Глава 2: "Мечта о зернистом яблоке"

      Хагоромо Ооцуцуки меня ненавидит.       Это первая мысль, которая мелькнула в моём заспанном сознании в тот момент, когда я уставилась в деревянный потолок. Судя по абсолютно безжалостному свету, что беззастенчиво освещает мою комнату, сейчас день. Маи скоро должна вернуться из Академии. Кагура давно вознесла утреннюю молитву и наверняка снова гадает. А я пытаюсь вспомнить долгий, предшествующий моему умозаключению, сон.       Точно не помню, как долго мне пришлось наблюдать за пылинками, мельтешащими в лучах, пока мозг по кусочкам восстанавливал ночной мираж. За это время птицы выклевали всю еду из кормушки, которую повесила Маи, а ленивые облака наконец-то соизволили сдвинуться и закрыть надоедливое солнце. По кусочкам я возвращала себе воспоминания о своём сне. Сне настолько ярком, что я удивлена, как он не выжжег мне сечатку глаза наяву. В сознании всплыл пронзительный взгляд голубых глаз и кричаще-оранжевый силуэт, который твердил о своём праве стать Хокаге. А после чьи-то маниакальные возгласы о цикле ненависти настолько сильном и прочном, что даже смерти и времени не по силам его разорвать. Поэтому у меня так и болела голова: всё слишком громко, слишком ярко. Будто меня насильно подключили к телевизору, дешёвому и старому, с экрана которого не сходят полосы, сопровождаемые рябью, мерцанием и эхом белого шума. Однако как только пазл сложился в не слишком приятную картину, я всё поняла. Более чем точно и красочно.       Хагоромо Ооцуцуки реально меня ненавидит.

***

— Повтори-ка, — Кагура смотрит на меня как на сумасшедшую. — Что тебе снилось?       Я медленно выдохнула, мысленно умоляя высшие силы не дать мне сойти с ума от собственных слов. — В ином измерении, по истории нашего мира есть, эм... Как театр теней, но в таких ярких цветах. Движущиеся картинки, словно бы ожившие свитки, — неуверенно повторяю сказанное ранее. — Я никогда не видела его. И вашего будущего не знаю. Видимо, поэтому Мудрец Шести Путей начал посылать мне... Сновидения. С этими... — неопределённо машу руками в попытке изобразить что-то. — Историями о них, — мы обе молчали с минуту. — До сих пор в ушах звенит от дурацкой песни из заставки.       Какое-то время Кагура тихо сидела с глазами, напоминающими серебрянные монетки. А потом рассмеялась. Но не весело, а, скорее, истерично. Кажется, не я одна схожу с ума. — Вот оно что... — женщина прокашлялась. — Сэнко, остановись, — никаких намёков на веселье не было ни в голосе, ни на лице жрицы. — Ты утверждаешь, что Ооцуцуки Хагоромо-но микото, наш незримый покровитель и создатель ниндзюцу, тратит свои оставшиеся силы на... Такое дело? — Кагура замолкла, погружаясь в раздумья. На мгновение в её ониксовых глазах промелькнула догадка. — Ты не выглядишь как лишённая рассудка. Да и знаю я тебя достаточно, чтобы с уверенностью сказать, что шутить на такую тему ты не будешь, — она достала кисэру и щёлкнула пальцами, поджигая поверхность табака. — Значит, он пытается донести до тебя знания о судьбе мира в единственной форме, которую твой отравленный слабостью разум может воспринять. Как сценарий, да? — Он не даёт мне знаний, Кагура! Он вломился в мой сон без спроса, оставив после себя гнусное послевкусие! — голос сорвался, а рука сама собой ударила по столешнице с такой силой, что зазвенела посуда. — Он преждевременно раскрывает мне что-то важное, подначивает! С каждым разом будет всё труднее смотреть на этих детей зная, кем они станут. Как ты не понимаешь? — отчаяние ядом пропитывает слова и мысли, одурманивает всё сильнее. — Скоро они перестанут быть для меня людьми. Знаешь, кем я буду их видеть? Персонажами в пьесе! — голос, против моей воли, с каждым словом терял стальные нотки и становился слабее. — Девятихвостый лис, заточённый в клетке из людской ненависти... — в глазах потемнело, и я судорожно взглотнула в попытке прогнать ком, вставший в горле. На лице сидящей напротив женщины мелькнула скорбь. — Темноволосый мальчик, стоящий слишком близко к погребальному костру, убитая семья... И смех. Пробирающий и безумный, — по телу прошлась мелкая дрожь. — Меня заставили быть свидетельницей пыток главных героев не только в реальности, но и во сне. Разве это не самое изощрённое наказание для кого-то, кто должна их защищать?.. — нарастающая слабость по всему телу заставила меня сжать кулаки. Сильно и безжалостно, не заботясь о красных полумесяцах на ладонях, оставленных ногтями. — Видеть их судьбы, но не чувствовать их душ? — служительница храма продолжила раскуривать табак. — Печально похоже на его чёрный юмор, о котором мы так наслышаны, — она нахмурилась. — Возможно, в этом и есть его жестокая мудрость.       Раз за разом прокручивая фразу Кагуры, по видимому призванную охладить мой пыл, я всё больше злюсь. В глазах снова темнеет, но уже не от отчаяния, а от беспредельной ярости. — Вот оно что? — я встаю и делаю шаг назад. — Я всё поняла, — собеседница нахмурилась, глядя на меня с немым вопросом. — Только разломав гранат, ты можешь познать сладкий сок его плодов. Это и есть тот ответ. Чтобы испробовать вкус их будущей силы, нужно учиться хладнокровно наблюдать, как их ломают. Боль — побочный продукт, иногда стоит идти на жертвы... Разве не так?       В глазах жрицы угасла решимость, уступив место тревоге. — Сэнко... — Нет! — я лишь отмахнулась. — Хагоромо прав. Я слишком мягкая. Он показывает мне это, чтобы я закалилась. Ради их же блага стоит перетерпеть, — закрыв глаза, я глубоко выдохнула. Теперь всё это начинает обретать смысл... Ведь так? — Сэнко, — Кагура не сдавалась. — То, что я слышу, пугает меня. Не твои сны, а то, как ты их интерпретируешь, — женщина медленно поднялась. Её строгий тон был подобен ледяной воде. — Иногда, чтобы спасти лес, нужно срубить больные деревья, разве ты со мной не согласна? — несмотря на давящую атмосферу, я и не думала отступать. — Это не жестоко, а результативно. — Результативно, значит... — служительница храма произносит это слово с горечью. — Ты ошибаешься каждый раз, когда видишь в страданиях эффективность. Через боль мы очищаемся, это так, однако не стоит забывать, что боль — самый жестокий учитель. Неужели ты забыла, ради чего ты здесь? — теперь она говорит с чистым упрёком. И подло давит на больное... — Пока ты видишь в них "гранаты" и говоришь как их палачка, а не спасительница... Ты проигрываешь, даже не начав, — Кагура напоследок смотрит на меня с укоризной перед тем, как стремительно выйти из комнаты, оставляя меня наедине с собой.       Внезапно из проёма двери появляется озадаченное лицо Маи. Медово-рыжие объёмные пряди, обрамляющие лицо, выглядят растрёпанными и запутывшимися — судя по всему, она снова бежала сломя голову через всю деревню к храму, чтобы рассказать нам очередную забавную неурядицу с занятий в школе. — Почему Кагура-сан такая недовольная? Что случилось? — девочка немного хмурит брови, и я невольно вспоминаю её неординарную способность поглощать эмоции других. — Мы немного не сошлись во мнениях, — не спеша оседаю на тонкий футон, скрещивая ноги. — Ого! Странно, мне всегда казалось, что вы как бы... На одной волне, знаешь? Это когда люди... — Ха-хах, Маи, спасибо, что постоянно заботишься о том, чтобы я понимала твои слова, но я ведь не настолько оторванная от мира, — усмехаюсь и мысленно пытаюсь подсчитать все разы, когда девочка считала своим долгом пояснить мне какую-нибудь пустяковую фразу, так как думала, что я слишком древняя, чтобы её понять. — Ой, точно! Извини, — Маи виновато улыбнулась, почесав затылок. Сев напротив меня на пол, она принялась пояснять. — Просто когда я читала о тебе, мне всегда казалось, что Сэнко-но Маю должна быть... Ну, другой, понимаешь? — Ещё как понимаю, — я киваю в знак солидарности. — Наверное, дело в том, что я много времени провела среди людей? — Да, наверняка! А сколько лет ты была, ну, там? — девочка неопределённо очертила в воздухе сферовидную фигуру, намекая на другую планету. — Очень долго, несколько веков. Правда, я почти ничего не помню, — я отделила прядку волос и начала накручивать её на указательный палец, раздумывая. — Но... Точно было весело. Люди никогда не стоят на одном месте. Тот мир был полон изобретений и открытий, — мы с Маи на какое-то время замолчали. Девочка задумчиво уставилась в пол, а я продолжила выискивать в повреждённой памяти осколки воспоминаний о моём предыдущем пристанище, чтобы утолить любопытство пытливого ума собеседницы. — Странно это, наверное... — неуверенно молвила младшая служительница. — Так много лет провести где-то, а потом почти всё забыть. Тебе... Горько? — Маи неловко подняла большие глаза на меня. По видимому, она уловила в моих чувствах то, что я сама была не в силах распознать. — Да, немного, — в воздухе снова повисла тишина. Правда, на этот раз совсем ненадолго. — Знаешь, а я кое-что вспомнила, — на мои слова девочка заинтересованно подалась корпусом вперёд. — Сколько бы не билась, мне не удавалось создать для себя цельную оболочку в том мире... Какое-то время я даже была подобна призраку. Но потом я нашла маленькую лазейку — труднозатратную, но зато я могла наконец-то стать осязаемой, — повернувшись к окну, я продолжила рассказ: — Мой возраст постоянно менялся с течением дня. Утром я была девочкой, а к вечеру становилась старушкой. Каждый вечер я умирала, а по утру рождалась заново... Удивительно, правда? — на моём лице расцвела ностальгическая улыбка. Хоть я и не могла вспомнить истории, связанные с этим фактом моего проживания в другом измерении, мне хватало воображения, которое рисовало отчасти комичные, отчасти грустные ситуации, дающие мне почувствовать себя более свободной от предопределения. В том мире не было сценария, которому следовало подчиняться. — Жизнь, где каждый день — чистый лист... Звучит как сказка, да? — Ещё как, — Маи мечтательно прикрыла глаза, опираясь головой о подбородок. — Ха-ах... В воздухе наконец-то больше не чувствуется гнетущей атмосферы, — девочка вздохнула полной грудью с истинным наслаждением. — А если так подумать, то... — вдруг в глазах моей собеседницы заплесали чёртики. — Была бы у меня такая суперспособность, я бы столько всего сделала! Например, представь: утром завалила экзамен в Академии, а вечером, в образе седой бабули, можно прийти и начать читать лекцию вредному сенсею о его ошибках! Здорово ведь? — Только ты могла найти этому дару такое применение, — я беззлобно фыркнула на размышления Маи, почувствовав, как напряжение наконец отпускает моё тело из тисков. — А сейчас... — осторожно начала девочка с нерешительностью в голосе, будто боясь нарушить хрупкое установленное равновесие. — Тебе не страшно? Что снова всё забудешь.       Я растерянно заглянула в глаза Маи. Внезапный серьёзный вопрос, последующий за шуткой собеседницы, малость выбил меня из колеи. — А есть смысл бояться? — улыбнувшись сказала я. Впрочем, улыбка наверняка выглядела не слишком естественной. — На моих плечах и так ответственная задача. Если я буду поддаваться мелочным фобиям, таким как "потерять вновь обретённое", то забуду нечто более важное — своё истинное предназначение. Это разочарует моего благодетеля... Такого я допустить не могу.       С минуту Маи смотрела на меня не отрываясь, удивлённо приподняв брови, будто не верила в сказанное. Тишина, однако, длилась недолго... Как и всегда, когда я нахожусь рядом с Маи. Ещё одна её особенность — старается избегать молчания в разговорах. На мой закономерный вопрос "Почему так?", девочка однажды ответила, что в такие моменты она чувствует тяжкое ожидание, что скручивает все внутренности, будто бы перед ураганом. Думаю, сейчас она снова чувствует себя не лучшим образом. — Почему-то я так и думала, что ты так скажешь... Ну, мудро, — несмотря на милую улыбку собеседницы, в её словах слышалась горечь, а золотые глаза девочки угасли. — Ой! Мне нужно к Кагуре-сан! — в миг всполошившись, Маи поспешно поднялась с пола. — Представляешь, я снова встретила Микото-сан! И она как-то недвусмысленно намекнула на то, что хотела бы видеть нас завтра у себя в гостях! Я так вспотела от волнения, когда это слушала, что она даже спросила, не больна ли я...       Слушая монолог Маи, я против своей воли вспомнила длинный сон, что видела ночью, и улыбка, которую я старалась поддерживать, неестественной маской застыла на лице. Ещё недавно я слушала её болтовню вполуха, а теперь каждое слово о завтрашнем визите приобретало знакомый металлический привкус. Яркие мелькающие огни, разлитые люминесцентные краски, громкие голоса и их слова ни о чём... Лишь пару фраз, пусть и эхом, звучали осмысленно. Одна из них была про непростительных грех — убийство целого клана. Беспощадный и бессмысленный поступок. В голове, словно шальная пуля, проскочила мысль, что пронзила меня насквозь, несмотря на прочные доспехи рациональности: что, если эти самые Учихи — тот клан, который будет разбит совсем скоро..? Я буду обязана пойти к ним? Смотреть им в глаза?       Пустота, образовавщаяся после этих раздумий, разъедала моё естество изнутри, как голодная гусеница пожирает яблоко. Сердце пропустило несколько ударов, а кончики пальцев заледенели. Я замерла, подобная скульптуре, все краски резво сошли с моего лица, превращая его в подобие глинянного слепка, а в ушах зазвенела поглощающая все сторонние звуки тишина. Незримые цепи, опаясывающие меня с самого пробуждения, продолжили сжимать меня в своих неумолимых объятиях, отказываясь дать мне хоть секунду на передышку. Я начала тихо молиться, чтобы Маи, которая до сих пор что-то без умолку болтала, не почувствовала моего животного страха. Однако моё волнение предательски выдало нечто другое... — Эм... Сэнко? — неуверенно начала девочка. Я механически подняла голову. Её большие глаза визуально стали казаться ещё больше из-за теней ужаса, упавших на них. — У тебя... — она указала на мою макушку.       Несколько мгновений я всё ещё находилась в ступоре, в своём собственном замёрзшем мгновении, однако всё же запоздало и с трудом повернула голову в сторону большого зеркала, что находилось справа от меня. Отражение ничуть не отличалось от обычного: неестественно бледное лицо, растрёпанные от неспокойного сна волосы, кукольные глаза... И пара лисьих ушей, появившихся из ниоткуда.       Может, мне притвориться больной, чтобы не идти к Учихам?..

