Реакции

      Прошла еще неделя. Ксавье не чувствовал себя лучше, но и ухудшений не наблюдалось. Казалось, что присутствие Уэнсдей сдерживало болезнь.       Иронично, учитывая, что она же и была причиной.       С их последней беседы они разговаривали немного и нечасто. Аддамс требовалось время, чтобы восполнить заряд своей катастрофически маленькой социальной батарейки. Единственным предметом их обсуждения были домашние задания, которые Энид присылала в перерывах между мемами, тик-токами и ворохом вопросов. Аддамс упорно делала вид, что ничего из этого в их диалоге не существует. Ксавье, получавший нечто похожее от Аякса, иногда ее понимал.       Ничего особенного между ними не происходило. И все же, что-то сдвинулось с мертвой точки.       Каждый вечер Уэнсдей посвящала час роману. Ксавье заметил, что дела у нее продвигались более, чем хорошо. Листы один за другим пополняли стопку. И она по-прежнему отказывалась дать ему почитать.       Каждый вечер она играла на виолончели, доводя его до полуобморочного состояния. Она это замечала, и, Ксавье был уверен, специально подбирала самые изящные и грустные мелодии.       Она даже стала позволять проходящим мимо их палаты людям задерживаться в дверях и слушать, как она играет. К полумертвой и мрачной девочке привыкли почти все медсестры и врачи. Они здоровались с ней и спрашивали об ее романе и игре на виолончели. Некоторые даже пробовали заказывать мелодии. Уэнсдей изредка сухо благодарила и чаще всего не отвечала. Все привыкли и к этому.       Хотя она довольно сильно их обидела, когда в один прекрасный день отказалась пускать кого-либо в палату. Она сказала, что сама будет следить за Ксавье, разбираться с оборудованием и обрабатывать его раны. Под ее грозным взглядом никто не мог спорить. А после угроз, что она украсит коридор гирляндой из их внутренностей, если об этом прознает Винсент Торп, весь персонал стал обходить палату стороной. Никто не понимал, к чему все это, кроме Ксавье. Видение пугало Уэнсдей, как бы она не пыталась это скрыть.       Ну, это все лирика, это было вчера. А сегодня Ксавье надо было обработать эти самые злосчастные нарывы от жизнерадостно зеленых стеблей и отростков георгинов, пробивающихся сквозь его кожу. До этого чудесного момента Уэнсдей заставила его пролежать два часа на аппаратах. — Откуда ты знаешь, как всем этим пользоваться? — пробормотал он, опутанный проводками будто бабочка, попавшая в паутину. — Эрудиция.       На этом все. А сейчас Ксавье сидел на койке, и Уэнсдей методично раскладывала на столике перекись, вату, повязки для особо серьезных ран. Они были в основном на груди. Руки покрывала вязь более мелких. Поэтому Ксавье носил кофты с длинными рукавами. Благо удалось наконец уговорить врача на то, чтобы он носил свою обычную одежду вместо той ущербной рубахи. — Снимай кофту.       Это звучало как приговор. Ксавье попытался успокоить дыхание, но получалось не особо эффективно. Уэнсдей, наверное, внутренне насмехалась над ним. Медленно, сдерживая шипение, он стянул кофту.       В палате специально для Уэнсдей он поддерживал сравнительно низкую температуру. И неважно, что из-за этого ему приходилось носить зимние свитера, штаны и носки, его это вполне устраивало. Только вот сейчас он понял, что устраивать холодильную камеру в палате было ошибкой. Вся кожа в момент покрылась мурашками, по телу прошлась легкая дрожь. И мало этих великолепных ощущений, так Уэнсдей повернулась, и ее цепкий взгляд начал изучать его торс. Прелестно. Теперь ему стремительно становилось жарко.       Что до Аддамс, внешне она оставалась непробиваемо спокойной. Но внутри что-то екнуло. В плохом смысле. Она смотрела на ссутулившегося парня, явно сконфуженного, и думала о том, насколько ему больно. Не подумайте, Уэнсдей любила пытки. Наравне с продуманной местью или добротным преследованием. Но у каждой пытки должен быть предел. Эта явно переходила все грани благоразумия даже в понятии Аддамсов.       