Глава 1: "Бремя нерождённой"

      Первое, что я осознала — тишина в голове. Никакого прежнего буйства мыслей и красок прошлого, лишь чистый холст. Оковы былого больше не сковывали, но и грядущее упорно отказывалось открывать мне свои тайны.       Значит, Мудрец Шести Путей исполнил обещание. Я знаю факты о себе, будто заученный текст: моё имя — Цукигами Сэнко, я была первой лисицей-оборотнем, что явилась в этот мир по воле моего наставника и благодетеля Ооцуцуки Хагоромо, Девятихвостый лис Курама мой извечный спутник и друг, что поддерживает моё существование, а я — его. Много веков назад я подарила миру иллюзии и укротила прекрасную природную трансформацию льда, сделав их подвластными для всех трудолюбивых куноичи и шиноби. Пожертвовав воспоминаниями, я сделала первый весомый шаг в сторону спасения подлунного мира.       Сухие и безжизненные строки.       Какими были мои первые техники? Это не могло быть что-то сложное, не так ли? Наверняка это была пустяковая и неумелая иллюзия, сотворённая ради розыгрыша ещё молодого наставника, которую он нарочно принял за чистую монету, чтобы повеселить маленькую проказницу. Какая судьба постигла первый цветок, который я пыталась вырастить? Может, он случайно завял из-за неправильного ухода, после чего я горько плакала и жаловалась хвостатым зверям? Каким был смех моей верной подруги? Звонким и громким или бархатистым и тихим?       Я пыталась вспомнить это, но беззвучная пустота — единственный ответ, на который я могла уповать.       Второе, что я осознала — гнев. Мои чувства поразила жгучая ненависть. Я ещё не могла почувствовать свою физическую оболочку, но импульс, заставляющий всё моё естество сжиматься от первородной ярости, прочувствовать смогла. Однако внезапно накатившая успокаивающими волнами слабость напомнила, что хрупкое человеческое тело не в силах вместить настолько всепоглощающее чувство.       Третье, что я осознала — своё тело. Плач сякухати — бамбуковой флейты — раздался недалеко от моих ушей и сразу заполнил всё пространство внутри моего сознания, убивая тишину, а затем усмиряя гнев. Тихая ритуальная молитва на забытом языке призывала меня к чему-то.       К пробуждению.       Мои заледенелые веки с трудом поднимаются, в нос лезут запахи благовоний и ладана. Наконец я могу ощутить связь с этим миром... Неотъемлемой частью которого когда-то была. Конечности почти меня не слушаются, кости ощущаются изломанными, а голова — парадоксально тяжёлой. Но нагрузка заметно смягчается в тот момент, когда чьи-то руки подносят к моим высохшим губам блюдечко с отваром. На вкус он отвратительно кислый и вязкий, однако в таких ситуациях привередничать — грех, поэтому я старалась не обращать внимание на жёсткую, прохладную циновку под спиной и на заполняющее желудок неприятным липким ощущением лекартсво. Контраст горячего варева во рту и холодящей позвоночник циновкой странным