***

      Разумеется, после случившегося, несмотря на мои решительные протесты, Маи побежала рассказывать всё Кагуре. Разумеется, та выглядела так, будто съела лимон целиком, когда явилась с неожиданным визитом на порог моей комнаты. Разумеется, старшая жрица принесла неутешительные новости: мы принимаем приглашение и завтра днём прибудем в квартал их клана, где нас встретят. Разумеется, я была категорически против. И, разумеется, Кагуре на это начхать.       Стоит отдать должное Маи, ведь она, видя моё недовольство и гнев, всеми силами старалась поддержать меня. Начнём с того, что девочка повела меня в сад при храме, чтобы вместе собрать персики, которые она так любит. Потом она повела меня кормить карпов, плавающих в водоёме неподалёку от прекрасного сада. А после всего этого, когда на деревню опустился заполненный звёздами небосвод, Маи скромно попросила у меня разрешение поспать этой ночью в моей комнате и, после моего неохотного согласия, быстренько принесла запасной футон с подушкой и одеялом и пристроилась рядом со мной, начав читать сборник, по её словам, каких-то "древних сказок", которые на поверку оказались скучным трактатом об истории варварского прошлого этого мира. Суммируя, с самого момента оглашения решения Кагуры, Маи не оставила меня ни на минуту. Как заботливо... И малость раздражающе.       Всю ночь мне приходилось мириться с её храпом, который так комично не сочетался с её образом. О глубоком сне и речи быть не могло, ведь как только я начинала погружаться в пучину бессознательных грёз, Маи снова неудачно переворачивалась на спину так, что на весь дом вновь раздавалось это похрапывание. Однако, наверное, этим она мне и помогла в большей степени, ведь этой ночью я не видела преследующих меня видений о будущем, поданных мне через призму клишированной нарисованной театральной постановки.       Глубокой ночью, лёжа на спине, я смотрела в потолок и мысленно представляла жилище Учих. В голове мелькали только образы пустынной обители, изъеденной падальщиками, с запахом засохшей крови и пыли, адский жар пламени и блеск клинков, с какофонией зловещего шёпота заговора и криков. Разграбленные мародёрами храмы, в которых более не стоят идолы. Имя, у которого больше нет наследников, братская могила, в которой огромным клубком змей лежит гора тел, невинных и виновных, старых и молодых, красивых телом и уродливых душой. А жители деревни, наверняка страдавшие от тирании гордого клана, узрев загноившиеся раны, что открылись на всеобщее обозрение, и позор великих надзирателей, павших от собственной гордыни и ненависти... Кричат и бьют в ладоши от радости.       Разбитые и раздавленные гранаты были втоптаны в грязь... Недавно созревшие и переспелые, благородного сорта, выращенные специально для господ, и купленные на рынке у какого-то простака за полценок. Никому не было спасения, никого не осталось, кроме виновного и его брата, совсем мальчика... Его лицо в моём воображении было мутным, поэтому мне было легче представить его как укрывшегося в объятиях ночи, маленького и блёклого, особенно если сравнивать с тем героем, которого я уже видела. Только вот... Он не всегда будет щуплым и несформированным, спустя года выживший мальчишка продолжит дрейфовать по морю тьмы в стенаниях — обернётся ли он тёмным чудовищем, чей образ так отчаянно пытается навязать мне моё сознание? Или я пытаюсь оправдать своё преступное безразличие, лишая его человеческих черт?

