Часть 2

«Сострадание — основа всей морали.»

Артур Шопенгауэр

      

Массивные двери отворяются и шум от них кажется оглушительным. Езге замирает, но кто-то сзади заботливо подталкивает ее, от чего девушка по инерции делает несколько шагов, оказываясь почти в центре покоев. Только замечая высокую фигуру шехзаде, наложница резко опускает голову и зажмуривает глаза. В голове вертятся только мысли о том, что сейчас она как никогда близка к человеку, который виновен во всех ее бедах без исключения. И возможно, именно с этим человеком сегодня она разделит ложе. От подобных мыслей дрожь по всему телу усилилась. Все размышления девушке прерывает звук шагов. Медленных, размеренных. Будто хищных. Рабыня чувствовала себя несмышленым ягненком, которого вот-вот съест оголодавший волк. Вскоре перед низко опущенными глазами появляются чьи то ноги, а сама она чувствует тепло, исходящее от близко стоящего тела. Законы требуют наложницу опуститься на колени и поцеловать низ кафтана, но Ёзге этого не делает. Страх сковал тело, не позволяя и двинуть мизинцем. Мустафа смотрит внимательно и заинтересованно. "Голову склонила, но кланяться не спешит. Либо слишком гордая, либо глупая" – думает первенец Султана. Рука шехзаде поднимается, касаясь подбородка наложницы. — Подними свою же голову, раз кланяться не собираешься, — мужчина говорит это с усмешкой. Наказывать за такую маленькую "дерзость" он не станет. Такое лишь забавляет. Ёзге же слышит его тихий, низкий смех и чувствует тепло пальцев, что касаются ее лица. И ей мерзко. Мерзко как никогда. Всё в данной ситуации будоражит нутро девушки, заставляя ее делать то, на что она бы никогда не решилась прежде. Тихая и скромная Езге, вкладывая всю свою силу, отталкивает Мустафу, бросаясь к стене, у которой стоял стол с различными документами, печатями и книгами. И среди всего этого, глаза, что лихорадочно блестят, выцепляют небольшой нож, для открытия конвертов. Рука наложницы хватается за мнимое оружие, будто за спасительный круг. Езге поворачивается лицом к удивленному Шехзаде, который делает пару неосознанных шагов к девушке. — Не подходи ко мне! Не подходи!— оценивая свое положения, и понимая что таким ножом вряд ли получится защититься, рабыня прикладывает оружие, которое и оружием то назвать сложно, к собственному горлу. Слезы рекой растекаються по лицу, оставляя после себя дорожки черного, от сурьмы, цвета, — если я умру, этот грех ляжет на твою душу. — Тише, хатун. Я не буду тебя трогать, не буду, — успокаивающе говорит Мустафа, отступая назад с поднятыми руками. Не то чтобы эта девушка ему дорога. Но становится виновником чьей-то смерти ему не хотелось. Тем более девушки. Тем более ни в чем не виновной. — Не будешь? — по-детски наивно спрашивает Ёзге. Рука ее сильно дрожит, что в данном положение представляет почти смертельную опасность. — Обещаю. Только убери нож, и я тебя отпущу, — нож отдаляется от шеи, но хватка на нам все так же крепка. — Не отпустишь. Казнишь меня, на невольничий рынок сошлешь, но не отпустишь, — с некой безысходностью говорит Езге, оседая на пол. — Какой я шехзаде, если не сдержу слово? — Мустафа садится на корточки перед наложницей, но та уже не отскакивает от него, будто ошпаренная. Нож выскальзывает из ослабевших ладоней и падает у складки дорого платья, теряясь в волнах голубой ткани, — можешь возвращаться к себе. Я тебе ничего не сделаю. Тут Езге впервые поднимает глаза, встречаясь взглядом с мужчиной. Ярко-голубые глаза, красные от слез, смотрят с неверием. Но долго девушка не сомневается. Она энергично подскакивает и спешит к двери, будто боясь что шехзаде передумает. И лишь выходя из покоев она притормаживает и, не оборачиваясь, говорит тихое "Спасибо", чтобы через мгновение скрыться за дверью. И пусть для Езге сегодняшняя ночь могла обернуться либо полным моральным падением, либо смертью, но для Мустафы сегодняшняя ночь стала началом игры, о которой знал лишь он. Игры самой опасной, самой жёстокой и непредсказуемой. Игры с чувствами.