образом поспособствовал возвращению нормального зрения. Я увидела тёмный деревянный потолок, из которого причудливо извиваясь прорастали корни древнего дерева. В воздухе под ласковым присмотром солнечных лучей танцуют золотые пылинки, которые, однако, неумолимо сдуваются дымом. Приложив усилия, я всё же смогла повернуть голову к источнику дыма: то была чаша с полынью в сильных руках женщины, одетой в ритуальные одежды служительницы храма. Она не выглядела ни старой, ни молодой: скорее зрелой и уставшей, что, впрочем, не умаляло её красоты. Её волосы цвета сирени, уложенные в строгую причёску деревянными шпильками, украшали прядки седых волос, словно звёзды, запутавшиеся в них, оставили свой след. Как только незнакомка увидела, что мои глаза обращены к ней, её лицо сразу же украсила грустная улыбка, полная надежды. — Ты проснулась, дитя слёз Мудреца и сестра гнева Девятихвостого, — голос жрицы был крайне тихим, но звучал в каждом уголке моей головы эхом колокола. — Мы приветствуем нашу грозную прародительницу и агнца, сбившегося с пути. Мы приветствуем смирившую морок и вьюгу, но павшую в сетях любопытства. Мы приветствуем нашу матерь и сестру. Нашу охотницу и добычу. Нашу соратницу и соперницу, — служительница завершила мантру символическим поклоном, опустившись на колени и сложив руки. — Что ты... — моих сил еле хватило на что-то отдалённо членораздельное. — Я настоятельница храма, в котором ты пребываешь. Моё имя Кагура, — на этих словах я заметила то, насколько изнемождённой она выглядит. Эта служительница явно очень долго сторожила меня без сна и отдыха. Неужели в храме не нашлось других жриц, которые могли бы справиться с этим заданием? Или она побоялась доверять это другим? — Ты находишься в главном святилище Воли Спящего Сада, расположенном в Конохагакуре, Деревне Скрытого Листа. — Что за... — я снова кое-как выдавила два звука, напоминающих осмысленную речь. — Воля Спящего Сада — наша вера. Более глубинное её истолкование уходит в Путь Трёх Печатей, что являют тайное знание, — последние два слова странно срезанировали в моей голове, от чего она ещё сильнее наполнилась свинцом. — Большинство исповедающих эту веру — твои далёкие посланницы, кицунэ всех возрастов и рангов. Мы верили, что наша прародительница вернётся в колыбель... Мы ждали. Теперь ты ребёнок, который должен заново научиться ходить. Это тяжёлое бремя, но я, как наследница Воли Спящего Сада и Воли Огня, сделаю всё, чтобы помочь тебе, — её сонные глаза были полны странной смеси благоговения и материнской жалости. — Не понимаю... — я снова предприняла несчастные попытки зашевелиться и встать. — Слова... Чужды. Я не мать... — тяжёлый кашель вырвался из лёгких.       На мои слова женщина только тоскливо улыбнулась, отчего морщинки под её глазами стали более явными. — Об этом позже, а сейчас, — вдруг жрица решительно встала. — Постарайся встать.