***

      Все встали рано утром — видимо, никому сегодня ночью хорошо не спалось. Выходя из комнаты, я застала Кагуру в нагадзюбане, прильнувшую к раздвижной двери, которая вела в сад. Вместо привычной утренней молитвы, она курила и молча вглядывалась в туман. Когда она повернулась ко мне лицом и наши глаза встретились, в её глазах читался ответ на мой невысказанный вопрос: "Молитвы сегодня никому не помогут". В противовес ей, Маи, вставшая на час позже нас, сразу пошла зажигать новые палочки благовония в качестве подношения с тихим прошением, порой еле слышно слетающим с её губ: "Пусть всё будет хорошо".       Мы долго готовились к выходу из дома: Кагура надела официальное кимоно иротомэсодэ, на котором располагался тонкий узор из журавлей. По словам самой жрицы, она не так часто его надевала. Волосы, как и всегда, убрала с помощью резных шпилек. Маи ненавидела одеваться формально, поэтому старшая жрица, скрепя сердцем, разрешила ей надеть что-то простое, ссылаясь на то, что приём действительно не обозначен как "официальный". Поэтому девочка одела то, в чём обычно и ходит в Академию шиноби — ярко-красную юбку хакама до колен и белую рубашку, поверх которой носила хаори с изображёнными цветами сливы. Меня служительницы храма укутали в фурисодэ — традиционное одеяние с длинными рукавами и яркой росписью. Однако, из-за моего роста и возраста, рукава были не слишком длинные, чтобы у меня не возникало проблем с передвижением. Ткань одежды, усыпанная крупным узором из глициний и украшенная золотой вышивкой, явно была дорогой и качественной; судя по всему, Кагуре хотелось представить меня высшему свету Конохи во всей красе, оттенив мою ещё не сошедшую с лица болезненность красивым нарядом.       В тот момент, когда мы вышли из храма, я чувствовала себя так, будто меня вели на казнь изощрённо длинной дорогой, чтобы дать призрачную надежду на спасение или помилование. Туман давно сдуло ветром, солнце издевательски светило в глаза, а на небе, как назло, не наблюдалось ни облачка.       С каждым шагом, приближающим меня к воротам района клана Учиха, сердце ускорялось так, будто хотело выпрыгнуть из груди. Его стук был настолько громким, что эхом отзывался в моих ушах с каждым новым шагом. Ноги с трудом держали тельце, укутанное в богатые одежды, а ладони непроизвольно сжимались в кулаки каждый раз, когда кто-то проходил рядом.       И вот, видны внушительного размера врата. Высокие стены, хороший обзор и узкие переулки. Это место легко защищать, но сложно атаковать. Идеальная крепость. Но... Вопреки моим представлениям, здесь всё... Иначе. Врата не заперты наглухо от чужаков, а приветливо открыты для посетителей. В момент, когда мы прошли через них на территорию клана, к нам не обратились десятки горящих глаз. Нас словно никто и не заметил, будто бы присутствие незнакомцев не были здесь чем-то диковинным: люди просто продолжали заниматься своими делами.       Люди... Точно, люди...       Впервые за всё своё пребывание здесь, в новом теле и новом месте, я ни разу не допускала таких жестоких ошибок. Вокруг меня не было ни одного мрачного воина, что стоял бы с оружием наперевес в ожидании смерти. Не было никаких заговорщиков, которые затаились бы в тенях между домов, чтобы вновь позволить предательским речам вылетать из грязных ртов. Не было коварных травниц, торговавших ядами и дурманящими смесями. Не было и их покупателей — жалких неудавшихся политиков, снедаемых своими же непомерными амбициями и жаждой расплаты. Никого из них я не видела.       Я видела лишь старушку, кормящую голубей. Мужчину, развешивающего бельё. Девчушку, пытающуюся усадить на место своевольного брата, чтобы обработать ему ушиб. Старика, подстригающего кусты у своего дома с яростным упрямством, ругаясь на то, как они портят вид. Молодую мать, кричащую из окна дочери что-то про "не заляпать новое платье" с той самой смесью любви и раздражения, присущей всем матерям бойких и непослушных детей.       Вскоре голуби, испугавшись игр детей, улетели от старушки, которая не выглядела недовольной, а наоборот широко улыбалась ребятам. К ней подбежал мальчик, которого она потрепала по чуть мокрым взъерошенным волосам, — скорее всего, её внук. Мужчина, развешивающий бельё, испугался стайки голубей, летящих на него, поэтому неловко поскользнулся, в последнюю секунду схватившись за простыню. Однако верёвка не выдержала и вся чистая одежда вновь сделалась грязной, искупавшись в луже. На шум вышла женщина — по видимому, жена этого господина — и принялась отчитывать нерадивого мужа. Девчушка по-прежнему мучилась с непокорным братцем, но тут на лице темноволосого строптивца сквозь напускное безразличие прорвались истинные чувства. Он начал плакать от щиплющих кровоточящих ранок, а сестра заботливо обняла его. Упрямого старика пытался отговорить от казни кустов его друг, заманивая его на партию в сёги. Какое-то время упрямец отнекивался, но вскоре оба устроились под навесом, раскладывая фигурки на старой доске. Мать, дающая наказы своей дочери, несколько минут смотрела ей вслед беспокойным и нежным взглядом, после чего скрылась за шторкой.       Люди. Обычные люди.       Люди, которых перебьют как скот.       Моя голова закружилась, а ноги подкосились. Я начала глубоко, рвано дышать, ухватившись за слой ткани, под которым билось моё сердце. Кагура всё это время наблюдала за моими глазами, что метались от одного человека к другому, словно огонь, переходящий с ветки на ветку, чтобы сжечь весь лес дотла. Жрица кивнула Маи, и та взяла меня за руку. Несколько секунд мы стояли молча, а после я наконец сообразила, что именно она собирается делать. Я попыталась выдернуть слабую ладонь из крепкой хватки Маи, но тщетно — она уже начала забирать мои эмоции себе. Конечно, Кагура бы не позволила прямо сейчас мне сдасться.       Маи тихо стояла, сжав мою руку, с минуту, а после я почувствовала облегчение и пустоту. Девочка же, судя по всему, наоборот преисполнилась тем, что так гложило меня — смесью вины, паники и ужаса. Она мелко дрожала, пока уходила на негнущихся ногах в сторону весёлых детей. Очевидно, ей хотелось перебить мою боль чужой радостью. — Идём, — Кагура взяла меня за плечо. — Матриарх клана Учиха заждалась нас.

