1. Внезапно и навсегда

                    Совет в Башне Кои затягивается. Как и всегда. Цзян Чэн мог бы по пальцам пересчитать встречи, длившиеся меньше пяти дней. Пять дней, которые он мог потратить с гораздо большей пользой, чем обмусоливание новых границ. Юньмэн Цзян досталось меньше, чем могло бы, но у Цзян Чэна нет ни малейшего желания спорить, удержать бы своё. Пусть он глава одного из Великих Орденов, с натяжкой Великих — сейчас Юньмэн истощился, как ручей после засухи. И вместо того, чтобы руководить восстановлением Пристани Лотоса, Цзян Чэн просиживает задницу на золотых подушках Цзинь Гуаншаня и смотрит, как старый развратник делит пирог, стараясь откусить кусок пожирнее.       — Глава Цзян заскучал, — в мысли врывается слащавый голос Цзинь Гуанъяо. — Быть может, я смогу вас развлечь.       — Сомневаюсь. — Цзян Чэн ловит насмешливый взгляд Нэ Минцзюэ, едва держится, чтобы не сказать, что на самом деле думает о Совете.       — Вы будете удивлены, насколько хорошо я осведомлён о предпочтениях наших гостей, — елейно говорит Цзинь Гуанъяо, игнорируя неприкрытую невежливость.       — Глава Цзян, вашу долю мы уже обсудили. Не будем утомлять разговорами, — снисходительно машет веером Цзинь Гуаншань, заставляя желваки гулять под кожей. Его прогоняют, как мальчишку, указав на дверь.       — Ваши разговоры не были бы так утомительны, не дели вы клочок земли в сотню чажнов , как собаки, набросившиеся на кость.       — Быть может, глава Цзян примкнёт к спору, чтобы разрешить его? — Нэ Минцзюэ уже откровенно насмехается, нависая над картой. — Раз эта кость встала поперёк горла.       — Я лучше отдам должное вину Ланьлина.        Цзян Чэн встаёт и уходит, не удосужившись раскланяться. Обойдутся. На поле битвы союзники, здесь — стервятники, рвущие труп Вэней на части.       Ходить по Башне Кои можно бесконечно. Показная роскошь бьёт по глазам, напоминая о собственном бедственном положении. У Цзян Чэна нет и сотой доли здешних богатств. На несколько ваз можно отстроить дворец в Пристани Лотоса. Злость вихрится, заставляя Цзыдянь искрить. Кожу покалывает от запястья к локтю, жаль, что в Башне не держат лютых мертвецов. Хотя Цзян Чэн с удовольствием опустил бы кнут на спину какого-нибудь несговорчивого главы.       — Глава Цзян.       Подавив ругательство, Цзян Чэн оборачивается, медленно выдыхает, вспоминая наставления матушки о том, что связи решают многое, если не всё. Восстановление Ордена выше собственных симпатий и антипатий, как бы ни претило, Цзян Чэн не может позволить себе открытую конфронтацию. Поэтому едва заметно постукивает по бедру указательным пальцем, спрятанным в складках ханьфу, наблюдая, как нарочито медленно приближается Цзинь Гуанъяо.       — Слышал, вы объявили охоту на уцелевших Вэней.       — Вас это удивляет? Или, — Цзян Чэн зло усмехается, — хотите присоединиться?       — Хочу показать кое-что, что точно вас заинтересует.       Уверенность Цзинь Гуанъяо невольно интригует. Цзян Чэн равнодушно пожимает плечами, позволяя провести по длинному освещённому коридору. Они сворачивают к лестнице, спускаются ниже, сквозь скрытый в стене проход, и интерес растёт.       В темницах Башни Кои Цзян Чэну бывать не приходилось. Хотя они мало отличаются от любых, виденных ранее. Те же каменные мешки, отделённые от прохода решётками. В некоторых есть люди, кто-то из них даже пытается звать тихими, слабыми голосами. Кто-то бросает вслед проклятья, и те отлетают от Цзян Чэна, как фасоль от стола — его достаточно прокляли, отняв всё, что было дорого, чтобы бояться идиотских фраз вроде «пусть тебе вырвут сердце» или «чтобы ты упал в яму к гулям».       