разговаривал.       Лин пожимает плечами и возвращает лилию:       — Могу дать ему пару уроков по этому искусству.       Суинь, размахнувшись, кидает ее назад:       — Только этого и ждешь, да ведь?       — Лучшие тридцать лет моей жизни, — Лин размахивается не хуже.       Суинь смеется и ловит лилию с озорным блеском в глазах. Скоро игра превращается в спарринг: используя магию, они заставляют фигурку летать по замысловатым траекториям; потом Суинь замечает несколько кусков метеорита, а Лин находит металлические пуговицы. По комнате туда-сюда носится куча мелких вещей, а взрослые женщины пытаются уклониться от них и хохочут, как дети.       Лин почти забывает, почему они приехали, но спотыкается о каменный каркас кровати и вспоминает, что их мать умерла, и им не положено смеяться. Она не может остановиться и свободной от магии рукой смахивает слезы. Суинь делает то же самое. Кто-то из них теряет концентрацию, кусок метеорита пробивает дыру в потолке, и они бросают игру. Если раньше в комнате был беспорядок, то теперь здесь полнейшая разруха.       Суинь тяжело опускается на кровать, смеясь и плача:       — Мы разнесли в щепки дом покойной матери.       — Ей бы это понравилось.       Лин делает несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. В душе у нее такой же хаос, как в комнате. Она создает стул из земляного пола и случайно задевает им стопку коробок: они падают, содержимое вываливается в круг света, проникающего через дыру в потолке. Суинь поправляет бандаж на руках и ничего не замечает, но Лин понимает, что это, и у нее колотится сердце. Она наклоняется и хватает зеленую ленту, потертую и выцветшую от времени.       — Что это? — Суинь наклоняется поближе и ахает. — Не знала, что он сделал ей ожерелье!       — Не знала, что она хранила его, — у Лин почему-то перехватывает горло, она загорается любопытством. Ей хочется идти вглубь болота, пока в тумане не появится образ матери, и забросать ее вопросами, которые крутятся в голове. Когда он подарил тебе его? Почему ты нам ничего не сказала?       — Она, должно быть, отказала ему.       — Одни духи знают, почему, — Лин проводит пальцами по бороздкам в камне. Ее детство наполнено воспоминаниями о Сокке: как он забирал ее из школы, когда мать работала допоздна; как они ходили в зоопарк, как устраивали шуточные спарринги на заднем дворе, в конце которых он «умирал» самым драматическим образом, чтобы ее рассмешить.       Тоф целовала его, когда приходила с работы, а он обнимал ее за талию и целовал в шею, когда думал, что Лин не видит. Однажды она поймала их в гостиной: голова Тоф лежала у Сокки на коленях, и он пропускал пальцы сквозь ее волосы. Лин хорошо запомнила этот случай, потому что мама была спокойна и дышала ровно и глубоко, как будто спала, хотя ее ноги были оторваны от пола. Потом Тоф потянула руки к лицу Сокки, и он наклонился и поцеловал ее — медленно, нежно; и прошептал что-то неразборчивое на ухо. Смущенная Лин бросилась в свою комнату и долго пыталась осознать, что видела. Постепенно она поняла, что на самом деле значил для мамы дядя Сокка и кем она была для него.       — Она любила его, — говорит Лин, уверенная только в этом.       — Видимо, он тоже ее очень любил. — Суинь берет украшение и разглядывает узор. — Чтобы вырезать это вручную, нужно было потратить много дней.       — Ему всегда нравились метеориты, — Лин вспоминает, что во время похорон на руке матери все еще был космический браслет — подарок Сокки.       — Да, я помню.       — Вот откуда у тебя такая любовь к ним, — Лин улыбается уголком рта. — Знаешь, пока дядя Сокка не уехал, ты была очень покладистой девочкой.       — Ага, конечно, — Суинь опускает глаза и старательно избегает взгляда сестры.       — Ты не замечала этого, но мне было видно со стороны. Ты начала дурить вскоре после его отъезда. Пыталась понять, кто ты такая, а без его помощи это было непросто.       — Серьезно?       — Тебе стоит оставить его себе, — кивает Лин на ожерелье.       — Что? Нет, это слишком ценная вещь для нее.       — Думаю, она бы это одобрила.       Суинь поворачивает камень в руках.       — Мне всегда казалось нечестным, что тебе мама рассказала про отца, а мне — нет.       Лин колеблется. Знает ли Суинь правду хотя бы подсознательно?       — Мне кажется, она чувствовала себя виноватой, потому что не любила моего отца.       — Думаешь, моего она любила?       Лин взглядывает на резной метеорит. Он лежит на ладони Суинь, как один из экземпляров ее коллекции. Лин смутно вспоминает, как в детстве хотела, чтобы Сокка был ее папой. Сейчас, десятилетия спустя, она признается себе, что всегда немного завидовала Суинь — у нее был настоящий папа, о котором Лин мечтала. Она подавляет горькую улыбку. Что бы сказал на это Сокка? Не будь глупышкой, Лин. Конечно, я могу быть и твоим папой тоже.       — Да, — отвечает Лин, и Суинь широко распахивает глаза, наконец, понимая. — Она любила его.

***

      Представь волну в океане. Ее можно увидеть, измерить ее высоту,

от нее отражается солнечный свет. Она существует, и ты знаешь, что это волна.

      Потом она разбивается о берег и исчезает. Но вода все еще здесь. Волна была лишь одной из ее форм — недолговечной.

Так представляют смерть буддисты. Волна возвращается в океан, откуда она пришла, и где ей самое место.

«В лучшем мире», сезон 4, серия 13 (https://www.youtube.com/watch?v=l1IchzbtNj0)