***

      На пороге дома глав клана нас уже ждала хозяйка. Микото Учиха не была похожа на знатную даму: она была одета в тёмно-фиолетовую блузку с красной юбкой, длинные волосы не были заплетены в сложную причёску с множеством украшений, а на лице не было ни капли пудры ошиори или красной помады на губах. Видимо, сейчас знать гораздо меньше волнуют подобные формальности, хотя кто знает? Может, у Учих это просто не положено.       Женщина встретила нас тёплой улыбкой, в которой я, на удивление, не увидела никакого притворства. Неужели она действительно просто рада нас видеть? И никаких скрытых мотивов? — Кагура! — голос женщины был схож со звуком шёлка, падающего на бархат: обволакивающий и успокаивающий. — Я уже начала волноваться, что вы не придёте, — она обняла старшую жрицу, будто давняя подруга. — Где же Маи? — О, она не удержалась перед соблазном немного поиграть вместе с детьми, ты же её знаешь. — Вот оно что, — женщина понимающе кивнула. — А ты у нас..? — её тёмные глаза обратились ко мне. Они были внимательными, цепкими. — Цукигами Сэнко, к Вашим услугам, Микото-сама, — я глубоко поклонилась, как и следовало перед главой клана. Однако женщина на секунду растерялась, а после... Весело захихикала. Просто и переливчато, даже как-то по-озорному. — А эта старая лиса тебя неплохо натаскала, да? — Учиха прикрыла рот ладонью, посмотрев на меня заговорчески. Кагура только усмехнулась на её слова. — Не стоит быть такой формальной, Сэнко-чан! Идёмте быстрее, пока чай не остыл.       Микото изящным движением руки пригласила нас войти. Переступив порог, я почувствовала, как с плеч спадает невидимая тяжесть. Шумный квартал остался снаружи, а здесь нас объяла прохладная тишина, пахнущая древесиной и воском. Мой взгляд, веками натренированный кровавыми баталиями, сам собой отметил детали: идеальные углы обзора из главной комнаты, толстые несущие балки, способные выдержать обрушение крыши. Это была, конечно, далеко не крепость, но замаскированная под дом ловушка, и каждый её житель с детства знал, как она работает.       Но тут же эти мысли растворились, наткнувшись на свидетельства настоящей, а не показной жизни. Слегка потертый татами, заляпанная краской ширма в детской комнате, горшок с почти засохшим растением на подоконнике. И этот воздух — густой и сладкий от запаха варёной адзуки. Пока Микото, как радушная хозяйка и верная подруга, помогала Кагуре снять сандалии, я поняла: мы вошли не в дом. Мы вошли под её защиту. И самая хитрая ловушка в этих стенах заключалась не в потайных клинках, а в этой обманчивой, почти материнской теплоте, что заставляла потерять бдительность. Хотите вы того или нет. — Где твои мальчики, Микото? — спросила главная жрица. — Ох, Итачи на тренировке. В последнее время, он пропадает на них всё чаще, — Учиха Микото говорила о сыне с гордостью в голосе, провожая нас вглубь дома. Я молча оценивала убранство, внимательно слушая разговор женщин. — Точно, он же недавно стал чуунином... — жрица пропустила хозяйку дома вперёд и самостоятельно придержала мне дверь в гостиную. — Всё верно! Сегодня мы наконец-то соберёмся всей семьёй, чтобы отпраздновать это. Вы ведь присоединитесь? — Учиха ярко улыбнулась нам, приглашая сесть за котацу, на котором уже расположился чайник и сладости. — Полагаю, придётся... Не пойми неправильно, дорогая, но я на совете выступала против этого решения. Он слишком юн для чуунина, — только после слов Кагуры гордость в глазах Микото сменилась еле уловимым сомнением, будто где-то глубоко внутри она разделяла мнение подруги. — Возможно, но... Он сам этого хотел. Я обещала поддерживать Итачи в любых его начинаниях, — черноволосая принялась наливать нам горячий напиток, от которого тянуло цветочным запахом орхидей и молока. — А младшенький? Тоже на тренировке? — Кагура благодарно кивнула подруге и медленно приподнесла пиалу к губам. — Ха-ха, боюсь, что ему ещё рано для таких интенсивных занятий, — о втором сыне Микото говорила скорее с нежностью, от которой у меня закололо в сердце. Я незаметно вцепилась ногтями у собственную руку, чтобы хоть немного унять дрожь. — Странно, почему он не вышел? Он должен быть дома, возможно...       Ответ на вопрос женщины последовал почти незамедлительно. Из глубины дома до на донёсся азартный возглас "Получилось!", после чего раздался топот босых ног. Довольный, улыбающийся и немного взъерошенный мальчик вбежал в гостинную, держа в руке сложенную из бумаги птицу. Мальчишка был поразительно похож на мать: миловидный и светлокожий, с чёрными глазами и такого же цвета волосами. Он не имел ни малейшего сходства с тем образом, который отчаянно собирало моё воображение. В тёмных глазах нет ненависти — напротив, они сияют. Сияют счастьем и невинностью, обычной детской непосредственностью. Разве прямо сейчас, глядя на него, можно допустить мысль, что всю чистоту смоют реки крови его родных? Даже одна мысль об этом кажется преступной.       Клянусь, в момент, когда я его увидела, мне показалось, будто сердце остановилось. Мышечный орган, преданно перекачивающий мою кровь на протяжении всей жизни, просто в один момент перестал это делать и тогда я действительно подумала, что сейчас встречу свой конец. Здесь, в гостях, в тёплом доме среди фотографий живущих здесь людей с счастливыми лицами, которые я так упорно игнорировала, рухнув на пол и разлив чай на дорогие одежды. В голове пронеслась жестокая в своей правдивости речь: "Может, ты будешь первой, кто тут бесславно сдохнет, но не последней". И действительно: Микото, его мама, что сейчас смотрит на сына с такой любовью, встретит свой конец в одной из комнат, убитая другим своим сыном, о котором совсем недавно говорила с гордостью. Мысли об этом переполняют меня настолько, что перекрывают кислород. Я делаю вдох, но понимаю, что этого не хватает, лёгкие попросту не наполняются. Фурисодэ больше не доспехи для меня, а скорее колючий мешок. Ткань впивается в кожу, словно иголки, и сдавливает грудную клетку слишком сильно. Я хочу это прекратить, мне хочется его сорвать. — Саске, милый! — вид растрёпанного и весёлого сына повеселил Микото. Она встала и подошла к нему с распростёртыми для объятий руками. — Что это? — Итачи вчера сказал, что у меня не получится сделать птичку из бумаги! — его голос — звонкий и мягкий, лишённый грубости и резкости — будто разрывал мне барабанные перепонки. Я не могла слушать весёлые речи этого мальчика. Замолчи, пожалуйста, замолчи. — Но я сделал, смотри! — прикрыв глаза, мальчишка поднял свёртнутый в подобие журавля лист бумаги. Откровенно, вышло у него неидеально. Однако ни мальчишку, ни его маму это не волновало. — Какая прелесть! — голос Микото тёпло переливался звоном ветренных колокольчиков. Аккуратно приняв оригами из рук сына, она повернулась к нам, демонстрируя его искусство. — Кагура, взгляни! Скоро он обойдёт тебя! — И правда, — жрица позволила себе яркую улыбку, от которой мальчик зарделся. Я же хотела стереть любые признаки человечности с его лица. Смотреть на дитя, которое необратимо задохнётся во тьме, — отвратительно. Неправильные мысли раздирали изнутри, ломали рёбра, ведь я уже выбрала свой путь, не так ли? Смотреть, как его ломают. И я не отступлюсь... Да? Не могу отступиться.       Пока Микото тискала своего сына, Кагура положила мне руку на плечо, из-за чего я наконец вынырнула из пучины мыслей. Отрезвляюще горячая волна хлынула на меня, разнеслась по моему телу, ломая все видимые и невидимые границы. Это был удар плотины о бетон — жёсткий, болезненный, возвращающий в настоящее. Спасительная и пробирающая до костей чакра жрицы давала мне понять, что сейчас не время раскисать. Однако, даже с таким очевидным намёком, я не смогла удержаться от того, чтобы поднять глаза на женщину. Мои жалкие, полные отчаяния детские глаза не тронули сердца наставницы. Та лишь махнула головой в сторону матери и сына. — Саске, познакомься, — Учиха провела рукой по волосам мальчика. Тот, кажется, только что заметил меня, как я могу судить по тому, как он немного неловко отошёл за спину матери, явно непривыкший общаться со сверстницами. — Это Сэнко, воспитанница Кагуры-самы.       Я осмелилась посмотреть в глаза мальчишки только после того, как Микото назвала моё имя ему. Мальчик... Выглядел заинтересованным. Иначе не сказать. Я пыталась, пыталась и пыталась разглядеть в его лице хоть намёк на враждебность или толику неприятия, но попытки были обречены в тот самый момент, как я выбрала пятилетнего ребёнка в качестве плода, чью кровь придётся выжать и выхлебать. — Приятно познакомиться... — его имя неприятно кололо мои внутренности, даже в голове я не могла назвать мальчишку так, как его назвала мать. — Саске, — слово неловко скатилось с языка. Мне было стыдно произносить его вслух.       Маленький Учиха, видно, почувствовавший это, на секунду очень смутился. Впрочем, лишь на секунду: из детской непосредственности он тут же переключился на более интересующую его тему. — И мне, Сэнко. А ты умеешь делать журавликов? — черноволосый малый наклонил голову вбок, выражая неподдельное любопытство. — ...Нет, к сожалению, — хриплая фраза кое-как слетает с обкусанных губ. — Давай научу? — Саске, подожди, — мать мальчика очень кстати вмешалась, чем уберегла меня от необходимости дать ответ. — Сэнко-чан ещё не допила чай, — Микото улыбнулась мне. — Пей, милая, ты немного бледная.       Следующие полчаса я максимально медленно сёрпала напиток в надежде, что мальчишка, как и положено непоседливым детям, устанет ждать меня и уйдёт подальше, однако Учиха, как ни странно, терпеливо ждал. Кагура и Микото успели обсудить с полсотни различных тем, начиная с экономики близлежащих стран и заканчивая дилеммой того, какие обои лучше подходят для детской комнаты. Поток их мыслей вслух прервал звук открывающейся двери, оповещая всех о возвращении живущего здесь человека.       