Акт I, глава 8: погребение

***

На каменном гробу было нарисовано черное солнце, проткнутое мечом, а чуть ниже — имя и должность усопшего. Одоакр Гильдебранд, капитан дворцовой стражи, носивший прозвище "Свирепый луч солнца". Сорок пять лет верой и правдой служил королевской династии. Причина смерти: отравление ядом. Проститься с капитаном явились многие. Почти каждого из присутствующих Гильдебранд знал лично, а кого-то — почти вырастил. Советник Хрофтатюр с горящей свечой сидел у гроба, шепча некогда наставнику последние слова и клятвы. Позади стоял Ведрфёльнир, положив на плечо лучшего друга свою руку. Дайнслейф молча опустился на колено, приложив руку к груди, выражая уважение. За ним повторили и другие рыцари в зале. Живая музыка, хор, аромат свеч... никто и не подозревал, что окончание года в Каэнри'ах будет столь трагичным. Альберихи, последние, кто видел капитана Гильдебранда живым, притаились в углу, игнорируя вопросы других. Клотар и Анфортас действительно видели отвратное состояние Одоакра, но они и не предполагали, что это — влияние яда. Капитана нашли у двери его собственных покоев, и на тот момент он уже не дышал. Позже Траин обнаружил на столе коллеги предсмертное письмо. Никто не знал подробностей, даже советники, но после прочтения король Ирмин огласил: Одоакр Гильдебранд не убит кем-то чужим. Он сам отравил себя. — Ты веришь в это? — устало спросил Анфортас, когда в зале совещания поднялся шум. — Верю. В последнее время его действия было тяжело понять. Позволяет принцессе сбегать, приглядывается к молодым рыцарям, словно выискивая себе замену... не знаю, есть ли у меня причины сомневаться, — Клотар был намного ближе с Гильдебрандом, чем маршал, и растерянность на его лице была более чем оправдана. Былая сонливость, повисщая в зале, просто испарилась. Большинство присутсвующих в ту ночь на совещании силой вытащили из их постелей. Речь короля взбудоражила каждого. И вот, на церемонии погребения народ казался, мягко говоря, напуганным. Что же теперь будет с дворцовой гвардией? В Каэнри'ах не было Церкви, ведь богов они отрицали, поэтому церемония проходила в стенах дворца. И вот явился король Ирминсуль с принцессой по правую сторону и с капитаном Траином по левую. Люмин обвела взглядом зал. Кучу взглядов обращено именно на нее. Спасительницу. Ирмин же казался особенно мрачным. Сорок пять лет — это огромный срок. Потерять настолько проверенного временем рыцаря — это очень страшно. Хрофтатюр поднимается с каменного пола и отходит от гроба, простившись. Следующим тихую речь усопшему произносит Траин, как его ближайший коллега. Ведрфёльнир провожает взглядом короля, медленно шагающего к ним и замечает принцессу, одиноко стоящую у входа. Он мягко хлопает плечо младшего брата и кивает в ее сторону. — Сопроводи, — голос звучит как приказ. Откланявшись напоследок покойному капитану Гильдебранду, Дайнслейф торопится к принцессе. По ходу он едва ли не столкнулся с Его Величеством, но в толпу его затянул Рери. Дайн удивился, ведь явно не ожидал встретить его здесь. — А ты...? — С недавних пор работаю на Его Величество. Не увидел рядом с тобой того парня... Сурталоги, кажется. Вот и подумал, что в моей с Толиндис компании тебе будет лучше, чем одному. — Толиндис? Рери, извини, у меня приказ сопровождать Ее Высочество. Встретимся позже, ладно? — брюнет кивает и без лишних вопросов отпускает друга. Король Ирминсуль начинает прощальную публичную речь перед гробом самого Гильдебранда, лично зажигая свечи вокруг. Дайнслейф успевает подобрать к принцессе раньше, чем это делает лично посланный капитаном Траином военный врач, Гутфрит. — У меня приказ от капитана Траина, Дайн. — Какое совпадение, у меня приказ от советника Ведрфёльнира. — даже если Гутфрит и хочет поспорить, Дайнлейфа он знает хорошо. Учились вместе. Врач на миг оборачивается к Траину и, получив разрешение на передачу обязанностей по охране принцессе Дайну, кротко кланяется. — Будь осторожен, Дайн. — И ты тоже, Гутфрит. Обстановка отвратная. — Это уж точно, — он хмыкает и, попрощавшись с рыцарем, уходит к Траину. Дайнслейф же возвращает внимание к принцессе. Траурный наряд идет ей даже больше, чем тот роскошный коронационный. — Прошу прощения за сцену, свидетелем которой вы стали, Ваше Высочество. На данной церемонии я буду вашим сопровождающим. — Спасибо, — принцесса позволяет поцеловать ее ладонь, но взгляда от гроба не отводит. Знакомых лиц она почти не видит. — А... ты