2.2

Первые полчаса лицом к лицу с Добрыниным казались мучением: Вероника, несмотря на голод, вяло ковыряла подобие салата в пластиковом лоточке — безвкусные, крупно нарезанные огурцы с помидорами, которые она так и не смогла нормально прожевать. Потом они о чём-то говорили: Васька с Милой щебетали, Добрынин соглашался и смеялся, а она… А она, даже если бы напрягла память, не вспомнила бы, о чём был тот разговор, потому что в голове, размахивая красными флагами, одна за другой и все скопом носились панические мысли. Он о ней вообще помнил? И что он делал все эти годы? Какой она сейчас видится ему? Красивой? Наконец-то взрослой? И сколько женщин у него было после неё? А до? И, о боги, какое ей до этого всего дело?! Почему тело предаёт её именно сейчас? Почему она сдерживает глупую улыбку, будто бы скучала? Почему ей так хочется поправить закрученные в гульку волосы и сесть как можно более удачно, чтобы измятую за ночь в поезде майку не было видно? Чтобы он — что? Заметил её? Оценил? Блядство, сюр какой-то! — Ну что, поехали? — Вероника вздрогнула и звонко бряцнула вилкой по столу, прервав внутренний спор — его лицо напротив враз стало чётким, а голоса сидящих вместе с ней в кабинете больше не доносились до неё будто из-под толщи воды. — А? — выдохнула она. — Поехали, говорю, — насмешливо протянул Добрынин, словно не с Васькой болтал всё это время, а вдумчиво слушал её истерический монолог в голове, — я отвезу вас на квартиру. — Да, — кивнула она, соглашаясь. — Поедем. Только чемоданы наши забрать надо… — Они уже у меня в машине. Я же говорил. Ты всё в облаках витаешь, Жукова? — Просто задумалась, — тихо ответила она и поймала Васькин понимающий взгляд. Он явно волновался за неё: хмурился всякий раз, когда Добрынин давил из себя снисходительную полуулыбку, шутил и пытался всеми силами разрядить обстановку. Но не выходило. И это чувствовали все, в том числе и ничего не понимающая Мила. — Задумалась, — в тон повторил он без явной издёвки в голосе, но ситуация складывалась так, что эту самую издёвку со стороны Добрынина она видела во всём — даже в его существовании. — Поедем уже, — поторопил Васька, — мы устали, да и планы на вечер имеются. Как собиралась и шла до парковки через немалую территорию порта, она не запомнила: коридор сливался с бесконечными улицами и тропками, ровно скошенным газоном и одинаковыми зданиями. Вероника мысленно поймала точку где-то между лопаток Добрынина и так и шла, ориентируясь только на его голос и спину. Мыслей не было, по крайней мере ни одной адекватной — накопившаяся за сутки усталость по-матерински заботливо взяла её на руки и, убаюкивая, оградила ото всего. Воспоминания, чувства и запахи хоть и пытались проклюнуться, как чёртовы сорняки после дождя, но так и погибли в зародыше. — А я смотрю, в авторском надзоре неплохо кормят, — промурлыкал Васька, удобнее усаживаясь в машине и накидывая ремень безопасности, — раньше у вас тачка была намного проще. — У «тебя», — поправил его Добрынин, — давай уже без этого. И тебя, кстати, это тоже касается. — Он поймал её взгляд через зеркало, и Вероника, сама не понимая как, выдавила из себя улыбку, вот только та была далека от дружелюбного согласия и больше смахивала на сардоническую. — Ну и не тебе, Василий, завидовать, — шутливо добавил он, — лично у меня в двадцать два новенького мерса не было. — Как и кредита на него, — рассмеялся Васька в ответ. Пока Добрынин с Васькой продолжали трепаться о характеристиках собственных машин, в которых Вероника ни слова не понимала, она пристально всматривалась в пролетающий мимо пейзаж, лишь бы не запоминать его, не ворошить в памяти