В комнату вошёл парнишка. Запыленный и уставший, он имел все черты, присущие Учихам — тёмные волосы и глаза. В его внешности вряд ли что-либо можно было бы назвать примечательным, за исключением, пожалуй, полосок, что расходились от бровей до самых щёк. Судя по всему, это носощёчные борозды — следствие стресса и недосыпа. Это наблюдение неслабо удивило меня, ведь, несмотря на то, что он выглядел старше своих лет, парень был ненамного старше Маи. Но глаза у него были удивительно взрослыми, будто живёт он не первый десяток.       Лицо незнакомца озарилось лёгкой улыбкой, как только он увидел Саске. Маленький Учиха же едва ли удерживался от импульса подбежать к новоприбывшему. — Итачи! Наконец-то ты здесь! Как прошла тренировка? — Микото поднялась с места, улыбкой приветствуя старшего сына. А я вновь чувствовала себя так, будто меня насильно втолкнули под толщу ледяной воды. Это не может быть тот парень, который убьёт всю свою семью. Нет, это не он, я просто ошиблась, интуиция меня подвела. — Не беспокойтесь, матушка, всё хорошо, — слова старшего сына Микото кое-как доходили до меня, его голос был практически не слышен сквозь тот барьер воды, в которой я утопала. Пожалуйста, это не может быть он. — Как ты мог заметить, у нас гостьи, — женщина лёгким кивком обратила внимание парня на нас. — Позволь представить тебе воспитанницу Кагуры-самы, Сэнко-чан. Будь любезен.       Учиха Итачи вежливо поклонился, демонстрируя своё более строгое воспитание, особенно по сравнению с младшим братом. Его взгляд мазнул по Кагуре с уважением, но на мне он почему-то задержался на полсекунды дольше. Я сжала кулаки, успокаивая себя мыслью, что это всего лишь заинтересованность новым лицом. — Добро пожаловать в наш дом, — юноша говорил формально, без примеси каких-либо эмоций. Я мысленно сравнила его с Маи, одногодкой старшего из братьев Учиха, в очередной раз удившись его странной зрелости. — Нии-сан! — Саске, в свою очередь, не имел привычки сдерживаться. Он вцепился в брата, глядя на него этими большими и чистыми глазами, полными любви и уважения. От одного вида этой братской привязанности, такой светлой и естественной, меня затошнило. Неужели Итачи действительно совершит то, о чём я думаю второй день подряд? Он не может, нет, это какая-то ошибка, игра теней, не более. — А я научился делать журавлика из бумаги! Я тебе покажу! — Позже, Саске. Надо поприветствовать гостей как следует, иначе это будет неуважением. — Твой сын обладает прекрасными манерами, Микото. И внимательным взглядом. Никогда не видела мальчиков его возраста с подобными чертами характера, — жрица улыбается легко и проницательно, а голос её шелестит, как осенние листья на ветру. — Тебе нравится Коноха, Сэнко-чан? — Итачи, либо игнорируя, либо не замечая намёка в реплике старшей Цукигами, вдруг обратился ко мне. — Храм, должно быть, очень тихое место.       На этот раз, к сожалению, мать семейства Учиха не вмешалась в диалог. С горечью я поняла, что мне придётся что-то ответить старшему брату Саске. Собираясь с мыслями, я лишь молча кивнула. А после, глядя куда угодно, лишь бы не на него, наконец вымолвила: — Тише, чем здесь. Здесь... Много голосов.       Кагура, не меняя выражения лица, слегка наклонила голову. Её взгляд, скользнувший по мне, был краток, но полон смысла, доступный только нам двоим. Будто одобряя мои слова, она хмыкнула.       Я же, завершив фразу, осмелилась перевести взгляд на старшего сына Микото. И, к моему удивлению, его вежливая улыбка на мгновение дрогнула. Значит ли это, что мои слова намекнули Итачи на что-то, волнующее его самого? Является ли его усталость, груз ответственности и поведение "маленького взрослого" следствием множеств голосов, о которых я только что сказала? Что это за голоса? Требования его родителей, шёпот завистников, чьи-то недовольства? Что скрывает этот парень в глубинах своей души? И, что важнее, заставят ли его эти голоса совершить тот грех, который снился мне недавно?       В тот же момент Саске нетерпеливо дёрнул брата за рукав, возвращая и меня, и его в реальность. — Нии-сан, ну когда уже?       Я спешно отвернулась. Та обыденность, которую мне демонстрировала эта семья, была абсолютно невыносима, безжалостна. Каждое их случайно брошенное слово или взгляд были направлены на то, чтобы доказать мне, как я ошибалась на их счёт. Ответа Итачи младшему брату я уже не слышала. Как будто сквозь мутную воду, я лишь могла видеть, как двигаются его сухие губы. В ушах снова встал этот гул — шум сукровичной реки, в которой, я знала, ему придётся утопить свой клан.       Юноша тоже сел за котацу, присоединился к нам. Судя по лицам членов его семьи, событие это было редким, поэтому я решила во что бы то ни стало заставить себя молчать, сидеть спокойно. Портить такой момент было кощунством. К тому же, как мне подсказывали черви сомнения, вгрызающиеся в моё сознание словно в сочное яблоко, таких моментов им осталось немного. Их семья обречена. Простые, жестокие слова. Об-ре-че-на. Саске и Итачи не суждено увидеть, как их мать с отцом встретят мирную старость, их родители и остальные родственники никогда не погуляют на их свадьбах. Хотя, я уверена, у Итачи свадьбы не будет. Да и Саске наверняка будет сторониться людей всю оставшуюся жизнь. Разве он сможет стать счастливым после смерти самых близких ему людей? Саске Учиха станет призраком, искажённым до безобразия отражением того мальчика, который сейчас сидит передо мной и наслаждается вниманием и беззаветной любовью матери и брата. И я хотела этому потворствовать. Я это одобряла, я была всецело и полностью согласна с таким исходом событий. Искренне верила, что это правильно — смотреть, как этому мальчику будут пожирать сердце.       В моменте моё тело стремительно поменяло температуру. С ужасом я почувствовала, как кожа начала покрываться инеем на кончиках пальцев, из-за чего дыхание становилось паром. Разумеется, я узнала это чувство, как я могла не узнать? Моя родная стихия, моё призвание, моя главная сила и энергия спустя много веков наконец проявила себя. Ненадолго это успокоило меня: до боли знакомый мороз покалывал кожный покров, возвращая фантомы воспоминаний о прежней жизни. Однако, спустя всего ничего, радость обернулась сущим кошмаром, когда я поняла, что не могу контролировать пробудившийся лёд. Я пыталась, конечно, но попытки были откровенно никчёмными и немощными, по сравнению с жаждущим свободы снегом и вьюгой, угрожающими бураном разорвать меня, если я не дам им волю. Непослушные льдинки, когда-то подвластные мне, напоминали свору голодных собак — да, они верны, но они голодны, а значит, им ничего не стоит загрызть хозяйку.       Осознание ударило в грудь: нужно что-то делать, иначе это заметят наблюдательные Учихи. Дрожащей от холода рукой я дёрнула за рукав сидящую рядом наставницу. — Кагура-сан, мне нужно выйти, — мой голос, срывающийся на шёпот, едва ли достигал ушей сметливой жрицы. Впрочем, она тут же кивнула, серьёзная как никогда, и помогла мне встать. Ноги, кажущиеся мне заледенелыми, практически не разгибались.       Взволнованный голос Микото, проницательные глаза Итачи, напуганный Саске — всё это исказилось через мой затуманенный взгляд. Голоса окружающих доносились как сквозь толстое стекло, а их лица накладывались на другие, смутно мне знакомые. Сами же Учихи выглядели мутно. По правде говоря, оно и к лучшему. Мне не хотелось их видеть.       Кагура еле вывела меня из комнаты, вцепившись в моё тонкое запястье так, чтобы я точно не выпала из её хватки. Как только выдвижные двери в гостиную закрылись, она подхватила меня на руки, не теряя ни секунды. Коридор странным образом то удлинялся, то сужался каждый раз, как я поднимала тяжёлые веки. Для меня всё замедлилось. Может, Кагура и несла меня так быстро, насколько вообще было возможно, но я этого не чувствовала — всё длилось вечность. Но при этом сердце билось так быстро, что звук слился у один непрерывный гул. Горячая паника сменилась холодным безразличием. Я умираю? Что ж, думаю, так даже лучше.       Как только жрица с грохотом открыла дверь в сад, температура моего тела сменилась, будто меня вывернули наизнанку: костлявый мороз, сковывавший кости, обернулся адским жаром, выжигающим всё изнутри. Внутренности, только что покрытые инеем, теперь пылали, волосы прилипали к лицу, которое горело, все конечности объяла лихорадка. От контроля не осталось ничего: руки тряслись от озноба, кожа начала походить на гусиную, а зубы начали против воли стучать. Кагура спешно положила меня у пруда и принялась черпать прохладную воду, чтобы омыть меня ею. Пока женщина чётко и безжалостно снимала с меня один из слоёв фурисодэ, я лишь пыталась сфокусировать взгляд. Я приметила смутные силуэты неестественно выгнувшихся в мою сторону стеблей безымянных растений — они выглядели увядшими, как будто чувствовавшие агонию, в ужасе тянулись прочь и замирали. Не я забирала их жизнь — лишь заражала липким страхом.       Старшая жрица, наконец-то расправившаяся с моими одеждами, стала болезненно вливать в меня чакру для жёсткого подавления вырывающейся мощи. Это было невыносимо, но сил на слёзы у меня совсем не осталось, как и сил для осмысления того, что со мной происходит. В беспамятстве я вертела головой, иногда больно ударяясь о каменную плитку, отчего женщина одной рукой схватила меня за щёки. В свою очередь я потянулась к её руке, удерживающую меня, с намерением тоже сделать Кагуре хоть немного больно. Чтобы она поняла, как ужасно я себя чувствую, чтобы она испытала хоть каплю стыда за свою жестокость, но все мои жалкие попытки пресекались на корню.       Пожалуйста, — молится некий остаток меня, уже не Сэнко, а просто клубок терзаний. — Пусть это закончится, или пусть я окончательно умру.