Плечи и руки Ксавье пострадали меньше всего. Они были усыпаны мелкими ранами, из которых виднелись небольшие отростки. Вокруг нарывов расплывались темно-фиолетовые и черные гематомы. Некоторые стебли росли прямиком из капилляров, создавая локальные кровотечения. Оставалось лишь надеяться, что растительность не добралась до важных артерий и вен, иначе времени у них осталось не так много.       Уэнсдей буквально заставила себя опустить взгляд ниже. Ксавье давно уже не бегал, но так похудел, что кожа очерчивала мышцы предельно четко и ясно. Аддамс хотела бы сказать, что ничего не почувствовала, но что-то опять предательски дрогнуло. А в каком смысле, она уже затруднялась ответить. Впрочем, пресс пострадал немногим больше рук. Царапины были длиннее, но побеги явно не проглядывались.       Самым покалеченным местом, судя по всему, была грудь. Она была полностью перебинтована, и Уэнсдей даже не знала, чего ожидать.       Так или иначе, оценка поля работ не заняла у нее больше пяти секунд, и, не выдав ни одной своей эмоции, она подошла к нему вплотную, разрезав бинт одним ловким движением ножниц.       Нос Ксавье оказался где-то в челке Уэнсдей Аддамс. После скользнул рядом с ее виском, когда она протянула руки за его спину, пытаясь снять присохший бинт. Запах сандала кружил голову похлеще нашатыря и действовал также ободряюще. Кто бы мог подумать, что Уэнсдей Аддамс любит такой теплый и терпкий запах. Хотя в сочетании с каким-то неведомым ароматом прохлады получалось что-то весьма в ее духе.       Когда с бинтом было покончено, она отпрянула и осмотрела масштаб трагедии. Моргнула. Ксавье был готов поклясться, что уголок ее губ дрогнул, в попытке скривить их в отвращении или чем-то похожем. Исходя из этих наблюдений, он понял, что между расчлененкой и страданиями друзей у Уэнсдей все же существовала грань.       Создавалось ощущение, что изощренный садист резал Ксавье зазубренным ножом. Причем очень вдохновенно. И этим садистом так или иначе была сама Уэнсдей. Всегда мечтала, но явно не в таком ключе.       Грудь Ксавье представляла собой почти сплошную гематому с широкими ранами, из которых змеились зеленые стебли, усеянные листочками и бутонами. Уэнсдей видела следы обрезков. Бестолковые медики явно не разбирались в садоводстве. Так растения только с новой силой начнут расти. Даже магические. — Раны не заживают. Из-за этого может начаться сепсис. — Знаю, мне говорили, — спокойно ответил Ксавье.       Она отвернулась. Он слишком резко успокоился. Выбрал слишком пофигистичный тон. Уэнсдей на секунду показалось, что Ксавье превратился в нее. — Вещь. Перекись тут не поможет.       Вещь показал класс и побежал к чемодану. Спустя несколько секунд притащил черную шкатулку. Уэнсдей скривилась, увидев монограмму матери на крышке. Неужели дома не нашлось обычных черных шкатулок?       Она изящно и благородно, как и всегда, открыла крышку. От вырвавшихся запахов сушеных трав защекотало нос. Уэнсдей надела перчатки и достала несколько пучков, приказала Вещи принести воды и найти какую-никакую чашку. Она взяла первое растение, названия которого Ксавье даже не знал, и начала шепотом отсчитывать крошечные засушенные бутоны. — Что это? — Помолчи. Один лишний бутон, и ты умрешь от инсульта или анафилактического шока.       Ксавье сглотнул, потерев ладонями лицо. Так, это уже было просто за гранью.       Уэнсдей потратила несколько минут на замешивание разных ингредиентов. После она измельчила их ступой до мелкого порошка. Потом взяла склянку с чем-то похожим на муку. Ксавье был готов поставить состояние его отца на то, что это была ни черта не мука.       Уэнсдей отмерила несколько ложек и высыпала их в кипяток. Вещь принялся активно все мешать, пока Уэнсдей постепенно досыпала свою смесь измельченных трав.       В конец-концов все это загустело настолько, что стало похоже на мазь. Пахло просто отвратительно, но Уэнсдей вроде как было по барабану.       