Задание 4 – Страшный Хэллоуин/Самайн

Тихий спокойный вечер наполнялся запахом тыквенного печенья, так любимого тремя милыми юными девочками: Элаизой, Мэриам и Весеной. Старый английский домик на самой окраине, можно сказать, на отшибе, был украшен к празднику по всем канонам Самайна. Фонари Джека стояли на пороге, на подоконниках, у камина, где так приятно потрескивали дрова. Над огнём в котелке подогревался тыквенный суп, помешиваемый высокой молодой женщиной. Её чёрные локоны ниспадали с плеч курчавыми завитками, а карие глаза сияли заботой и нежностью. Расставленные повсюду свечи придавали домику тёплый уют, наполняя светом тёмные углы комнат, где в проникающем в окна свете мерцала паутина. Рашель, а именно так звали ведьму, с улыбкой смотрела на так похожих на неё малышек. Взяв в руки несколько имбирных печенек, она нашёптывала заклинание, чтобы те приземлялись в светлые ладошки юных дарований. – Маменька, научи меня тоже! – кричала Элаиза, самая старшенькая из них, кружа в простеньком бежевом платьице по чуть прогнившему местами полу. Её чёрные пряди озорно вздымались, когда она подпрыгивала, и медленно опускались. – Я первая! – заявляла младшенькая, лучезарно улыбаясь. Её внутренний свет всегда был таким ярким, почти ослепительным. Весена подбегала к ней по несколько раз на дню, всё время показывая новые и новые рисунки. И хотя у них были только угольки да воск, у неё получалось всё лучше с каждым разом. Или Рашель только так казалось? – Ну, вы как всегда, непоседы! – фыркала средненькая из дочурок, всегда такая серьёзная, взрослая не по годам и очень-очень бойкая. Вся в маменьку, даже личиком и волосами – прямо отражение в бронзовом зеркале. – Я всех научу, но не сегодня, суп уже почти готов, мои звёздочки, – смеясь, Рашель разливала по деревянным потрескавшимся плошкам ароматный тыквенный суп, выставляя их на стол. Когда полночь миновала, они собирались на соломенном матрасе возле камина. Её маленькие чёрные кошечки устраивались по бокам, слушая маменькины страшные сказки, но улыбаясь так ярко, что было понятно – пока маменька рядом, они не могли испугаться. Рошель со счастливой улыбкой прижимала к себе своих котят, чувствуя, как проваливается в сон от тепла горящих поленьев, которые уже и потрескивают как-то не так, будто этот звук она слышит сквозь водную толщу. Открыв глаза вновь, ведьма очнулась в своём старом кресле, подняла взгляд к луне, словно ища в ней утешение. Но луна молчала, лишь равнодушно освещая её одиночество. В старом кубке плескалось зелье, возвращающее в воспоминания только в Самайнову ночь. Каждая морщинка на её лице, словно трещина на древнем камне, хранит историю боли и потери. В этих трещинах таятся воспоминания о нежных объятиях, о маленьких ручках, тянувшихся к её лицу, об искренних детских улыбках, растапливающих даже самое холодное сердце. Печаль душит её, словно змея, обвивающая жертву в смертельных объятиях. Она помнит их лица: круглые, нежные, светящиеся радостью. Рошель встала, опираясь на посох, словно на последнюю надежду. Она подошла к очагу, где тихо тлели угли. Пламя давно погасло, оставив лишь пепел – символ её собственной опустошённости. И пыльные углы с блестящей в лунном свете паутиной – всё, что осталось неизменным. – Пусть ваши души обретут покой, мои маленькие звездочки, – прошептала Рошель, и слёзы, словно драгоценные капли, упали на серый пепел, смешиваясь с памятью о прошлом, с болью настоящего и с безмолвной надеждой на будущее, где, возможно, они когда-нибудь встретятся снова, в мире, где нет места инквизиции, где нет места страданиям, где есть только любовь и вечный покой.