***

      Я не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я снова смогла открыть глаза. Меня разбудили капли воды на лице. Как выяснилось, инициаторами моего орошения были карпы, весело плескавшиеся в такт падающей в пруд прикормке из рук Кагуры. Женщина сидела на краю каменного выступа, опустив ноги в воду. Выглядела она скорее уставшей, чем злой. — Ты почувствовала цену сострадания, — почувствовшая моё пробуждение жрица обратилась ко мне. Холодно и резко, ни намёка на утешение. — Это та цена, которую ты готова платить, чтобы не быть безразличной? Или ты предпочитаешь снова замёрзнуть? — Кагура посмотрела прямо мне в глаза. — Выбирай сейчас. Потом будет поздно, — добавив ультиматум, она неспешно поднялась и удалилась, чем вызвала моё нехилое удивление.       Послевкусие от пережитого горьким стыдом осталось на кончике языка, а истощённое тело отзывалось терпкой болью на каждое неловкое движение. Каждый мускул ныл, как после долгого падения. Я сжала ладонь — пальцы послушались с трудом, а под ногтями поселился лёгкий, синюшный холодок. Долгожданное облегчение не ощущалось полноценным — его омрачало чувство провала. А что, если догадливая матриарх клана и её не по годам развитый старший сын всё поняли? Что, если угроза коршуном нависла надо мной, а я этого не чувствую, утешаясь тем, что Кагура ненадолго создала иллюзию контроля над моей разрушительной природной силой, которая начала меня подводить?       Мираж уединения растворился со звуком чужих шагов. Я, не отрывая глаз от карпов, пыталась угадать, кто нарушил мнимый покой. Мельтешащая, неаккуратная и явно детская поступь непрозрачно намекала на маленького Учиху; элегантной Микото и осторожному Итачи подобная походка попросту противоречила. Если это действительно Саске, то что он тут забыл?       С минуту мальчик мялся, не зная, как ко мне подступиться, но после вполне уверенно вымолвил: — Ты заняла моё тренировочное место, — обычно звонкий голос Учихи стал заметно тише, будто подстраиваясь под общую обстановку. — Прости, — сипло сказала я, всё ещё глядя на воду. — Не догадывалась, что у тишины тоже есть хозяин, — раздумья и тупая головная боль заставляли меня говорить неприветливо. — Что ты тут делаешь? — мальчишка слегка озадаченно подошёл ближе к бортику в попытке разглядеть то, на что я палюсь. — Смотрю, как рыбы бьются о стенки аквариума, — истощённый разум выдал первую попавшуюся догадку. — Жалко их. Они не понимают, что мир — это не только эта вода. — Вообще-то это пруд, они свободны, — младший сын Учиха хмурится. — Свобода — это когда ты понимаешь, где именно находятся стены. А они просто плавают, — я наконец-то с усилием отрываю глаза от карпов, глядя на собеседника. Он, в свою очередь, внимательно смотрит на меня в ответ, кажется, совсем забыв о тренировке. — Ты странная. Говоришь как Итачи, — упоминание любимого брата на секунду заставляет его смягчить черты сосредоточенного лица. — Спасибо, наверное, — я лишь пожимаю плечами на реплику Учихи. — А ты... Очень на него похож, — впервые за всё время, проведённое здесь, в сердце могучего клана, я намечаю на лице слабую, странную улыбку. — Правда пока не научился так же хорошо прятать свою доброту, пожалуй. Кто знает, может, оно тебе и не понадобится.       Смысл моих слов дошёл до Саске не сразу: мальчик несколько секунд молча смотрел на меня в недоумении. Невольно тронул свой рукав, посмотрел на дом, будто ища глазами брата, который мог бы объяснить ему, почему гостья говорит с ним загадками. Однако после он замер, словно скульптура. Я даже почувствовала стыд из-за его реакции. Может, я снова была слишком прямолинейна, и он заплачет, как Наруто? Получится не слишком хорошо... — Прятать? — тихо переспросил Саске перед тем, как снова замереть. Впрочем, на этот раз ненадолго. — Мама приглашает тебя в дом, — вспомнив наказ родительницы, мальчишка выходит из сковавшего ступора. — Настало время обеда... Поторопись.       Передав сообщение матери, Учиха поднял с земли сумку с сюрикенами и ушёл, напоследок обернувшись и посмотрев на меня в последний раз. Его взгляд был уже не любопытным, а внимательным, почти изучающим. Таким, каким смотрел на меня его старший брат. В тот миг осознание прошибло до костей — я оставила след. И за это тоже придётся платить.