Ксавье незаметно поежился, пытаясь размять окоченевшие от холода пальцы. Незаметностью он не блистал, так как Уэнсдей это точно заметила. Но как ни в чем не бывало продолжила свои манипуляции. Когда она повернулась к нему с чашкой, то снова оценивающе оглядела его торс. — Вещь, — неожиданно произнесла она, — закрой форточку.       Рука резво подскочил и захлопнул окно. — И проверь батареи. Они должны быть теплыми. — Ты уверена? — Уверена.       Мысленно она была благодарна Ксавье за то, что он не стал ее благодарить или реагировать на это как-то иначе, чем простой короткой улыбкой. Если бы он начал задавать вопросы, она просто не смогла бы ничего ответить. В голове у Уэнсдей в последнее время творилось что-то неладное, она не понимала, что творит.       Отбросив все странно тревожные мысли на дальний план, она начала методично покрывать раны бальзамом по рецепту Мортиши Аддамс.       Да. Иногда она слушала свою мать.       Ксавье испустил изумленный вздох. — Ого.       Мазь охлаждала и мгновенно снимала болевые ощущения. Ксавье позволил себе прикрыть глаза и блаженно улыбнуться. И не факт, что именно из-за чудодейственного бальзама. Легкие касания тоненьких пальцев Уэнсдей Аддамс вызывали в его сознании самые слащавые поэтические ассоциации. Уэнсдей его определенно бы убила за такие. Но что он мог сделать с собой, если каждое касание было похоже на маленький ожог на коже. Вереница этих следов тянулась цепочкой по его рукам и плечам.       Когда ее пальцы опустились на его пресс, Ксавье показалось, что его сердце остановилось. Он боялся даже сделать вдох. А точнее, он просто не мог. Едва ощутимые касания он чувствовал так, будто она водила по нему спичкой. Кожа горела. Уши и щеки тоже. Он был уверен, что покраснел как рак. Вещь за спиной Уэнсдей издевался над ним с особенным упоением. Он сигнализировал ему: — Вдох-выдох. А то задохнешься, герой-любовник.       Хорошо, что он использовал язык жестов, а не морзянку, и Уэнсдей не видела. А то точно сломала бы пару пальцев. Обоим.       Ксавье наблюдал за ее сосредоточенным лицом из-под полуприкрытых век. Да, черт возьми, он получал наслаждение. Ее лицо было чертовски близко. Настолько, что он мог с легкостью посчитать ее веснушки, каждую ее ресничку. Или поцеловать ее. В эти чертовы губы, покрытые трещинками. Он плавился под ее касаниями. Ему было плевать на жгучую боль и на то, что она была ее причиной. Он горел и рассыпался на искры, находясь так близко к ней.       Уэнсдей прекрасно это понимала. И странное чувство атаковало ее также неожиданно, как случайный скачок напряжения на электрическом стуле. Это чувство стягивало ее глотку, создавало в животе странное тягучее теплое чувство. Она прилагала титанические усилия, чтобы не отрывать взгляд от работы. Чтобы не пялиться в его глаза непонятного цвета, с кучей разноцветных прожилок и игрой света и озорства. Чтобы, не дай черт, не посмотреть на тонкие аристократические, чтоб их, губы. Отвратительно.       Между ее бровей пролегла морщинка. Она отвлеклась. Слишком сильно надавила на самую болезненную рану. Ксавье резко втянул воздух и молниеносно обхватил ее запястье стальной хваткой. Уэнсдей готова была провалиться сквозь землю от стыда, ведь она вздрогнула.       Ксавье понял, что сделал, когда боль немного отступила. Понял, что до красноты сжал тоненькое запястье Уэнсдей. Такое тонкое, что его ладонь обхватывала его с запасом. Он расслабил хватку, но не выпустил. А она не пыталась вырваться, прожигая его странным взглядом. — Прости, Уэнсдей, — выдохнул он. — Прости.       Он раскрыл ладонь. Ее запястье было покрыто красными следами от пальцев. Не понимая, что делает, Ксавье нежно провел по ним большим пальцем и вздохнул. — Прости, я не хотел. — Хорошая реакция, — ровно проговорила она и продолжила обрабатывать его раны, как ни в чем не бывало.       Как будто это легкое касание не отозвалось в ней разрядом покруче, чем на ее любимом электрическом стуле.       Уэнсдей всегда была благовоспитанной, но…       Что за хрень?!