Они идут дальше и дальше, и золотые одежды Цзинь Гуанъяо отражают свет чадящих светильников, заправленных вонючим жиром. Дальняя камера, остальные пусты. Посторонившись, Цзинь Гуанъяо пропускает Цзян Чэна вперёд и с лёгкой улыбкой, словно извиняясь, говорит:       — К сожалению, больше Вэней у нас не осталось. Но может, эта поможет унять гнев главы Цзян?       — Откуда такая щедрость? — недоверчиво щурится Цзян Чэн, невольно всматриваясь в темноту камеры. Поднимает руку, зажигая синий огонёк, и едва не шарахается, с усилием заставляя остаться на месте: прямо перед ним, меньше одного бу , огромные глаза. Чёрные, впавшие, они смотрят сквозь Цзян Чэна со стылым равнодушием.       — Дева Вэнь? — не веря, спрашивает Цзян Чэн.       — Уверен, отец не будет возражать, если вы её убьёте, — сладко улыбаясь, говорит Цзинь Гуанъяо.       — Я думал, она давно мертва. — Взгляд невольно скользит по рваным, грязным одеждам, на которых с трудом угадывается алое солнце, к сухим запястьям. Волосы висят нечёсаной паклей, и сама дева Вэнь, запомнившаяся высокомерной породистой сукой, теперь похожа на блохастую дворнягу.       — Глава Нэ предложил её сжечь. Но отец решил зачем-то оставить. Они долго спорили из-за этого.       — Я достаточно увидел. — Цзян Чэн отворачивается от камеры, гасит свет на ладони и стремительно уходит. Цзинь Гуанъяо едва поспевает, приноравливаясь под быстрый шаг.       — Разве глава Цзян не желает убить её?       Цзян Чэн молчит. Должен желать. Желал бы, если бы не чувство долга, вбитое с детства. Цзяны умеют быть благодарны, а ему есть за что быть обязанным деве Вэнь.       — Ты считаешь, я убиваю ради забавы? — Цзян Чэн останавливается посреди лестницы, возвышаясь на две ступени.       — Что вы, — лисицей стелится Цзинь Гуанъяо. — Просто решил, что смерть одного из Вэней вас развлечёт. Простите, если не угадал.       Цзыдянь искрит, окутывая руку сиреневым. Цзинь Гуанъяо испуганно пятится. Резко развернувшись, Цзян Чэн выскакивает в коридор, сжимая кулаки до хруста.       Совет всё ещё заседает, и до сих пор не определился. Нэ Минцзюэ, Цзинь Гуаншань и Лань Сичэнь поднимают головы от карты.       — Почему вы не сказали, что Вэнь Цин до сих пор жива?       Взгляд Цзян Чэна мечет молнии похлеще его Цзыдяня. Нэ Минцзюэ кривится, морщит нос, словно запахло гнилью.       — Не думал, что это так расстроит главу Цзян, — усмехается Цзинь Гуаншань.       — Казним её завтра. Я давно это предлагал. — Нэ Минцзюэ поворачивается к Лань Сичэню, но тот хранит ледяное молчание.       — Вэнь Цин спасла мне жизнь, — нехотя говорит Цзян Чэн. — Когда напали на Пристань Лотоса, она спрятала нас с Вэй Усянем. И вылечила меня.       — Хотите вернуть долг? — понимающе спрашивает Лань Сичэнь. Щека Цзян Чэна дёргается, он упрямо молчит. Сам толком не знает, чего хочет. Если Вэнь Цин казнят… Это не его дело. Они виделись всего раз несколько лет назад, он и имя её забыл. Только сейчас всплыло некстати всё и сразу: и собственное отчаяние, и её высокомерие, и руки, которые не зря назвали Золотыми. Она спасла его, это так. Но достаточно ли этого, чтобы он спас её?       — Быть может, глава Цзян хочет взять Вэнь Цин в жёны? — приторно улыбается Цзинь Гуаншань. Нэ Минцзюэ раскатисто смеётся, Цзян Чэн багровеет, вены проступают на висках. Большего оскорбления придумать нельзя — предложить ему жениться на этой… Вэнь. Он станет посмешищем для всех Орденов. Три пары глаз смотрят, выжидая, глава Нэ и глава Цзинь наверняка уже представляют замечательную сплетню, которую подхватят по всей Поднебесной: как глава Цзян решил поиграть в благородство, но струсил в последний момент. Идея озаряет, подобно молнии. Цзян Чэн криво улыбается, медленно подходит к карте и опускает на неё палец, увенчанный Цзыдянем. На бумагу падают, растворяясь, сиреневые искры.       — Почему нет, ведь тогда мне полагаются земли, принадлежавшие Вэнь Цин. — Он медленно обводит жирный кусок, уже поделенный между Нэ и Цзинь. Цзинь Гуаншань возмущённо вскрикивает, Нэ Минцзюэ цедит проклятья. Но оба вдруг замолкают, переглядываются, и Цзян Чэн холодеет. Неужели желание унизить в них больше, нежели желание владеть плодородными землями?       — Это законное требование, — тянет Цзинь Гуаншань, не скрывая насмешку. Взгляды пересекаются, Цзян Чэн понимает, что сам себя загнал в ловушку. Может отказаться, гуль с ними, со слухами. Но отобрать земли, за которые три главы сражались последние четыре дня… слишком заманчиво звучит.       — Хорошо, — роняет он тяжело. Берёт кисть и размашистым движением присоединяет к Юньмэну большой кусок, включая тот, о котором спорили весь вечер. Нэ Минцзюэ отчётливо скрипит зубами, Цзинь Гуаншань прячет ироничную улыбку за веером, Лань Сичэнь хранит ледяное молчание.       — Тогда завтра же займёмся приготовлениями к свадьбе, — решает за всех Цзинь Гуаншань.       Цзян Чэн выходит, едва не задев плечом притаившегося у резной колонны Цзинь Гуанъяо. Плевать на Вэнь, он всё равно не собирался жениться, а тут земля, которую, в случае чего можно будет выгодно продать. И пусть хоть кто-то посмеет сказать, что Цзяны не платят свои долги.                     В Пристани Лотоса переполох: никто не ждал, что глава вернётся и, в свойственной ему манере, вынудит спешно готовиться не к чему-то, а к свадьбе. К его свадьбе на Вэнь Цин! Эта скандальная новость гуляет по Юньмэну, как волны, расходящиеся от камня, брошенного в воду. Обгорелые остовы дворца всё ещё уныло смотрят в небо, и их закрывают тканями всех оттенков фиолетового, а охапки сиреневых глициний и розовых лотосов щекочут ноздри.       Глава Цзян ведёт себя как обычно, но порой в нём прорывается какая-то истерика, которую можно списать на нервы жениха перед свадьбой. Адепты и слуги стараются вовсе не попадаться на глаза и под горячую руку. Вскоре начинают прибывать главы Орденов, и Пристань Лотоса наполняется многоголосьем. Их некуда разместить, ведь резиденция всё ещё на половину в руинах. Зато прибрежный городок распухает от нужности, размещая гостей.       Вэнь Цин появляется последней, в день свадьбы. И нет ни одного юньмэнца, который не хотел бы на неё посмотреть. Однако их ждёт разочарование: невеста скрывается под красным покрывалом, и разглядеть черты её лица невозможно.       От разнообразия цветов и красок рябит в глазах. Главы всех Орденов собрались в Пристани Лотоса, и Цзян Чэн бесится от одного лишь факта, что нищета Юньмэн Цзян выставлена напоказ. Все, кто имеет глаза, видят следы Вэней. Все, кто имеет мозги, понимают, что эта свадьба не от большой любви и внезапно вспыхнувших чувств. И ни у кого не возникает и капли сомнения, что глава Цзян имеет веские основания для этого брака.       Сам глава ходит мрачнее туч над Облачными глубинами, одним своим видом разгоняя всех вокруг. Цзян Чэн понимает, что мало походит на счастливого жениха, но суета раздражает, всеобщее внимание приводит в тихое бешенство, а красные одежды жениха жгут кожу. Хочется скорее сбросить их и сжечь.       Вэнь Цин входит в его дом сама, и это подчёркивает отношение Цзян Чэна, заставляя языки работать быстрее, перемывая кости. Он стоит у храма предков, чудом уцелевшего во время пожара. Рядом выстроились Цзинь, Нэ и Лань. Жадное любопытство, насмешка и ледяное спокойствие разбиваются о раздражение, исходящее от Цзян Чэна. Он неподвижен, только указательный палец отбивает дробь по бедру.       Красный выделяется среди пестрых одежд ярким пятном, но для Цзян Чэна Вэнь Цин — бельмо на глазу. Не стереть, не удалить. Остаётся только терпеть. Вдвоём они проходят в храм, зажигают благовония и молчат. Язык прилип к нёбу, Цзян Чэн не может заставить себя представить родителям свою жену. Не может произнести её имя без желания сплюнуть. Слышит шепотки собравшихся в дверях храма, сглатывает, царапая сжавшееся горло. Смотрит на таблички с именами отца и матери и сухим, каркающим голосом произносит:       — Отец, матушка, это моя жена, Цзян Цин.       