***

      Ведомая хозяйкой дома, заботливо встретившей меня, чтобы провести до столовой, я зашла в светлую комнату. Стол ломился от простой, но вкусной еды: суп мисо, жареная рыба, соленья. Всё это пахло домашним уютом, от которого я, ожидаемо, отвыкла за время заточения в древнем храме. Хотелось впитать эту атмосферу, эти запахи, чтобы донести их до названного дома, привнести и туда капельку людской теплоты, которой так не хватало в лисьей обители. Ледяные пальцы непроизвольно сжимали край фурисодэ, а глаза распахнулись в желании поглотить забытое чувство уюта. — Проходи, садись, куда захочешь, — женщина легко подтолкнула меня, ласково науськивая. — Не стесняйся. — Садись сюда! — уже сидящий Саске помахал мне рукой, указывая на место рядом с собой. Его брат уже сидел напротив мальчика, всё такой же задумчивый и сосредоточенный, и молча наблюдал за тем, как я осторожно опускаюсь на подушку рядом с младшим Учихой.       Палочки для еды, сделанные из кипариса, лежали в моей руке неловко. Так же неловко я и держала ими еду, изо всех сил стараясь не выронить пищу из некрепкой хватки столового прибора. Благо, никто из присутствующих не заметил те усилия, которые я прилагала, чтобы не выбиться из хрупких правил этикета.       Впрочем, все приложенные усилия рухнули, словно карточный домик, когда на меня запрыгнул большой трёхцветный кот, внезапно появившийся будто из ниоткуда. Животное устраивалось на моих коленях под удивлёнными взглядами присутствующих громко мурлыкая. Я же замерла, борясь с желанием схватить кота за шкирку и переложить на своего соседа, который прямо сейчас хихикает. — Смотри! Момо ты понравилась, — весело проворковал Саске. — Обычно она только к маме идёт! — Кто, прости? — спросила я. Наглая кошка же, не чувствуя моего недовольства, продолжала ластиться так, будто весна для неё только что наступила. — Момо, она живёт в квартале, — с улыбкой ответила хозяйка дома. — Все её подкармливают. Ходит по домам, но нигде не остаётся надолго. Она умная, чувствует добрых людей. — Поглядите! Она уже обожает тебя, Сэнко-чан, — вторила подруге Кагура, наслаждаясь представлением.       Я неловко улыбнулась женщинам, потеряв последнюю надежду на спасение. Всем до жути весело, а это значит, что никто и не подумает прийти мне на помощь в борьбе с наглейшим существом на планете. Задача совладать с палочками стала ещё труднее из-за отдыхающей на моих коленях кошки, которая точно не была бы в восторге, если бы я на свою голову решилась её потревожить. — А в храме есть коты? — маленький Учиха сказал это с набитым ртом, совершенно не заботясь об этикете. — Есть... Лисицы, — я помедлила с ответом. — Частенько захаживают из леса, что неподалёку. Мы оставляем им еду всегда на том же месте. Хотя... Иногда им и этого мало, поэтому они охотятся на карпов. Маи всегда так злится, когда недосчитывается рыб в пруду.       Саске коротко рассмеялся. — Весело у вас!       После молчаливой паузы, мальчик немного застенчиво пододвинулся ближе, будто в поиске хотя бы капли приватности, покосившись на мать и жрицу, которые в этот момент обсуждали что-то будничное, иногда вовлекая в разговор Итачи. Младший Учиха внезапно заговорил тихо и нерешительно, аккуратно подбирая слова: — Сэнко... А если карп поймёт про стены вокруг... — в нерешительности мальчишка заламывал пальцы. — Он станет свободным? Или просто перестанет биться головой?       Все резко замолчали. Женщины, секундой ранее говорившие друг с другом и, казалось бы, не обращавшие внимания на детей, в изумлении повернули головы, цепляясь за меня и Саске голодными до подробностей глазами. Старший брат мальчика тоже наградил нас особым вниманием: Итачи медленно опустил палочки, глядя то на Саске, то на меня. Его пристальный взгляд морозил ничуть не хуже настоящего льда, который сковывал меня оковами древней силы совсем недавно. Он определённо ждал моего ответа. — Саске, что за странные вопросы... — Микото попыталась сгладить обстановку. Однако все присутствующие понимали, что это по силам только мне. — Он научится... — мой голос прозвучал сдавленно, отчего я откашлялась, прежде чем продолжить. — ...Ощущать течение. И тогда он сможет плыть, не ранясь. Это станет... Для него свободой.       Собеседник прищурился, предже чем понимающе кивнуть мне. Однако интерес в его глазах не угас, напротив — разгорелся от осознания чего-то важного. Саске улыбнулся на мой ответ, даря молчаливую благодарность. Его брат же... Просто отвёл взгляд. И, сколько бы я не силилась снова поймать его, попытки вновь перехватить знающие очи старшего отпрыска Микото были обречены на провал. Но я знала, что он запомнил это. Что он понял, что это не просто детская болтовня. Почему я не могу избавиться от чувства, что этот паренёк ещё попьёт моей крови? Какой ему от этого прок? Хочет ли он просто убедиться, что я не причиню вред его брату и семье? Или... Есть кто-то ещё, кому он намерен принести весть о новой воспитаннице Цукигами Кагуры?       Пока я сверлила дыры в силуэте старшего сына Микото, моя еда поспешно остывала, на что мне и указал Саске, без остановки болтающий о своих планах доесть всё побыстрее, чтобы показать мне, как он научился кидать сюрикены. Пусть и с неохотой, но я продолжила приём пищи, несколько раз будто случайно уронив филе унаги аккурат рядом с Момо, чтобы кошка хоть раз побыла полезной и помогла мне выбраться изо стола быстрее.       Вдруг двери раздвинулись, пропуская в комнату высокого мужчину средних лет. Длинные чёрные волосы, доходящие ему до плеч, и тёмные глаза выдавали в нём чистокровного Учиху. Вместе с мужчиной в комнату пожаловала удушающая атмосфера внешнего мира: запах бумаги и пота, напряжение и сдержанная усталость. Весь домашний уют на секунду затрещал, заколебался, как поверхность воды от брошенного булыжника. На моих глазах члены гордого клана преобразились: улыбка Микото-сан стала официальнее, Саске замер с поднесённой ко рту ложкой, а Итачи, среагировавший на вошедшего быстрее остальных, глубоко поклонился, нацепив на лицо безупречную маску почтения, на которой и тени эмоций видно не было. — Фугаку, — матриарх клана подошла к мужчине. — Как прошло заседание? — Отец! — младший сын, в отличие от своего старшего брата, загорелся смесью гордости и лёгкой робости. — Микото, — не обратив внимания на мальчика, мужчина повернулся к жене, на секунду смягчившись. После он мазнул взглядом по остальным присутствующим, словно давая быструю, профессиональную оценку. — Цукигами-сама, — Фугаку кивнул жрице. — Не ждали меня? — Всегда ждём. Присоединяйся.       Мужчина сел во главе стола. Пожалуй, в нём легко было считать отца семейства и лидера клана. Его присутствие удивительным образом меняло всё, как если бы он был гравитационным центром мира этих людей, которых он называет своей семьёй. Быстро переглядевшись с Кагурой, я обратила внимание на то, как все присутствующие слегка развернулись корпусами к Фугаку. Это вновь вернуло меня к мысли о его роли. Определённо... Гравитация его тяжела. — На совете опять поднимали вопрос о передислокации полицейских сил. Бесполезная трата времени, — глава клана потянулся к пиале чая, в то время как вес его высказывания повис в воздухе над остальными.       Саске принялся щебетать отцу что-то о своих успехах в метании сюрикенов, однако я не вслушивалась. Я лишь смотрела на мужчину, гордо воссидавшего во главе стола, и старалась вслушиваться в каждое его слово, вглядываться в каждый жест. Почему-то в этот самый момент я считала необходимым понять, что это за человек. Заслуживает ли он этого благоговения, беззаветного уважения и послушания? Почему его суровое лицо не смягчается, даже когда он смотрит на сыновей? Жесток он или, может, высокомерен? Или просто старается не проявлять лишних эмоций при чужачках? Голос разума вторил о том, что ноша лидера целого клана тяжела и требовотельна, но я с трудом прислушивалась, даже не проникаясь смыслом его ответа младшему сыну. Я просто прислушивалась к ощущением, к голосу сердца, против воли возвращалась мыслями к тому ужасному сну. И всё больше понимала, что этот человек мне не нравится.       Мужчина, видимо, заметевший мой пристальный взгляд, обращённый к нему, задал вопрос старшей жрице. — Ваша воспитанница, Кагура-сама? — Учиха обратился к служительнице храма, глядя на меня. — У неё... Изучающие глаза. Не по годам. — В храме мы учим наблюдать за миром, Фугаку-сама, — улыбаясь, женщина положила руку мне на плечо в покровительном жесте. — А мир сейчас... Интересный. — Занятно. Тебе повезло расти в месте, где ныне концентрируется не только мудрость предков, но и их сила, девочка, — Фугаку говорил спокойно, наставляя. — Не упусти шанс унаследовать её. — Спасибо за ценный совет.       Я лишь поклонилась, вбирая в себя тяжесть вновь зазвеневшей тишины. Тяжёлые мысли, витавшие в уме, делали её ещё невыносимее. Лица присутствующих теперь точно подходили под эпитет "кислые", а кислее всех выглядел глава семьи, так невовремя прервавший хрупкую, как корку льда, идиллию. Даже лежавшая до этого спокойно Момо начала раздражённо мотать хвостом и ворочаться, будто ей неуютно. В голове проскочила мысль: здесь очень не хватает Маи. Уверена, что непосредственность девочки с лёгкостью помогла бы сгладить углы. Но, раз её нет... Надо как-то выкручиваться самой...       Идея, внезапно пришедшая в голову, показалась в моменте спасительной. И я не заставила присутствующих ждать. — Один мудрец, — мои слова, разорвавшие тишину, прозвучали будто бы слишком громко. — Часто говаривал, что истинная сила не в разрушении, — я вновь встретилась взглядом с лидером клана Учиха, рассказывая чудом вспомнившуюся историю. — Однажды... Юная ученица этого мудреца, овладевшая стихией льда, так увлеклась созданием идеального иневого узора для украшения дома своего учителя, что случайно замкнула всё здание в глыбу чистого льда. Пришлось ей неделями отогревать его под насмешки старшего брата. С тех пор, согласившись с мыслями мудреца, она всегда советовала сначала думать, прежде чем шутить с собственной силой.       Кагура, быстро смекнувшая, что рассказанное мной вовсе не миф, а собственное забавное и горькое воспоминание, подавилась напитком, с трудом сдерживая хохот. Микото, перехватившая веселье подруги, коротко рассмеялась, вопрошая женщину, где я нашла такую весёлую сказку среди тонны пыльных свитков. Итачи, до этого момента разглядывающий узоры на тарелках, на мгновение поднял глаза. Не на меня, а куда-то в пространство между мной и Фугаку, будто обдумывая услышанное в своей собственной манере. Потом так же беззвучно опустил ресницы. Саске любопытно смотрел то на мать, то на отца, подбирая правильную реакцию на рассказанное. А Фугаку, оторвав взгляд от весёлой супруги, вновь заговорил со мной: — Поучительная история, не встречал такой. Мыслишь в правильном направлении. Вы хорошо наставляете девочку, Кагура-сама, — мужчина одобрительно кивнул сначала мне, а потом жрице, выражая своё уважение.       Я немного смущённо приняла похвалу сурового отца семейства, нервно погладив до сих пор спящую на моих коленях кошку, чтобы отвлечься. А сидящий рядом со мной младший Учиха легко ткнул меня в плечо, привлекая внимание. Не желая тревожить завязавшийся между Фугаку и Кагурой разговор, мальчик одними губами сказал мне "Круто", ярко улыбнувшись после. Я лишь неловко попыталась повторить его улыбку, поглаживая вновь успокоившуюся Момо.       Всё-таки вышло.

