Задание 2 – прогулка по осеннему лесу.

Багрянец увядающей листвы мягко шуршал под лёгкой поступью чёрных сапог. Пелена тумана, скользящего по сырой земле, окутывала корни скрюченных деревьев, словно саваном, готовя природу к погребению под белым плотным слоем снега. Зябкий, пахнущий гнилью и сырой землёй воздух проникал в лёгкие, развивая огненно-рыжие витые локоны, вторящие вкраплениям алого на когда-то зелёных и наполненных жизнью листьях. Янтарь глаз, видевших больше, чем слетало с карминных губ, сверкал в лунном свете, пробивающемся сквозь засыпающие деревья. Подол длинного чёрного платья, стелящегося по склизкой земле, не мешал ей продвигаться всё глубже в лоно тёмного осеннего леса. Он принимал её во всей её колдовской красе. И было в этом нечто мрачно-призывное, чарующее. Корзинка, которую она несла на согнутой в локте руке, полнилась последними травами, ягодами и грибами. Чем дальше она продвигалась, тем плотнее становился туман, превращая всё её окружение в зыбкое море, в котором каждый шаг – прыжок в неизведанную бездну. Послышался тихий шорох, хруст веток. Нечто приближалось с каждой секундой. Женщина замерла, всматриваясь в одну точку. Из пелены возник силуэт, сотканный из теней и полутонов. Не человек, а древний кошмар, воплощение старых легенд и сказаний заблудших, но вернувшихся лесных путников. Он вышел вперёд, представ пред нею во всём своём жутком великолепии. Тело человека, атлетически сложенного, в набедренной повязке из красного шёлка. А вместо головы – козлиная морда с огромными витиеватыми рогами, необъяснимо легко удерживаемыми своим обладателем. Его глаза горели адским пламенем, первобытной яростью, но вместе с тем было в нём и едва уловимое понимание, мудрость веков и трезвый взор на суть. – Здравствуй, дитя ночи, – он не размыкал козлиных губ, его вкрадчивый голос звучал прямо в её голове, обволакивая, заманивая, предлагая шагнуть в тьму, клубящуюся вокруг древнего как мир существа. – Что случилось с тобой, ведающая мать? – рука его приподнялась, указывая на скрытый бархатной тканью живот. Она не сказала ни слова, но в сердце пылала обида. Она не сказала ни слова, но вторило сердце – ничто не забыто. И чудище, что испугает любого, вдруг сделало шаг, и тьма – вслед за ним. Рука, что должна бы сжаться на шее, корзинку взяла осторожно. Вторая же, вторя желанию знать, спустила край ткани с плеча. Она не боялась, она ничего не просила и не ждала. Туман облетал её ноги, пока зверь сбросил платье с другого плеча. Тяжёлая ткань с гулким шелестом в промозглой ночной тишине спустилась к залипшим в трясине прогнившей листвы ногам. Мурашки покрыли молочно-белую кожу, с тысячей родинок, россыпью одиноких звёзд покрывших её наготу. Только на поясе покрытого мурашками тела алели некрасиво бинты. – Как же нелепа людская гордыня, – послышался тихий смешок в дикой смеси со злостью и досадой. – Свои пороки видят в чистом зеркале и бьют, не замечая, что осколки режут лишь их порочные в своей слепоте души. Боятся всего, что не способны постичь, и стремятся уничтожить, чтобы спать в привычной картине. Страх – оковы на их разуме, обречённом сгинуть в тумане, а невежество – темница. – Истина – это зеркало, разбитое на тысячи осколков, – прошептала в ночи женщина, делая шаг к созданному природой созданию. Её голос, словно шепот ветра в кронах вековых деревьев, распространился на мили вокруг. – Каждый видит лишь свою часть отражения. Воистину, невежество предрассудков – это болезнь, что не выжечь летнему солнцу, не пробудить весенними цветами, не спрятать за снегом зимы и не смыть осеннему дождю. В своём невежестве они губят всё, что создано для помощи в собирании осколков назад. – Идём, раненое дитя, я дам то, о чём не просишь, но в чём нуждаешься. Завтра раны́ твоего тела затянутся, а сердце успокоится, ты уснёшь вместе с лесом, чтобы пробудиться с весной, – существо отвернулось, унося с собой корзину трав, и женщина двинулась следом, не замечая, что ступает по листве и сломанным веткам босыми ногами. Ветви деревьев, скрюченные, словно пальцы прокажённых, цеплялись за ведьму, словно умоляя о милости. Каждая капля росы, скатывающаяся с пожухлой листвы, казалась слезой тоскующего духа, оплакивающего ушедшее лето. Воздух был густ от запаха тления и влажной земли – терпкого аромата смерти и возрождения, витающего над лесом, как предчувствие скорой зимы.