Третий поклон завершается под общий выдох. Наверняка среди заклинателей даже ставки делались — доведёт Цзян Чэн до конца, или в последний момент выкинет что-то скандальное. Многие даже не осудили бы за это.       Рука Вэнь Цин ледяная. Тонет в его широкой ладони. Под поздравления, неискренние и кислые, как рисовый уксус, они проходят в главный зал, спешно достроенный. Цветы и ткани скрывают чёрные ожоги на стенах, аромат благовоний из курильниц заглушает въевшийся запах гари. Цзян Чэн ведёт Вэнь Цин к возвышению в центре и сразу отпускает руку, едва они обходят стол. Главы Великих Орденов садятся чуть ниже, остальные располагаются кто как.       Голова гудит. Незаметно потирая висок, Цзян Чэн смотрит на заставленный стол, понимая, что не сможет заставить себя проглотить и кусок — в горло ничего не лезет. Он только что связал себя браком с последней женщиной в Поднебесной, которая могла быть в списке невест, если бы такой существовал. Сидит неподвижно, застывшая, как статуя в храме.       — Вам идёт наряд жениха, — саркастично замечает Нэ Минцзюэ. Проглотив ответ, Цзян Чэн просто игнорирует главу Нэ, удостоив лишь острым взглядом.       — Желаю вам долгих и счастливых лет. И здоровых наследников. — Цзинь Гуаншань улыбается лисьей улыбкой. — Вы выбрали достойную спутницу на тропе самосовершенствования.       — Совершенствоваться точно будет приятно, — поддакивает глава Нэ, наполняя пиалу.       Жар поднимается от груди к шее. Цзян Чэн стискивает зубы, желваки проходятся под кожей.       — Уверена, глава Нэ знает, о чём говорит. Глава Цзинь, как самый опытный в сложном деле совместного самосовершенствования может дать несколько советов этим новобрачным?       Вэнь Цин говорит негромко, но её голос перекрывает шум, в зале повисает оглушительная тишина. Цзян Чэн косится на неё, не скрывая удивления. Да, она умеет говорить, было бы странно, если бы молчала. Но то, что она встала на защиту… Его? Их семьи? Их постели?.. Удивляет.       — Госпожа Вэнь, простите, госпожа Цзян сама может раздавать советы. Во время пребывания на горе Луаньцзан, уверен, вы достигли вершин заклинательского искусства, — едко парирует Цзинь Гуаншань.       «Которое, по-видимому, ты так и не смог из неё вытащить», — думает Цзян Чэн, открыто глядя на Вэнь Цин. Черты её лица смягчены покрывалом, едва виден чёткий профиль и то, как движутся губы. Он помнит измождённую женщину в подземелье. Но эта Вэнь Цин больше похожа на себя прежнюю. Высокомерие точно осталось при ней.       — Обо всех вершинах этой госпожи сможет узнать лишь её господин, — холодно отвечает Вэнь Цин.       — Не сомневаюсь, что сегодня он непременно это сделает, — усмехается Нэ Минцзюэ. Он продолжает пить, и глаза постепенно наливаются кровью, а взгляды, что бросает на Вэнь Цин, становятся всё более кровожадными. Ненависть сложно скрывать, это Цзян Чэну отлично известно. Но глава Нэ и не пытается спрятать её. Если бы не свадьба, Вэнь Цин полыхала бы на костре, окруженная кроваво-красным пламенем.       — Это не самая удачная тема для разговора. — Лань Сичэнь сидит ровно, словно проглотил кол. И смотрит также — спокойно. Его голос подобен ледяному ветру, принесённому с горных вершин. Один только звук гасит разгорающийся скандал. Цзян Чэн смотрит на него, едва заметно кривит губы, получив слабый кивок. Лань Сичэнь не друг ему. У него вообще нет друзей. Больше нет и никогда не будет. Но неожиданная поддержка уже двух людей странным образом согревает грудь там, где только что полыхал пожар.       Глава Нэ опустошает очередной кувшин с вином, краснея сильнее и сильнее. Гости разошлись, разговаривают громко, порой смеются, но тут же испуганно затихают, словно не на свадьбе — на похоронах.       — Иди к себе, — говорит Цзян Чэн спустя время.       Вэнь Цин молча поднимается, вновь становится тихо. Под прицелом множества глаз она гордо проходит мимо столов, не поворачивая голову, глядя прямо перед собой. Уходит в сопровождении двух служанок, выделенных ей по прибытии. Цзян Чэну больших трудов стоило найти хоть кого-то согласного ей прислуживать. Эти девушки с юга Юньмэна, пламя войны не коснулось их так сильно. И ненависть к Вэням, хоть и въелась под кожу, но подпитана рассказами, а не собственными потерями.       Дым от курильниц поднимается к потолку, головная боль с уходом Вэнь Цин становится невыносимой. Цзян Чэн думает: почему всё так? Такая свадьба могла быть только у него, когда не благодаря, а вопреки. Что бы сказал Вэй Усянь, если бы был здесь? Какой могла быть свадьба наследника Великого Ордена, останься в живых родители? Какой могла быть невеста? Губы кривятся в усмешке: отец радовался бы, если бы женился Вэй Усянь. Матушка неодобрительно поджала бы губы на любой выбор сына. А девушка… Цзян Чэн не представляет, что нашлась бы та, которую он смог терпеть рядом всю жизнь. Вэнь Цин всё же не самый худший вариант, хотя бы можно будет не делать вид, что она его интересует.       Солнце давно село в озеро, утонув в лотосах. Свет пляшет на лепестках цветов, глубокие тени в заломах тканей напоминают уродливые трещины. Цзян Чэну невыносимо, хочется уйти, но что-то держит на месте, пока слишком прозорливый Лань Сичэнь не говорит:       — Глава Цзян слишком гостеприимен. Госпожа Цзян заждалась вас, не так ли?       Едва ли Вэнь Цин его ждёт, но эту ночь придётся провести вместе, в павильоне, отведённом для брачной ночи. Каким бы ни был брак для них двоих, для остальных он должен казаться настоящим. Когда он, наконец, уходит, ни один заклинатель не смеет поздравить или отвесить сальную шуточку. На свежем воздухе дышится легче, от воды тянет прохладой, ветер шевелит лепестки лотосов, лунная дорожка уходит вдаль, теряясь в широких листьях. Глубоко вздохнув, Цзян Чэн уходит в темноту, в противоположную от павильона сторону. Этот фарс надо было пережить, хвала богам, что он завершился. Назавтра стоит поговорить с Вэнь Цин и прояснить их отношения. Она едва ли питает иллюзии относительно их совместной жизни, однако… Лучше сказать всё прямо.       Дерево под ногами слегка поскрипывает, когда Цзян Чэн идёт по шатким мосткам, временным, пока не отстроят постоянные. В этой части Пристани Лотосов безлюдно. Она выгорела до дна, следы разрушений убрали, пепел хрустит под ногами. Боли нет, как ни пытайся отыскать. Там всё давно онемело. Есть злость, она толкает вперёд. Есть долг, он придаёт сил. На этом всё. Этого достаточно, чтобы жить.       Обратно он возвращается другой дорогой, обходя главный зал и пирующих гостей. Почти доходит до нужного моста, ведущего к павильону, когда слышит приглушённые голоса. Рука инстинктивно тянется к бедру, но там пусто — кто станет брать меч на свадьбу? Кто станет нападать, когда Пристань Лотоса кишит заклинателями? Эта мысль приходит сразу после первой, замедляя стук сердца. Скользнув в тень пахнущего лесом, заново отстроенного дома, Цзян Чэн делает несколько шагов, замирает, узнавая в говорящих глав Нэ и Цзинь.       — … убить её. Смотреть на эту суку не могу.       — Я уже говорил, глава Нэ, единственный способ уничтожить Вэнь Цин — объявить брак недействительным. Уверен, глава Цзян и пальцем её не тронет. Вы получите и голову Вэнь, и часть отобранных земель.       — Как мы докажем, что он её не трогал? — судя по голосу, Нэ Минцзюэ колеблется. Он слишком честен для подлых методов, но жажда крови затмевает благоразумие.       — Проследим, — говорит Цзинь Гуаншань будничным тоном. Цзян Чэн сжимает кулаки. Первый порыв — выйти, обвинить. И окончательно разругаться с главами двух Великих Орденов, один из которых, как ни противно это сознавать, слишком нужен. Помимо денег у Цзинь Гуаншаня есть последний, слишком важный аргумент, который сложно проигнорировать. Последний близкий человек Цзян Чэна — племянник Цзинь Лин. Как бы ни хотелось, открыто ругаться нельзя.       — Глава Цзян не простит такого вмешательства в личную жизнь.       — Глава Цзян обманом отобрал у нас отличные земли. Разве вы не хотите их вернуть? Мы вынудим его признать, что решение о браке было ошибкой. Это все поймут, осуждать не станут. Вы разве не слышали, что говорят о свадьбе? Что глава Цзян слишком благороден, решив привести в дом одну из Вэней. Девы вздыхают, говоря, что они спасли бы ему жизнь сотню раз, если бы знали, что это путь в Пристань Лотоса. Он нам ещё спасибо скажет.       Нэ Минцзюэ молчит, но Цзян Чэну нет нужды слушать дальше. Он бесшумно отступает, уходит, клокоча от ярости. Вот, значит, как. Что ж, надо признать, что выход на самом деле изящный, такой только старый лис мог придумать. Однако его решение вытащить Вэнь Цин из темницы было не сиюминутным. Он успел обдумать последствия за дни подготовки к свадьбе и понял, что это единственный способ вернуть долг. Отказываться от своего слова он не собирается.       Свет дрожит на воде, павильон освещён изнутри и снаружи, буквально крича о том, что здесь сегодня проведут первую брачную ночь жених и невеста. Служанки подскакивают, кланяются, заметив Цзян Чэна. Он отпускает их взмахом руки, проходит в комнату. На низком столике нетронутая еда и вино, кровать на возвышении, тонкие полупрозрачные лиловые ткани собраны вверх. Вэнь Цин сидит в изголовье, устало прислонившись к стене. Не двигается, когда он подходит. Цзян Чэн хмурится — так и не сняла покрывало. Тянет ткань с её головы, хмурится сильнее — она спит. Глубоко спит, ничего не замечая. Он тычет пальцем в плечо, дожидается, когда откроет глаза.       — Вы давно здесь? — голос после сна с лёгкой хрипотцой, глаза постепенно обретают ясность. Цзян Чэн смотрит на неё, признавая, что хоть щёки по-прежнему впалые, и скулы выступают слишком чётко, она красива. Той яркой, обжигающей красотой, которую в другом мире воспевали бы в стихах. Но они живут в этом мире, и здесь Вэнь Цин — чудовище, и красота её дьявольская. Тяжелые волосы убраны в причёску, на голове золотая диадема — он прислал в Башню Кои украшения матери. Негоже, чтобы его невеста носила вещи с чужого плеча. Красный с золотом удивительно идёт ей, сложно представить, как будет выглядеть в одеждах его клана.       — Глава Цзян?       Он молчал слишком долго — понимает запоздало. Сводит брови над переносицей, жжёт тяжелым взглядом.       — Почему ты не ела?       — Ответ «ждала моего господина» вас устроит? — сарказм прорывается сквозь учтивость.       — Ешь.       Цзян Чэн отходит к выходу на пристань. Там, за колышущимися занавесками, спит озеро. Где расположатся наблюдатели? Каким заклинанием воспользуются, чтобы подслушать или, быть может, увидеть?.. Шорох за спиной заставляет напрячься каждую мышцу. Непривычно, что он не один, слишком непривычно для позднего вечера. Праздничные одежды вдруг становятся невыносимо тяжелыми. Золотая вышивка царапает шею. Цзян Чэн тянет пояс, швыряет на пол, стремительно сбрасывает верхнее ханьфу и облегчённо выдыхает. Только тогда поворачивается: Вэнь Цин сидит за столом. Замерла с палочками в руках. Смотрит настороженно.       — Что? — спрашивает он недовольно. Не дождавшись ответа, подходит к сундуку, снимает тяжелую золотую заколку, оставляя простую, привычную, под ней. Всё это время Вэнь Цин неотрывно следит за каждым движением, её взгляд впитывается в его кожу.       — Ешь, — повторяет Цзян Чэн, садится рядом и разливает вино по пиалам. — И пей.       — Не хочу, — она отодвигает пиалу в сторону, но он двумя пальцами двигает обратно.       — Пей, — повторяет с нажимом. И вдруг, опершись о пол, тянется к ней, почти касаясь виском виска. Шепчет прямо на ухо, в миллиметре от розовой мочки и тяжелых золотых серег: — Поверь, мне тоже не нравится то, что должно произойти. Но мы вынуждены это сделать. Иначе завтра брак объявят недействительным, и тебя выдадут главе Нэ.       Вэнь Цин перестаёт дышать. Смотрит прямо перед собой, когда он отстраняется. На дне глаз плещется страх, стремительно испаряющийся, сменяющийся равнодушием.       — Вам не всё равно? — теперь она смотрит на него. Пристально, требовательно.       — Если бы мне было всё равно, ты до сих пор гнила бы в подземелье Башни Кои, — огрызается Цзян Чэн. Нет, чтобы спасибо сказать. Хотя о какой благодарности идёт речь, если у Вэней никогда её не было? Они вообще знают такое слово?       — Почему вы решили, что они…       — Пей, — перебивает он. И выпивает первым. Добавляет, глядя в сторону: — Нам обоим не помешает расслабиться.       В этот раз Вэнь Цин не спорит. Послушно выпивает вино, кладёт в рот маринованную сливу. Цзян Чэн вновь наливает, они выпивают в молчании. От вина в горле печёт, на губах терпкий привкус спелой вишни. Цзян Чэн вновь склоняется к её уху:       — Они будут следить за нами, если до сих пор не следят. Поэтому следи за языком.       — Я всё ещё не понимаю, какая вам выгода от этого, — шепчет она, едва шевеля губами.       — Можешь считать, что я просто не хочу отдавать им твои земли. Они мне тоже нужны.       — Что ж, — Вэнь Цин усмехается, — это по крайней мере честно.       Они выпивают в третий раз, но к еде так никто и не притрагивается.       — Если не хочешь есть, раздевайся и ложись, — говорит Цзян Чэн, поднимаясь. — Чем скорее мы с этим покончим, тем скорее я наконец смогу поспать.       Он выходит на пристань, стараясь не прислушиваться к звукам, доносящимся из комнаты. Голова прошла, пожалуй, выпить надо было с самого начала. Только нет ни малейших признаков желания, сколько ни думай о женщине в его постели. Вэнь Цин в его постели. Звучит немыслимо. Но всё же это правда, которую надо сделать ещё более реалистичной, узаконив их брак. Тянуть нет смысла, лучше на самом деле покончить с этим как можно скорее. Решив, что дал достаточно времени, он возвращается.       Вэнь Цин сидит на краю постели в нижнем белом платье. Тяжелые серьги, диадема и украшения из причёски лежат на комоде рядом с его заколкой. Ханьфу аккуратно сложено рядом с его — небрежно сброшенном красно-золотой кучей. Цзян Чэн обходит комнату, гася светильники один за другим. Оставляя лишь один, тот, что стоит дальше всех от кровати. Потом опускает прозрачные занавески вокруг постели — пусть смотрят, если хотят. Но удовольствия любоваться со всеми удобствами он им не даст.       У Вэнь Цин обжигающе горячая кожа — это Цзян Чэн понимает, положив ладонь на шею. Они сидят напротив друг друга, избегая встречаться взглядами. Он гладит её, чувствуя сумасшедший пульс, стучащий в подушечки пальцев. Привычно уже тянется к уху:       — Я ведь не буду у тебя первым.       Это не вопрос — утверждение. Она кивает. Признание не вызывает ничего: ему плевать, кто у неё был, сколько их было. Подозревает, что большинство слухов — грязная ложь, но понимает, что эта женщина наверняка имела любовную привязанность. В клане Вэней с этим гораздо проще, чем у других. Там за связь без брачных обетов не порицали, хоть и не одобряли открыто.       