C'est la vie

      Ксавье не боялся умирать. Но он отчаянно не хотел этого делать вдали от причины своего великолепного состояния. Их отправляли на вынужденные каникулы.       Это было плохо.       Все утро Ксавье прислушивался к своим ощущениям, осматривал руки. Кашель утих, стебли, пророставшие сквозь кожу были зелеными, но не росли. Пульсация жизни в цветах черных георгинов в его груди превратилась в равномерный гул.       Это было хорошо.       Верно?       Вчера, после битвы он поехал на одной скорой вместе с Уэнсдей. Ее нужно было осмотреть, зашить рану от стрелы. Что удивительно, Аддамс даже не сопротивлялась. Безпропотно, хоть и с явным недовольством последовала за врачом. А когда медбрат спросил о сопровождающих, даже не возразила на отклик Ксавье. — Где Энид?       Торп едва смог удержать уголок губ, стремящийся подняться в мягкой улыбке. Уэнсдей Аддамс переживала за ходячую радужную катастрофу, которая ее так раздражала. Ох Невермор, что ты делаешь с людьми? — Она в другой машине. Это нормально, о ней позаботятся. — Сомневаюсь. Даже Пагсли справился бы лучше, — пробормотала Аддамс.       Она недовольно скосила глаза на повязку. От ее пиджака отрезали рукав, плечевую накладку и часть воротника, так что ей приходилось крепко прижимать к себе одежду, чтобы она не соскользнула ниже необходимого. Повязка была сделана на скорую руку и явно не такой тугой, чтобы остановить кровотечение. — Твой брат?       Уэнсдей кивнула. Ксавье хотел ее распросить побольше о ее жизни, о близких. Но вырвалось лишь: — Я могу перевязать.       Уэнсдей молча сверлила его взглядом. В ее глазах Ксавье не видел подозрения, злости. Только ее обычное безразличие. И усталость. — Не нужно. До больницы Джерико с такой скоростью ехать осталось семь минут сорок восемь секунд. А это просто царапина.       Просто царапина… Ксавье опустил взгляд на кровь, алеющим цветком распускавшуюся на хрупком плече. Из-под бинтов выглядывала острая ключица. Торп был будто под гипнозом. Не мог оторвать взгляд от бледной кожи, как оказалось, густо усыпанной веснушками.       И впервые за все время их знакомства он увидел, как Уэнсдей стало неловко. Она едва-заметно повела плечом и попыталась повыше подтянуть остатки пиджака и блузы.       Ксавье отвел взгляд и опустил голову. Почувствовал, как полыхнуло жаром скулы. Поднялся и достал плед с боковой полки рядом с койкой. Она уставилась на протянутую вещь так, будто он ей пытался всучить розовое одеяло с единорожками. Торп лишь хмыкнул и сам развернул его, аккуратно укутав ее по самую шею. Уэнсдей молча сжала здоровой рукой края и кивнула. Это можно было счесть за благодарность.       Рукава Ксавье были закатаны, и он увидел зеленые прожилки и незажившие нарывы. Он чувствовал взгляд Уэнсдей всем своим существом. Но он устал, не хотел ничего думать, объяснять. Поэтому сел напротив нее и лишь сказал тихое: — Спасибо. — За что?       Ксавье изумленно посмотрел на нее. — Аддамс, ты спасла меня. — Лишь избавила от наиглупейшей смерти. Это был ужасно непродуманный и бесполезный поступок. Мне не нужны бестолковые никчемные жертвы.       Бестолковые и никчемные жертвы, значит. Ксавье вглядывался в ее глаза. Вспоминал ее эмоции там, в четырехугольном дворе. Его было тяжело провести. Особенно учитывая то, что черные георгины в его груди были накрепко связаны с девушкой перед ним. — Просто прими благодарность, Аддамс. — Принимаю, — ответила она после недолгого молчания. — Но твой поступок все равно был глупым и безрассудным. — У тебя научился, — съязвил Торп. — Я не буду извиняться, — выпалила Уэнсдей.       Ксавье грустно хмыкнул. — Знаю. — Ты сам виноват в том, что навлек на себя мои подозрения. — Ну еще бы, — Ксавье закатил глаза. — Ты был слишком скрытным, следил за мной, и активно пытался переложить вину на Тайлера.       При звуке этого имени Ксавье весь сжался словно кобра перед прыжком. — Я и не думал, что он — Хайд. Знал лишь, что гаденыш, каких поискать. Хотя, это твой типаж, да? — Безусловно, — отчеканила она.       И Ксавье не мог понять, Уэнсдей действительно имела это в виду или также сочилась сарказмом, как он. Или же он и правда задел ее. Торп тяжело вздохнул. — Прости. Прости, я не хочу с тобой ссорится, Уэндсей, — сказал он устало, потерев глаза ладонями.       Но она ничего не ответила. А уже через минуту дверь скорой распахнулась, и ее увели. Он смотрел ей вслед, но она, конечно же, даже не обернулась.       Да, вечер прошел отвратительно. Еще и шериф Галпин приехал за ним в Невермор в середине ночи и повез в участок подписывать бумажки. Ехали долго и молча. Полицейская машина не вызывала у Ксавье приятных ассоциаций. — Прости, парень.       Голос Донована звучал глухо. Его глаза были красными, форма перекошена. В машине пахло потом и табаком. В этот раз Ксавье ехал на переднем сидении. Он скосил глаза на шерифа. Донован Галпин был хорошим мужчиной, которому просто чертовски не повезло. Сын был последней частичкой его семьи, каким бы он ни был отвратительным психопатом. Торп кивнул. — Мне жаль, — тихо сказал он. — Мне тоже, — устало вздохнул Галпин, потерев глаза.       После нескольких часов в участке в ожидании документов от окружного прокурора о снятии обвинений, оформления всяких юридических бумажек, Ксавье хотелось только одного — прилечь и выспаться. Но голова гудела, а кашель периодически драл грудь и горло. В участке на него опасливо косились, когда видели горстку салфеток, заляпанных красным, и небольшие черные лепестки, которые Ксавье увлеченно выкладывал в форме цветка черного георгина. Нет, ну а что? C'est la vie. Надо хоть чем-то себя занять, а мобильник, который ему вернули, сел.       Когда на улице посветелело, и эта долгая ночь наконец кончилась, Ксавье вышел из участка свободным человеком. Но остановился, заглянул обратно в стеклянные двери и обратился к Сантьяго: — А вы не подскажете, во сколько открывается магазин электроники?