тот его старый образ, который где-то на подкорке ещё отдавал туповатой болью неудачной подростковой влюблённости. «Никита», — уловила она краем уха обращение Васьки, и внутренний голос, который иногда вдруг выходил из повиновения и не подчинялся ни воле, ни рассудку, ни здравому смыслу, нараспев повторил его на все лады. Вероника болезненно поморщилась: нет, обращаться к нему по имени она не сможет. Много лет назад, на той остановке, его трёхмерная личность для неё сложилась в одно единое — Никита. И все эти годы она более чем уверенно от неё дистанцировалась. Про Ника не упоминалось вообще, даже всуе, даже по пьяни и наедине с собой, а Никита Андреевич Добрынин был преподом на замену, с которым вышла множечко неловкая ситуация. И за этим простым и понятным «Добрынин», как за армированной дверью, она пряталась от воспоминаний много лет. — Жукова, — позвал он, — чего грустишь? Давай тоже рассказывай… — Что рассказывать? — Ну-у-у-у, — задумчиво выдохнул он, — например, как успехи на работе? — Да ничего особенного и занимательного… — Ничего занимательного, говоришь, — хмыкнул он и, веселясь, прищурился, — а как же тот случай, где тебя чуть не украли вместе с оборудованием? Под гогот Васьки ей тут же захотелось одновременно куда-нибудь испариться и рассмеяться следом за ними. Потому что странных, весёлых и даже страшных историй за время работы с ней случалось множество, но вот чтобы всё разом — только одна. Как-то раз, ещё в самом начале работы геодезистом, её оставили на почти заброшенном полустанке — идеальном месте для того, чтобы снять координаты точки, по мнению её бригадира. Ей же тогда доверили самое важное: ждать, сидя в теньке, пока бригада закончит с топосъёмкой, и смотреть, чтобы ни одна живая душа не сдвинула штатив и не украла оборудование. Ну а появившиеся из пролеска забулдыги возложили на неё ещё и обязанности по обороне не только себя, но и GPS-ки, которая стоила тогда, как её полугодовая зарплата. Сейчас она даже отчётливо помнила, что пока размахивала остриём вешкии орала сорванным голосом семиэтажные маты, совершенно не боялась. Страх накатил с запозданием, когда на её вопли прибежали инженеры и всё закончилось. Тогда жадные и любознательные маргиналы скрылись обратно в лес, а её зарёванную отпоили водичкой и ещё долго со смехом и уважением в офисе звали амазонкой. Собственно, с тех самых пор с полями она решила завязывать — вышло, конечно, не сразу, но вполне удачно, — уже полгода она была руководителем камеральной группы, маленькой, но всё же. — И кто вам, — она осеклась, а потом под его прямой и быстрый взгляд через зеркало поправила сама себя, — тебе рассказал? — Да половина вашей партии, — со смехом ответил он, — Казаков ваш, так вообще благодарил за подгон ценного сотрудника. — Да, она такая, — важно заметил Васька. — Я в ней и не сомневался. — Они снова встретились взглядами в зеркале, и Вероника поджала губы, чтобы не расплыться в идиотской улыбке. Это выученный рефлекс — иначе реакции своего тела она объяснить не могла. — Как и в тебе, Вась… — спустя некоторое время и затянувшуюся игру в гляделки, добавил он и хотел ещё что-то сказать, но его перебил резкий звонок телефона: — Да, мышка, — ответил, заметно сбросив скорость, чтобы говорить не на громкой связи. — Я за рулём, так что мне неудобно… Добрынин занервничал ещё когда подносил телефон к уху — и идиот бы заметил, что говорить при них ему было максимально некомфортно. Вероника идиоткой не была и зачем-то задержала дыхание, наверное, чтобы за шумом в голове лучше слышать, о чём он говорил. Его мурлыкающий тон стал триггером, спусковым крючком для того, чтобы хорошо