не видел Пьеро? — К сожалению нет. — Можешь отвести меня к советникам? Все эти взгляды отвлекают. Я хочу попрощаться с господином Гильдебрандом. Дайн исполняет просьбу, по пути пытаясь завести диалог. Однако Люмин игнорирует попытки. Все ее мысли далеки от пустого говора рыцаря. — Убей меня, Хрофтатюр. — Не говори так перед гробом. Что случилось? — Страна с ума сходит. Ты знаешь, что сде... — Вед резко обрывает предложение, когда слышит покашливание брата. — Ваше Высочество? Хрофтатюр выглядит недовольным прерванным разговором. После погребения будет изводить Провидца всевозможными способами, лишь бы услышать продолжение. — Хочу попрощаться. Хрофтатюр передает ей свечу и позволяет подойти ближе к гробу, у которого король уже заканчивает свою речь. Принцесса не близка с Гильдебрандом, но именно он постоянно ловил ее после побегов, а иногда и позволял подольше погулять за пределами дворца. Такая доброта заслуживает благодарности. — Пусть ваш сон будет спокойным, — на гробу, прямо над именем, она оставляет цветок интейвата, прежде поцелованный. Ирмин косится, но не говорит ни слова. Зал молча опускается на колено, отдает честь покойному капитану дворцовой гвардии. Объявлена минута молчания. Толиндис напряжена. Прежде она посещала столь важные мероприятия лишь по милости начальника, господина Хрофтатюра, в его личном сопровождении. Сейчас же ее привел Рери. Он упоминал о повышении, о том, что теперь служит воином из личной гвардии короля Ирминсуля. Лунный мститель, не нарушая священную минуту молчания, аккуратно берет руку исследовательницы и помогает правильно принять стойку. Как истинный рыцарь. Ведь таковым был Гильдебранд. Даже король преклонился. Не так низко, как остальные, но преклонился. Толиндис сжала в свободной руке край одежды Рери. Не любила она похороны, поминки и прочие события, так или иначе связанные со смертью. — Извини, что притащил тебя сюда. Не думал, что у тебя такая реакция, — сразу же заговорил Рери, когда прошла минута. — Все хорошо. Я ведь сама напросилась пойти с тобой. Исследовательница так хотела сблизиттся с Рери, что отбросила свою ненависть к тематике смерти. Лунный мститель ценил это. До безумия ценил. И был благодарен, ведь один он здесь не выдержал бы. — Спасибо, — просто сказал он. Клотар закатил глаза, выслушивая эту сопливую романтику. Анфортас мог бы усмехнуться, бросить очередную дурацкую шутку, но отчаяние было сильнее. — Пойдем. Пригласишь свою "подружку", все дружно помянем, — Анфортас потянул за плечо родственника. Клотар кивнул и, бросив презрительный взгляд на молодых, направился к выходу. Маршал за ним. — Траин? Рад встрече. Пьеро кивает в знак приветствия. Прежде беседовававший с Гутфритом Траин натягивает вежливую улыбку. В сочетании с царящей кругом атмосферой, выглядит это, мягко говоря, странно. — Жаль, что в такой обстановке. — Верно. Гильдебранд многое сделал для нашей страны. Пусть покоится с миром. — Пусть покоится с миром. Рэйндоттир в углу оглядывала присутствующих. Кто-то, как, например, Хаден, притворялся скорбящим. А вот советник Хрофтатюр пролил настоящую слезу и даже позволил себе отбросить рамки приличия, крепко обнял Ведрфёльнира. А вот Провидец довольным не выглядел, как и его брат, который не мог и приблизиться. Сурталоги, вместе со своим близким другом, Скофнунгром, опоздали и привлекли слишком много внимания. Аристократ выглядел болезненно и Рэйндоттир вообще не понимала, как ребенок тюремных заключенных смог найти общий язык с наследником богатого рода. Чудеса. — Скоф, осторожнее. За высоким Сурталоги с невероятно быстрым шагом поспевать было невозможно, поэтому Рыцарю Скверны приходилось постоянно оборачиваться. Скофнунгр часто чувствовал себя обузой и извинялся за это, но друг отмахивался. — Если народ еще тут, значит не сильно мы и опоздали. Дайна я не вижу, пойдем в угол? — Буду рад, хоть не придется терпеть лишнее внимание. Через время Скофнунгр все же захотел попрощаться с капитаном Гильдебрандом, и, хромая, подошел к гробу. Ирминсуль с особой проницательностью рассматривал каждого, кто смел шептать последние слова почившему. Неясно, что он хотел. — Прощай, Одоакр Гильдебранд. Мой верный товарищ, капитан, и навсегда друг. Советники раскусили в словах короля ложь. Народ же — восхитился такой близости и уважению. Формальная часть закончилась объявлением: работы внутри страны будут приостановлены на двое суток. Каждый был обязан отдать честь великому капитану.