***

— Добро пожаловать в 21 век, Аддамс.       Она взяла подарок прежде, чем он оглушительно раскашлялся. Уэнсдей дождалась, пока он успокоится, и открыла черную коробочку. — Мой номер уже вбит. — Смелый ход. Ты же не думаешь, что я позвоню? — О, нет, — усмехнулся Ксавье. — Но я расчитываю на смс.       Ее лицо слегка посветлело, а уголок губ дернулся. Она опустила задумчивый взгляд на устройство. — Ты ведь знаешь, как их писать?       Она слегка дернула бровями и состроила выражение лица, которое в ее едва заметном проявлении эмоций означало что-то вроде «ты серьезно?». Ксавье широко улыбнулся, почти рассмеялся. — У тебя на зубах кровь.       Ее лицо потемнело, она отвела взгляд. Легкий кашель снова сотряс грудную клетку парня. Ксавье провел языком по деснам. Привычный в последнее время вкус металла и горечи травяного сока осел на языке. — Зачем? — резко спросила Уэнсдей.       Ксавье недоуменно приподнял бровь. — Что, зачем? — Ханахаки — заболевание, которое возникает у субъектов, страдающих неразделенной любовью, — монотонным голосом процитировала Уэнсдей.       Ксавье не то кивнул, не то качнул головой и всплеснул руками. — Продолжай, Аддамс. — Сначала ухудшается общее состояние. После начинается кашель с кровью и лепестками цветов. Обычно цветы являются олицетворением любовного интереса больного. Побеги начинают расти и расползаться по всему телу. В конечном итоге стебли и распустившиеся цветы забивают бронхи, дыхательные пути, травмируют внутренние органы, и человек умирает от удушья или многочисленных внутренних кровотечений.       Уэнсдей замолчала. Ксавье раздражало то, с каким безразличием она цитировала какую-то дрянную статейку. Ее мутный взгляд вновь сфокусировался на нем, ожидая чего-то. — Я восхищен твоими познаниями, Аддамс. К чему все это? — Ты болен.       Ксавье зашелся в приступе кашля, прижав ко рту неизменно черный платок. Лепесток георгина выскользнул и тяжело опустился на пол, придавленный темно-бордовой кровью. Нехорошо. — Спасибо, капитан очевидность, я в курсе. — Ты болен мной.       Торп хмыкнул и облокотился о перила, сжимая черный платок в кулаке. Внизу мельтешили студенты Невермора. Они предвкушали каникулы. Мечтали забыть о том безумии, что здесь произошло. Ксавье не хотел ехать домой. Если выбирать, где умирать, то он бы предпочел задохнуться или истечь кровью в своей мастерской.       Уэнсдей почти беззвучно подошла к нему и встала по правую руку. — Лучше бы ты сказала, есть ли способ излечиться. — Один есть, и ты знаешь, какой. — Знаю. И знаю, что это противоядие я никогда не смогу получить. — Мне льстит то, какой бессердечной ты меня видишь.       И действительно, Ксавье увидел намек на улыбку на ее бледном лице. Бесит. — Но… — начала Уэнсдей, но так и не продолжила. — Но? — Ксавье развернулся к ней боком, взглядываясь в этот чертов идеальный профиль, который ему уже снился.       Уэнсдей приоткрыла губы, но потом вновь их сомкнула. Ксавье безрадостно хмыкнул. Ну да, не удивительно. Пора бы опустить себя с небес на землю и приковать тяжеленной цепью. Может наведаться в логово Тайлера? — До свидания, Ксавье. Я надеюсь, ты доживешь до начала семестра.       Уэнсдей Аддамс желала кому-то жить. Что-то новенькое. Она уже почти дошла до ступеней, когда Ксавье окликнул: — И что потом? Я должен героически скончаться на твоих глазах, чтобы потешить свое стремление к рыцарству и твое — к интересным смертям и пышным похоронам? А похороны будут роскошными, Уэнсдей, отец не поскупится. Я тебя приглашаю, — голос Ксавье так и сочился ядом.       Уэнсдей обернулась, и ему показалось, — только показалось, — что в ее глазах блеснула злость, перемешанная с переживаниями. — Польщена, — процедила она. — В таком случае ты должен дожить до начала семестра, Ксавье. Я обязана это видеть.       Она пошла вниз по лестнице. Торп усмехнулся, чуть ли не истерически рассмеялся. Он подбежал к подножью и чуть ли не закричал: — Так значит ты приедешь в следующем семестре?       Уэнсдей ничего не ответила и даже не обернулась.