припрятанные до того чувства взорвались где-то под рёбрами, словно петарда в руках туповатого школьника. Враз стало больно. Затошнило уже не от голода, а от самой себя и его чрезмерно заботливого в трубку «не плачь, мышонок, я куплю тебе новый телефон». Она быстро, на ощупь нашла кнопку и опустила окно — дышать было нечем настолько, что хотелось ухватиться за горло двумя руками и оттянуть ворот майки. К счастью, тогда же она заметила и стройные ряды обшарпанных девятиэтажек — первых в черте города, а значит, и ехать им оставалось всего ничего. Добрынин, после того как попрощался с «мышкой», больше ничего не говорил, лишь улыбался довольно, выкручивал музыку погромче да напевал себе тихо под нос. Васька задумчиво пялился в окно, иногда покачивая головой в такт понравившейся мелодии. А Вероника изо всех сил пыталась не выйти из машины на ходу — та ехала слишком медленно и слишком долго стояла на светофорах, превращая это время рядом с ним в муку. За бесконечные минуты без разговоров в памяти всплыли все моменты, когда она из-за него чувствовала себя дурой: как хваталась за любую новость о нём; как замирала, только слыша его имя на работе; как рыдала над чёртовой коробкой с его забытыми вещами. Да она даже бумажник его столько лет выкинуть не может! А ветровка, боже, ветровка стала вечной спутницей командировок! И даже Васька не знал, откуда она у неё! И ей бы по-хорошему должно было быть плевать на то, где Добрынин, и с кем он, и что там за «мышки» и «кошки», рыдая, клянчат у него новые безделушки — но ей внезапно не всё равно. И от чего ей хуже — от того, что это всё свалилось на неё вот сейчас или от осознания того, что вообще-то ей никогда не становилось легче, — Вероника не знала. — Так, — задумчиво бросил Добрынин, заезжая во двор очередной девятиэтажки, — Алексей сказал мне только этот адрес и ключи передал только от одной квартиры. Она, кстати, очень удобная, я когда-то тут тоже жил… — Да, Мила сказала, что она вроде перевалочной базы, — ответил Васька, отстёгиваясь. — Жукова, тебя, я так понимаю, к Миле отвезти? — Не, Никит, — усмехнулся Васька и растянулся в такой улыбке, будто Добрынин был её бывшим, причём не простым, а тем самым — фундаментальным, ну, который жизнь сломал и не кается. — Мы вместе живём. — Как? Однушка же… — Так мы и в Москве вместе живём, — не переставая улыбаться, ответил Васька и, почти вылетая из машины, подмигнул не то обалдевшей от его подачи Веронике, не то Добрынину, старательно переваривающему информацию, не то собственному отражению в стеклянных глазах того же Добрынина. — Лучше багажник открой, я чемоданы заберу. — Был рад встрече, — мастерски, в отличие от самой Вероники, удержав лицо, попрощался он. Не оборачиваясь, не сжимая пальцы на руле и ни единым мускулом не выдавая своего удивления от того, как по-хозяйски Васька сначала вытащил их вещи, а после открыл дверь и подал ей руку. — Спасибо, Никит, — поблагодарил Васька. — Увидимся завтра. — Кто знает. Когда машина с визгом скрылась из двора, Вероника рвано выдохнула и наконец-то расслабила спину. Васька тем временем успел в пару тяг выкурить половину сигареты, измазать кофту пеплом и, чертыхнувшись, смять ту об урну у подъезда. — Мудак, блядь, — процедил он, и Вероника подметила, что это обращение было явно не себе. — И что это было? — Не, ты рожу его видела? — ответил он вопросом на вопрос и скорчил самое надменное выражение лица, на которое был способен. — И ты тоже, блядь, сидела, как рыбка аквариумная. Вероника фыркнула и под громыхание лифта показала ему язык. Мол, не начинай, без тебя тошно. Васька шумно выдохнул в ответ: — Вер, брат, ну так нельзя. Ну