Обхватив мочку губами, Цзян Чэн проводит по ней кончиком языка, отпускает, целует за ухом, постепенно спускаясь к плечу. Обнимает одной рукой, притягивая к себе, и Вэнь Цин машинально упирается в плечи, собираясь оттолкнуть. Но ладони остаются лежать на груди, только пальцы едва заметно подрагивают, сминая нижнее ханьфу. Кровь постепенно разогревается, бежит быстрее. Продолжая осыпать плечи и ключицы короткими, больше похожими на клевки птиц поцелуями, Цзян Чэн развязывает пояс юбки, тянет вниз, оставляя в одной нижней сорочке. Укладывает на спину, нависая сверху. Опускает руку на грудь, просвечивающуюся сквозь тонкую ткань, и только тогда смотрит в глаза.       Вэнь Цин отвечает открытым взглядом. Пытается быть смелой, но он видит — боится. Руки сжаты в кулаки, лежат вдоль тела — наверняка не раз уже представила, как могла бы его ударить, имей такую возможность. Ударить, оттолкнуть, осыпать проклятьями. Сделать всё, что сделала бы в прошлой жизни. Цзян Чэн её понимает, но найти в себе сочувствие не может. Вместо этого просто склоняется к груди и обхватывает сосок сквозь ткань, бережно прикусывая. Вэнь Цин вздрагивает, руки всё-таки взлетают к его плечам, но снова не двигаются, когда он выпускает сосок и влажно его целует, открывая губы. Вторая грудь перекатывается в ладони, прямо под ней — сердце, что стучит слишком сильно.       Он снова целует её шею, поднимая сорочку выше, к бёдрам. Облизывает пальцы, опускает их на лобок, и Вэнь Цин крепко стискивает ноги, задерживая дыхание.       — Так у нас ничего не получится, — прерывисто шепчет Цзян Чэн, удивляясь, что голос слушается с трудом. В животе стало тепло, ци собирается внизу, и штаны уже топорщит возбуждение. Вэнь Цин протяжно выдыхает, нехотя расслабляет мышцы, слегка разводит ноги, позволяя пальцам спуститься дальше. Он гладит её, размазывая собственную слюну по совершенно сухим складкам. Настойчиво проталкивает два пальца внутрь на фалангу, достаёт и снова гладит, повторяя, пока не чувствует естественную влагу.       Обнимает, кладя руку под спину, толкает ноги коленом, заставляя развести шире, устраивается между, дёргает завязки на штанах. Слегка приспускает их, берёт себя в руку и направляет к её входу. Ловит напряжённый взгляд. Медленно входит, начиная дрожать от сдерживаемого напряжения. В голове пустота, вся кровь прилила вниз, пульсирует там, внутри неё. Вэнь Цин слабо выдыхает, закрывает глаза, когда он начинает двигаться.       У Цзян Чэна достаточно опыта, но это соитие — самое странное, что случалось в его жизни. С весенними девушками просто — там неважно, хорошо ей или нет, никогда не угадаешь. Ложь в их крови, и все стоны и слова, что они шепчут, могут быть как правдой, так и лестью. Вэнь Цин слабо вздрагивает от каждого толчка, порой несдержанно вздыхает. Кривит губы. Не разобрать: больно ей или приятно. Цзян Чэн выпрямляется на вытянутых руках, и она вдруг хватает его за предплечья с неожиданной силой.       Горячая кровь становится лавой, густой, прожигающей насквозь. Глаза сами собой закрываются, оставляя лишь ощущения. Внутри всё крутит, жар расходится по телу, пот блестит на лбу и висках, стекает по позвоночнику. Движения становятся быстрыми, глубокими, в ушах звенит от шлепков — Вэнь Цин давно влажная, он входит легко, как по маслу. Она дышит горячо, прерывисто, и он вторит ей, опуская взгляд на приоткрытые губы. Тугая спираль закручивается внутри, с каждым движением сильнее. Хочется больше, быстрее, вверх и вверх. Их бёдра соприкасаются вплотную, Вэнь Цин выгибает шею, кажется натянутой струной. Груди колышутся в такт толчкам, и он целует их, ловя соски губами. Взрыв ослепляет, дыхание перехватывает. Вэнь Цин мелко-мелко дрожит, крепко сжимая его коленями. Наконец расслабляется, вытягивает ноги, и он моментально перекатывается на спину. Подтягивает штаны, завязывает их, глубоко выдыхает. Набрасывает на обоих одеяло.       — Спи, — говорит устало. Дело сделано, обратной дороги нет. Наутро Цзян Чэн наслаждается недовольными лицами глав Нэ и Цзинь и с искренне довольной улыбкой желает им хорошо добраться.