***

Наконец этот долгий день подошел к концу. Ирмин запер дверь, будто пытался отгородиться не от внешнего мира, а от самого себя. От того, что пульсировало в висках холодной, невыносимой болью. Тело Гильдебранда было предано земле с подобающими капитану дворцовой гвардии почестями. Лицемерие собственного народа было вынести особенно трудно. И все же, теперь он был здесь. Один. Пальцы дрожали, когда он достал из потайного ящика стола злощастное письмо. И поблекивающую в свете свечей печать, что Ирмин однажды лично подарил Одоакру. Почерк был узнаваем, но лишен былой четкости и каллиграфичности. Очевидно, что написано оно в порыве чувств, уже после того, как был выпит яд. "Ваше Величество, Когда Вы будете читать это, долг перед честью мой будет исполнен. Мы с Вами строили оплот порядка десятки лет, строили стены, которые должны были защищать народ от любого хаоса. Я был Вашим верным капитаном. Я верил в это. Но камень за камнем, эти стены превратились в склеп. Для тех, кто был нам верен. Для тех, кого мы принесли в жертву во имя призрачной справедливости. Склеп для моей совести". Ирмин оторвался от текста, закрывая глаза. Безумие. Безумие. Он принял яд. Бе-зу-мец. "Вы помните рыцарей Алой луны? Мы объявили их еретиками. Я лично вел их на смерть, потому что Вы сказали, что их идеи — это смертный приговор для Каэнри'ах. Но таковым была наша уверенность, Ваше Величество. Наша уверенность в том, что мы вправе решать, кому умереть". Это было до начала Охоты. Тогда Ирмин еще не был таким ярым ненавистником Алой луны, но он уже видел в них угрозу. Гильдебранд тогда тоже был убежден в правильности их с королем действий. Но в отличие от Ирминсуля, он осознал грех. "За свой проступок я обрекаю себя на мучительную смерть. Интейваты — цветы прекрасные, но отравляют сильнее любого яда. Пусть муки мои омоют тягостный грех. И для вас, Ирмин, я достал бутылек". Ирмин. Не Ваше Величество. Этот удар был больнее всех титулов и обвинений. Почерк становился все более неразборчивым. Безумие. "Не ищите виноватых. Вина — это туман, что окутывает наш трон. Мы вдыхали его так долго, что перестали замечать, как он разъедает душу. Я просто выхожу на чистый воздух. Пусть даже ценой последнего вздоха. Оставайтесь сильным. Крепость должна стоять прочно, даже если она — нас собственный склеп. Ваш Одоакр, лжец и убийца". Последние слова поплыли перед глазами. Бутылек с ядом, оставленный тем же Гильдебрандом поверх письма был яростно брошен в стену. Прозрачная жидкость разлилась по полу. Письмо выпало из ослабевших пальцев. Ирмин обхватил голову руками. Он отослал советников. Он лишил себя друзей. Он выгнал принцессу. Он должен был думать о преемнике капитана, о слухах, о стабильности. Но он мог думать только об одном: о бутыльке с ядом, который Гильдебранд поднес к своим губам в полном одиночестве. И предлагал сделать то же самое Ирмину. Письмо было сожженно свечей. — Никто. Никогда. Не. Узнает. Подробностей. На обратной стороне Гильдебранд написал три имени: Дайнслейф, Хальфдан, Сурталоги.