Ненависть

      Бьянка стучала в дверь битых десять минут. — Ксавье, это уже не смешно!       Он резко распахнул дверь и буквально втащил ее в комнату. Бьянка угодила прямиком в погром. Разбросанные кисти, листы, пролитая вода из-под красок, повсюду валяются вещи. Только бывшая сторона Роуэна пустовала и оставалась нетронутой. Ксавье закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Бьянка наконец обернулась и тут же отшатнулась. Его лицо осунулось так сильно, что Баркли готова была побиться о заклад — об эти скулы можно порезаться. Глаза были усталыми. Майка в брызгах красного, и Бьянка просто молилась всем богам, чтобы это оказалась краска. Руки, не спрятанные в этот раз под рукавами худи и пиджака, покрыты нарывами. — Ксавье… — Бьянка, — прервал он ее устало, — я умираю.       Они разговаривали долго. Время давно перевалило за полночь. Они действительно были не очень гармоничной парой когда-то давно. Хорошо, что эти отношения закончились и стали вполне сносной дружбой. Плохо, что Ксавье выбрал себе готку-колготку как объект обожания.       Бьянка правда пыталась его понять. Не получалось, если быть откровенной. Она предложила ему использовать песнь сирен. Слова сами соскользнули с ее языка и повисли в воздухе напряженной тишиной. — Нет. — Почему? Если ты забудешь свои чувства, то болезнь должна пройти. Ксавье, пожалуйста. — Но все повторится, Бьянка.       Она хотела опротестовать, но он был прав. Он бы снова увязался за ней. Снова прикипел бы. И снова убивающие бутоны черных георгинов начали бы прорастать сквозь его кожу. Бьянка слышала о таких болезнях. Но не думала, что они настолько реальны. Походило на россказни, даже по меркам изгоев. — И что теперь?       Вопрос эхом звучал в голове Ксавье. Но он лишь только усмехнулся и пожал плечами. Костяшки на руках побелели от того, как сильно он сжал кулаки. — Ничего. Чтобы это прошло, она должна меня полюбить. Но Уэнсдей Аддамс не умеет. Тем более, она думает, что я Хайд. Тем более, — голос натянулся подобно струне, — у нее есть Тайлер.       Бьянка закрыла лицо ладонями. Хотелось просто спеть песнь. Не спрашивая, просто спеть. Спасти друга от смерти. Хотя бы отсрочить. Но тогда она была бы не лучше своей матери. Поэтому она утерла одинокую слезу с щеки, удержала дрожь в голосе и сказала: — Если тебе что-то понадобится, только скажи.       Ксавье кивнул. Если бы она знала, что ему уже больше ничего не было нужно. Ничего и никого, кроме Уэнсдей Аддамс.

***

      Звучало глупо, но он почувствовал себя легче после задержания. Словно стебли, змеившиеся под кожей, погибли. Бутоны остановились на полпути к расцвету и засохли. На фоне этого облегчения тяжелые кандалы на руках, ногах и шее казались райским наслаждением. Наконец хоть толика спокойствия, и хрен с ней, с разрушенной жизнью.       Ксавье даже не осознавал, какой сильной была ярость и насколько холодной оказалась ненависть, до тех пор, пока она не пришла. Просить, мать ее, помощи. Она даже не извинилась. Хотя «даже» тут лишнее. Она просто ни слова приближенно похожего на извинения не сказала. Тут любые цветы любви засохнут. Он много чего наговорил ей. Его речь была достойна Оскара в номинации «как красиво послать оппонента». Но Уэнсдей уперто продолжала ему что-то объяснять. Достала. — Уезжай, Уэнсдей. Если тебя здесь не будет, ничего не случится. Ты поняла? Уходи, — когда она не сдвинулась с места, продолжая сверлить его пустым взглядом, он закричал: — Убирайся!       И она ушла. Ее каменная маска дрогнула. Она ушла уязвленная и растерянная. Хотя даже наверное не знала, что почувствовала в тот момент. Ксавье определенно не знал, что чувствовал он. Но кашель, разрывающий грудину на части утих, и ему было спокойно. В тот момент он ненавидел ее больше, чем свои видения. Больше, чем отца.       Он хотел, чтобы она умерла.       Как минимум просто исчезла из его жизни. Хотел до тех пор, пока он не оказался запертым в полицейской машине один. До тех пор, пока не понял, что первая же мысль, после того, как шериф вышел, была о Уэнсдей. О том, что она была в опасности. И да, в нем тут же проснулся рыцарь и патриархальный пень, который жаждал спасти свою даму в беде. И в нем тут же проснулась боль. Когда Вещь вытащил его, Ксавье думал, что не сможет встать. — Что с тобой? — Твоя родственница меня сведет в могилу, — пробормотал Ксавье сплевывая кровь, перемешанную с черными лепестками. — Да уж… Нашел, кого выбрать… Она кстати любит закапывать заживо. Можешь морально готовиться. — Класс…       Ему удалось подняться. Ему удалось даже побежать, хотя казалось, что стебли лезли в глотку и заполняли трахею. Уэнсдей бы оценила такой способ удушья. Определенно, оригинальный. Ему удалось добежать до стрельбища и найти лук и стрелу. Одну единственную. — Не трогай ее!       Когда он выстрелил, его сердце позволило себе торжественно дрогнуть. Траектория была идеальная. А потом с легкой когтистой руки Крэкстоуна стрела начала поворачиваться. Ксавье замер и начал молиться, чтобы он хотя бы выиграл время для Уэнсдей. Но она сделала то, чего он не ожидал совсем.       Уэнсдей Аддамс — эгоистичная идеалистка, поощрающая маньяков и смертельные пытки, ненавидящая прикосновения и близкие взаимоотношения с людьми… закрыла его, — жалкого художника с поехавшей крышей, — собой. — Нет!       Она отлетела и ударилась о землю так сильно, что Ксавье подумал, что после такого мало кто встанет. Он подлетел к ней, попытался оценить масштаб повреждений. — Господи…       Она была покрыта кровью буквально с ног до головы, и Ксавье почувствовал, как к горлу подступает ком. Но Уэнсдей скосила взгляд на стрелу и потянулась к древку. — Все в порядке. Беги, уведи их всех.       Он не мог оставить ее. Но в ее глазах не было ни капли сомнений. Маленькая, на вид хрупкая девочка, покрытая кровью и грязью, с торчащей из плеча стрелой, крепко сжимала меч и не терпела возражений. Она обожгла его яростным взглядом: — Живо!       И все, что ему оставалось, это бежать. Бежать быстро, как будто ничего не было. Как будто болезнь под названием Уэнсдей Аддамс не пожирала его изнутри.       Когда он уводил изгоев прочь, он со смешанными чувствами понял, что дышать стало легче.