Часть 8

Воспоминания, знаете ли, ранят. А приятные – особенно.

***

      Молодая девушка, не достигшая и двадцати лет стояла у перил балкона, не сводя взгляд с пары в саду. Черные глаза прищурились, а пухлые губы шептали неслышные оскорбление в сторону светловолосой бедняжки, которая невольно обрекла себя на вражду. Тонкие и длинные пальцы сжимали поручни так, что казалось когда она их уберет, на том месте останутся отпечатки. Кульминацией негодования становится поцелуй. Не ее, а той выскочки с тоненьким голоском и невинным личиком. Что она себе позволяет? Саназ с силой ударяет по перилам, а затем разворачивается спиной к происходящему. Красивое молодое лицо искажается гримасой страшного гнева. Так было всегда, когда кто-то посягался на то, что было ее по праву. Ведь шехзаде был ее. Они проводили вместе ночи и дни, делили ложе и разговаривали часы напролет. А Езге посмела протянуть к нему свои слабые, бледные ручонки. Саназ так много времени потратила чтобы завоевать любовь Мустафы и признания ее гаремом как главной фаворитки, и она никому не позволит даже попытаться разрушить ее счастье. Никому.

***

Езге осторожно шла к своим покоям через уже почти спящий гарем. Солнце быстро завалилось за горизонт, так что пока Езге дошла до дворцы уже стемнело, чему она была невероятно благодарна. Ей бы очень не хотелось чтобы кто-то сейчас увидел ее, с учащенным дыханием и красными от смущения щёчками. Если говорить честно, Езге сама не знала от чего она так резко сменила гнев на милость. То ли новые захлестнувшие ее эмоции вытеснили все предрассудки, то ли сердце беловолосой красавицы наконец проявило благосклонность к Мустафе. Как бы то ни было, Езге предпочитала не думать об этом. Она, в силу своей юности и неопытности, просто делала то, что чувствовала сердцем, а сердце ее пылало от новых эмоций, доселе неизвестных и далёких. Из размышлений Езге выводит чей-то оклик. Светловолосая оборачивается, всматривается в плохо освещенный коридор и резко отшатывается, когда замечает медленно выплывающую из темноты фигуры Саназ. Словно призрак, она огибает Езге, не сводя с нее взгляда, лишь перед самым лицом девушки останавливаясь. — Эх, Езге–хатун, — Саназ театрально вздыхает и цепляет указательным пальцем выбившуюся пряд волос Езге, — ты зря так рискуешь, очень зря. Для шехзаде ты не более чем игрушка. Он любил и будет любить лишь меня. — Оставь меня, — дрожащим голосом, совсем неуверенно отвечает Езге, стараясь отстраниться от Саназ. Но в ответ наложница лишь крепче сжимает прядь, от чего Езге невольно вскрикивает. — Ты не будешь так со мной говорить! — Саназ теряет былое спокойствие, мгновенно выходя из себя. Фаворитка сильнее оттягивает волосы вверх, заставляя Езге поднять глаза и встретиться взглядом с Саназ. И лишь видя, как соперница уже собирается заплакать, она отталкивает ее от себя и, презрительно хмыкнув, уходит, чувствуя собственный триумф. До покоев Езге доходит с трудом. Ноги дрожали, а былая окрыленность исчезла. Стараясь не разбудить уже спящую Мелек, Езге раздевается, оставаясь в тонкой нательной рубашке, которая еле доходила до колен и особо ничего не скрывала. Все так же бесшумно она садиться перед небольшим столиком с зеркалом, берет расчестку и начинает медленно проводить ею по волосам. Пытаясь не думать о происходящем в ее жизни сейчас, она решает придаться более далёкими воспоминанием, которые уже давно были табу в ее сознании, каждый раз принося за собой истерики и слезы. Чем дольше она сидела, тем более далёкими были вспоминаемые моменты. В голове мелькают то мать с отцом, величаво восседающий за столом, то старшая сестра-красавица с холодными серыми глазами, которая такой же холодной иглой вышивала чудесные цветочные узоры и зловещие, леденящие душу фразы из сказок. Больнее всего было вспоминать и старой беззубой няньке Илонке, слепой на один глаз, которая, как и полагалось для семьи ее уровня, почти заменила ей мать. О, какие истории она рассказывала. После них неделями снились кошмары. Вспоминались и яблоневые сады неподалеку от их дома, от которых весной всегда доносился сладковатый запах цветов, приносимый прохладным ветром. Езге приходит в себя лишь когда чувствует стекающую по щеке одинокую слезу. Она откладывает расчёску, задувает единственную горящую свечу и падает на постель, ещё долго ее засыпая. И где-то, в своих личных покоях, окружённая всей роскошью, которую могла себе позволить фаворитка, совсем одна лежала Саназ, тихо плача и прижимая к себе обшитую шелковыми нитями подушку.

***

Уже привычно, к Езге днём приходит Сайжи. "Сегодня тебя ждёт шехзаде" — слышит девушка и не возмущаясь сначала идёт в баню, потом даже с некоторым удовольствием наряжается. Встречи с шехзаде, после конной прогулки уже не пугали. Они манили ее. Что произойдет в этот раз? Езге буквально ощущала, как она менялась с появлением в ее жизни Мустафы и как бы она этого не отрицала, в глубине души ее отношение к нему менялось, он медленно, но верно, шаг за шагом топил лед, коркой обнявший ее сердце.