***

      Вечер опустился на Коноху незаметно. Ободок луны выглядел на фоне заката блеклым призраком, незванным гостем. Но, несмотря на это, незримое присутствие небесного тела не осталось незамеченным. Грациальный силуэт девочки, обёрнутый в одежды со струящимися рукавами, был повёрнут в сторону деревьев, что своими лиственными руками пытались скрыть преждевременно взошедшую на небосвод бледную госпожу. Получалось у них посредственно: разве деревья могут достать до небесного трона луны? Девочке даже казалось, что она может услышать недовольный шёпот листвы, подначиваемый ветром, который, впрочем, тоже никогда не сможет коснуться царицы ночи.       Отвлёкшись на зарисовки из жизни природы, кицунэ, ныне скрывающаяся за детским лицом, не сразу заметила, что наставница уже закончила разговор с черноволосой женщиной, которая так радушно приняла их сегодня в своём доме. Её лицо не покидала улыбка, искренняя и тёплая, так похожая на улыбку младшего сына женщины. — Приходите ещё! Мы всегда вам рады, — мягко убедила подругу женщина, держа её за обе руки. — Спасибо, Микото. Будем знать, — жрица с сиреневыми волосами ответила ей тепло, как обычно. Но, увидев изо всех сил бежащую к ним фигуру, она немедленно сменилась в лице. — Маи, где ты пропадала? — строго спросила служительница храма пытающуюся отдышаться. — Простите, Кагура-сан! И Вы, Учиха-сан, тоже простите! — маленькая, только начинающая свой путь жрица запоздало глубоко поклонилась двум женщинам. — Я совсем потеряла счёт времени... Ринко-чан предложила всем поиграть на территории храма, раз уж он совсем неподалёку, и всех остальных детей это так раззадорило, что я уже не могла ничего поделать! Только пойти с ними и следить, чтобы они не подходили к лисицам... Я... — Всё хорошо, Маи-чан, мы понимаем, — темноволосая женщина погладила мельтешащую младшую служительницу по волосам. — Надеюсь, дети уже дома? — Да, Учиха-сан! Никто не пострадал! Только Сакуко-чан расплакалась, когда лиса подошла слишком близко к ней... Но она просто испугалась! А лиса учуяла от неё запах вяленого мяса, которым нас угощала бабушка Сю-чана, вот и всё! — Отлично, — главная жрица лишь кивнула. — Возвращайся в храм побыстрее. Покорми лисиц, чтобы они впредь не донимали прохожих.       Первая воспитанница служительницы приняла задание наставницы, перед этим ещё раз извинившись перед хозяйкой дома и подмигнув девочке, любопытно наблюдавшей за ней. И ушла так же быстро, как и пришла. Блёклая луна провожала её пристальным взглядом, как и маленькая девочка. — Сэнко-чан, — хозяйка дома впервые за долгое время обратилась напрямую к девочке, наклонившись к ней, чтобы приобнять. — Спасибо, что составила нам компанию. Заглядывай почаще. Ты... — женщина на секунду запнулась, подбирая слова. — Хорошо влияешь на Саске. Он редко так... Думает вслух. — Приходи ещё! — выпалил до этого топтавшийся на месте младший сын женщины. До него не долетели слова матери, адресованные девочке, подхватываемые ветром.       Юная воспитанница жрицы с трудом подняла глаза на его сияющее лицо. Внутри зародился вихрь из сложных чувств, не присущих ребёнку, порождённый предчувствием вины. Сжав руки за спиной, она сделала то, чего сама от себя не ожидала — улыбнулась. Не показала мальчику нечёткое отражение его собственного светлого лица, как делала раньше, а подарила лёгкую, настоящую, детскую улыбку. — Хорошо. Приду.       Фраза смутным эхом звучала в голове, заменив собой все мысли, крутившиеся до этого в безумном танце. Преследовала девочку по дороге в храм, успевший стать домом, преследовала в комнате, где она готовилась ко сну, преследовала в саду, куда она пошла в надежде прогнать собственные слова из ума, выбросить эту заевшую пластинку. Сев на скамейку, проросшую мхом, она обратилась лицом к луне. Тёмное ночное небо заменило яркие краски заката, далёкие звёзды мигали, различные по яркости и величине, а неотличимые от них планеты небольшими дисками светились в тумане межзвёздной пыли, составляя компанию одинокой лисице. Нарушить покой осмелилась жрица, вышедшая на улицу с масляной лампой в руках. В темноцветном саду она казалась ещё одной звездой, почему-то спустившейся на землю. Женщина ступала по траве босыми ногами, будто только что очнувшаяся ото сна: в нагадзюбане, с распущенными волосами. Без стеснения она опустилась рядом с девочкой, задув слабый огонёк в лампе и сложив руки в ожидании, пока та заговорит первая. — Я говорила о гранатах. И их соке, — начала девочка твёрдым, хоть и хриплым, голосом. — Рассуждала о необходимости боли для роста... Древняя дура... — хмыкнула она. В этом звуке был яд, направленный не вовне, а в самую глубь собственной памяти, где жила та холодная и всезнающая версия её самой. — Сегодня я видела гранат... Он не был плодом. У него есть имя, которое с гордостью произносит его мать. У него есть руки, которые только учатся держать оружие, складывать печати... И есть сердце, — её тон дрогнул под тяжестью слов, которые приходилось говорить. — Которое не знает, что ему отмерено всего несколько ударов до полной остановки... Какой сок я надеялась познать? — впервые за всё время юная кицунэ повернулась к молчаливой собеседнице. — Вкус его крови на стенах его же дома? Вкус пепла от погребального костра его семьи? — продолжать говорить для неё становилось всё более трудной задачей. Голос срывался на сдавленные всхлипы, отчего жрица даже подумала, что девочка где-то успела сильно пораниться и теперь сдерживает стоны от боли. — Хагоромо просил меня спасти мир. Но что за мир нужно спасти, если для его спасения требуется позволить случиться такому? Что я спасу?..       Взглянув на маленькую лисицу, служительница храма поражённо заметила дорожки солёных слёз, градом скатывающихся с её лица. Впервые женщина видела её такой. Она видела её мифической фигурой, своей незримой госпожой, своим предназначением, безвольным тельцем, слабым ребёнком, упрямой девицей, но обычной, плачущей девочкой — никогда. Сейчас, когда свет луны цинично освещал её, содрагающуюся в рыданиях, женщина поняла, что и более искренной, чем сейчас, она эту девочку тоже не видела. Жрица почувствовала колющее чувство в том месте, где у людей находится сердце. Жалость? Нет, сожаление. Принятие. Верность.       Кагура сгребла Сэнко в объятиях, таких крепких и отчаянных, что у обеих кицунэ перехватило дыхание. Избранная Хагоромо древняя душа в маленьком теле продолжала надрывно рыдать, хватаясь за плечи женщины, что всю жизнь посвятила служению её расплывчатому облику. Старшая жрица поглаживала девочку по голове в надежде успокоить, шептала слова о вере и надежде на то, что всё наладится, вопреки тому, что плач заглушал все эти обещания.       Но, несмотря на стенания воспитанницы, Кагура знала, что с каждой пролитой слезой той становится легче. И не только Сэнко — Кагуре тоже становилось намного легче.       Луна, до этого освещавщая сцену единения двух уставших душ, вдруг незаметно укрылась под покрывалом облаков, будто ей было стыдно следить за чем-то настолько личным, человечным. В наступившей кромешной тьме глубин сада были слышны только прерывистые вздохи успокаивающейся Сэнко и тихое журчание далёкого ручья, которое всегда было здесь. До всех трагедий и после них.