на лбу же всё написано. Где ваше бабье «должна быть загадкой» и «булкой с изюмом»? — Дверь открывай, — ровно ответила она, — я устала и жрать хочу. Старая металлическая дверь хрущёвки на пятом этаже поддалась не сразу, но в итоге оказалась тем, что нужно. Маленькая, внезапно чистая и даже уютная. Сбросив сумки, они с Васькой молча и радостно пробежались по традиционному квартирному треугольнику: туалет, ванная, кухня. И, оставшись довольными состоянием своего временного пристанища, ввалились в комнату. — Мне кажется, что они тут перевалочных хат не видели, — хохотнул Васька и со всего маху шлёпнулся на кровать. Та предательски хрустнула и заскрипела на все лады. — А не, вот теперь всё в порядке, — добавил он и специально поёрзал, чтобы кровать под ним продолжала скрипеть. — Надо будет до магазина сходить, еды купить, — устало предложила Вероника и растянулась на диванчике у противоположной стены комнаты. — Но мне так лень. Чувствую себя разбитой. — Надеюсь, из-за дороги, а не из-за этого мудня? — Да чего ты так разозлился-то? — искренне удивилась она. — Из-за тебя, — честно, как и всегда, признался он и закинул руки за голову. — Тебя так перекосило, что я уж думал, что у тебя инсульт. — Всё было так плохо… — без вопросительной интонации в голосе устало хохотнула она, потому что ответ и так знала — их встреча вышла хреновой, она этот тест не прошла ни по одному из пунктов. — Угу. — Тогда злиться нужно на меня. Это я думала, что умело бегаю от чувств, а вышло, что нифига. Можно сказать, что если первая неудачная любовь — болезнь, то у меня рецидив. — Чего? — нескромно рассмеялся Васька и даже сел, чтобы внимательнее наблюдать за ней. — Рецидив? Давай я тебе объясню, что на самом деле происходит, а? — Ну, просвяти. — Ты привыкла к тому, что мужики за тобой носятся. А Добрынин — твой первый косяк, и вот сейчас где-то в твоей очаровательной рыжей башке зреет план, как бы этот косяк исправить. Только нахрена тебе столько страданий, я не пойму? — Вась… — Хотя, вы ж друг друга стоите, — продолжил он, перебивая. — Ты вообще заметила, как этот гвоздь сотка на тебя смотрел? И что он скорее всего следил за тобой все пять лет? — Да не придумывай, — отмахнулась она и подавила желание отвернуться лицом к стене. — Вон у него там «мышка» есть. — Ага, есть. Только голос детский у мышки, может, конечно, у него есть ребёнок, а мы не в курсе, но чего-то я сомневаюсь. — Просто писклявая бабёнка, — без огонька возразила она. — Не придумывай. — Хорошо, — воинственно согласился он, — тогда откуда он знает истории с работы? Я свой тахеометр ставлю, что он и про наш приезд знал, и в кабинете нарисовался не просто так, и отвозить нас вызвался сам и никто его не просил… — Ага, — хмыкнула она, — а ещё на объекте этом который год сидит, потому что меня ждёт. — Можешь сколько угодно отнекиваться, но в конце увидишь, что я был прав. — Даже если это и так, — всё же повысила голос она, не выдержав, — в своём состоянии виновата только я. Это я тогда его обманула, я тогда убежала, и это я все эти годы нет-нет да представляю: «А что было бы, если…» Может, я люблю его, может, просто дура, — не знаю! — Блядь, да как у тебя всё сложно-то! — простонал Васька и запустил в неё подушкой. — Какая нахер любовь, если ты его толком и не знаешь?! — Ну значит, я дура, Вась, — спокойно согласилась она и, удобнее устраиваясь на перехваченной подушке, прикрыла глаза. — Завязывай уже и дай отдохнуть. Васька бурчал ещё что-то про женскую логику и о том, что вообще-то переживает за неё, но Вероника его уже не слушала. Под чернотой век, как на экране, титрами ползли все их переписки из прошлого.