***

Солнце уже почти заваливались за горизонт, когда Саназ, тихо напевая себе под нос какую-то старую, хорватскую песню, завершала последние приготовления перед хальветом. Старая традиция ночи четверга сейчас радовала ее как никогда. В эту ночь Саназ забудет о противной белобрысый шлюхе, строящей из себя саму невинность, забудет о множестве наложниц, в тайне желающих ей смерти, но фальшиво улыбающихся ей из раза в раз. Забудет, что уже который месяц ее чрево пусто и в нем никак не появиться долгожданное дитя... Она оставит эти тревоги и раствориться в объятиях шехзаде. Откладывая расчестку Саназ поднимается из-за небольшого столика, направляясь к личному балкону, дабы немного усмирить волнения и вздохнуть свежего воздуха. Темноволосая обводит взглядом сад, освещенный последними лучами солнца и среди деревьев и цветов она видит что-то инородное, что-то выделяющиеся. Она видит эту мерзкую Езге, чинно идущую рядом с ее шехзаде. Опять. Да как она смеет? Это не ее ночь, не ее шехзаде! На глазах наворачиваются предательские слезы которые, стекая по щекам, тянут за собой тонкие черные полосы сурьмы. Девушка оседает на пол, тихо захлебываясь слезами и прижимая руку к губам, дабы не разрыдаться во весь голос. Саназ почти физически ощущала как разбивается сердце, как острыми осколками оно впивается в лёгкие, не давая вздохнуть. Отныне для Саназ Езге не просто неприятность, некая погрешность, нет. Теперь она проблема, которую нужно устранить. Такая же проблема как эта толстушка Мелек, глупая славянка Анастасия и странная, вечно задирающая нос Аджме. Все они сейчас не более чем хатун, которым очень повезёт, если кто-то возьмёт их замуж. Но если они не сумеют выбраться из гарема, то тогда навсегда останутся лишь служанками, вроде Сайжи. Они не почувствуют ни любви, ни власти. Езге этого тоже не почувствует. Саназ сдержит слово.

***

Подол фиолетового, вышитого золотыми нитями платья шуршал и пачкался от гравийных дорожек сада. Солнце уже завалилось за горизонт и все больше выглядывала из-за холмов прекрасная луна, символ османов, принося за собой прохладу. Тишину, царствующую между Езге и шехзаде нарушает сам Мустафа: — Откуда ты, Езге? — вопрос звучит неожиданно, так что девушка немного хмурится, исподлобья смотря на мужчину. Но поколебавшись пару секунд, она наконец отвечает: — Из Венгрии, — кратко и лаконично отчеканила девушка, отводя взгляд куда-то вдаль и неосознанно обхватывая себя руками. Ночью в саду было довольно прохладно, особенно в сравнении с дневной жарой. — Я не понимаю тебя, хатун. Ты так меня ненавидишь. Отчего не наградишь меня хотя бы коротким разговором за все мои подарки. Или боишься, что ненависть твоя не так уж крепка? — внешне Мустафа спокоен, но внутри его разрывает улыбка. Он пытается взять ее на слабо. Он знает – со взрослым человеком такое бы вряд-ли сработало, но Езге ещё юна. Обмануть, вывести ее из себя, развеселить и даже влюбить ее сейчас очень просто, поэтому Мустафа не удивляется, когда девушка, наградив его злобным взглядом, говорит. — Раз ты так хочешь общаться- задавай вопросы. С чего бы мне пересказывать тебе всю свою жизнь?! — Чтож, ответь хотя бы кем были твои родители? — Я...я не помню, — стушевавшись, говорит девушка, — когда мена забрали, я была совсем ребенком. Помню лишь что мы были богатой семьёй...., —сама того не желая, Езге вновь окунается в свои воспоминания, которые словно болото, затягивали ее. И с каждым разом она утопало все глубже и глубже, — помню что моя жизнь тогда была словно рай..... Одетая в лёгкое льняное платье девочка, лет пяти, с большим голубыми глазами, сидела под старой, раскидистой ивой, внимательно слушая сказки такой же старой, как это дерево, няньки Илонки. — Испугалась смерть, так испугалась, что в страхе убежала прочь из старухиного дома; кто его знает, может быть, и до сих пор не вернулась за старухой, — зловеще шептала нянька, смотря в испуганные глаза маленькой девочки, чтобы в конце рассмеяться хриплым, старческим смехом, — не бойся, дитя. Это лишь сказки — Смерть не придет за мной? — со всей своей детской наивностью спрашивает ребенок, обхватив руками коленки. — За всеми придет. За каждым, — Илонка чуть сильнее раскачивается в кресле-качалке и смотрит вдаль, — главное, чтобы встретила ты ее как мать свою, не боясь и не страдая. Вот как я. Все жду её, жду и уже не боюсь По телу маленькой дворянки бегут мурашки, пробираясь под лёгкое платье, скользя между изгибами тела и отпечатываясь на сердце. От философских размышлений старухи ее отвлекает крик сестры: — Фиренз, тебя мама зовёт! — кричит сероглазая сестра Аннаска. И Фиренз идёт, оставляя позади расскачивающуюся на кресле няньку — Меня звали Фиренз, — выныривая из омута воспоминаний, говорит Езге. Мустафа смотрит с некой печалью на девушку. Он видит как тяжело ей дается вспоминать прошлое. Шехзаде даже чувствует некий укол совести, за то что он заставил ее вспомнить ушедшие дни. Видя как вновь поеживается девушка он снимает с себя лёгкий кафтан, набрасывая его на хрупкие плечи Езге. Та не сопротивляется. Лишь на секунду останавливаться, благодарит его слабой, но искренней улыбкой и вновь возобновляет шаг. Кажись, в ту ночь они обошли весь сад, иногда что-то рассказывая, а иногда- просто молча́. Им хватало тишины.