***

      Следующие пару часов были омрачены унизительной борьбой моего нового слабого тела. Этот хитрый Старикашка Шести Путей не просто дал мне беззащитное тело, но и скинул моей новой оболочке годков так... Точно не скажу, но много, ведь я теперь снова пятилетняя соплячка! Ну просто потрясающе! А я-то наивно полагала, что это "дитя" от Кагуры — метафора. Закатала губу... — Не волнуйся, у тебя обязательно получится, — если первое время Кагура была очень воодушевлена моими попытками, то спустя три часа от былого восторга не осталось ни следа: прямо сейчас она сидит за котацу, лениво листает какой-то журнал и курит мелко нарезанный табак из кисэру — длинной, богато украшенной курительной трубки. — Почему бы тебе не пойти по своим делам? — не так давно мои голосовые связки пришли в норму, что позволило мне наконец-то нормально говорить. — Оставь со мной какую-нибудь другую жрицу... — О, дело в том, что здесь нет других жриц, — не отрывая глаз от чтива ответила служительница. — Раньше, разумеется, их было больше, но как только я узнала, что ты скоро вернёшься к нам, я тут же распустила всех не-кицунэ, служивших здесь, — женщина непринуждённо продолжила. — Да, прямо сейчас род, что ты начала, переживает не самые лучшие времена... Пять лет назад Девятихвостый лис высвободился и остервенело начал разрушать деревню, — я в потрясении подняла на говорившую глаза. — Лисицы, долгое время скрывавшие свою истинную природу под личиной обычных женщин, тут же встали на сторону своего предка в страхе, что шиноби причинят ему вред. После этого люди начали гонения на лисьих дочерей. Многие были убиты, некоторые сбежали... — горечь зазвенела в словах жрицы. — Остались только я и Маи. Теперь нам приходится скрываться ещё лучше. — Кто эта "Маи"? — Она воспитывалась людьми, однако после обнаружения её способностей, названные родители тут же отдали её в храм, находящийся под вековой защитой духов-лис, — женщина сделала ещё одну затяжку. — Маи совсем крошка по нашим меркам, ей едва исполнилось десять лет, — вдруг на её губах появилась ехидная улыбка. — Но даже так она старше твоей нынешней оболочки. — Очень смешно... — мои щёки залил стыдливый пунцовый румянец. Видимо, всё в этом мире будет напоминать мне об этом позорном низложении... — А тебе самой-то сколько лет? — Сто два года, — я картинно закатила глаза. И ей говорить о моих летах? — Я самая старая из ныне живущих кицунэ.       Эти слова заставили меня нахмуриться. Я чувствую, будто... Что-то не так? — Ты уверена? — мой голос почему-то дрогнул. — Уверена, что нет никого старше? — Да, уверена, — сметливая служительница тут же заметила смену моего настроения. — Ты в норме? — Да, всё в порядке, просто... Не знаю, как объяснить. Чувствую какую-то тоску, — услышав это, женщина ненадолго задумалась. — Насколько я знаю, ты пожертвовала воспоминаниями? — я медленно кивнула. — Хм... Возможно, ты тоскуешь из-за того, что никто из знакомых тебе лисиц не дожил до твоего возвращения? — голову пробила знакомая тупая боль. Что я забыла?.. — Закроем тему, — в моменте я приняла, как мне казалось, единственно верное решение — замолчать. Впрочем, моя собеседница, несмотря на молчаливое согласие не продолжать диалог, ещё долгих пять минут смотрела на меня, пока в трубке не закончился кидзами. — Чёрт... — женщина выругалась, после чего пошла за новой порцией табака.       Следующий час я посвятила ходьбе на своих новых ногах. Как же я рада, что никто не застал меня за этим позором! Кагуру, видимо, давно перестало это забавлять, поэтому она дала мне время на то, чтобы в одиночестве привыкнуть к оболочке. Шаги приносили острую боль, как если бы я ходила по иголкам, но мысли о моей миссии заставляли каждый раз терпеливо переносить мучения. Шатаясь и падая, я раз за разом глубоко дышала через нос, тренируя таким образом мышцы гортани. Несколько раз, когда я снова чувствовала, как в глазах темнеет, мне приходилось опять пить премерзкую жижу, которой меня поила Кагура, чтобы вернуть силы. Только вот с каждой новой порцией глотать невыносимо отвратительный отвар становилось всё труднее. Настолько, что резкие рвотные позывы не заставили себя ждать в тот момент, когда я в очередной раз приложилась губами к миске. Благо, предусмотрительная жрица поставила неподалёку с котацу деревянный таз, куда меня и стошнило. Омерзительное и жалкое зрелище... Опять же: как я рада, что меня никто не видел.       Кислый запах содержимого желудка не позволил мне дальше заниматься тренировками мышщ горла из-за страха, что меня снова позорно вывернет наизнанку. Тогда я снова продолжила ходить, превозмогая острую боль в ногах и пустом желудке, что назойливо мучила меня всё больше и изощрённее. В какой-то момент истощённая оболочка пресекла мои попытки угробить это тело — я упала в обморок. При этом больно ударившись головой. Блеск! Теперь про нормальную координацию можно забыть. Реанимация, принимай меня в свои объятия, я бегу!

***

      Несмотря на сильное гудение в висках, это пробуждение было гораздо приятнее предыдущих: я могла самостоятельно подняться с футона, голова не ощущалась, словно наковальня, а отвар, которым меня поила Кагура, был больше похож на куриный бульон, чем на вязкое лекарство. Прошла целая неделя с момента моего первого пробуждения. — Совсем скоро ты окрепнешь для полноценной пищи, — успокаивающе заворковала жрица. — Очень надеюсь. Хочу съесть целую курицу, — увидев, как жадно заблестели мои глаза, Кагура не удержалась от смешка. — Маи рассказала, что тут поблизости есть, эм... — я на секунду задумалась, прокручивая в сознании всё, что мне сказала эта разговорчивая девочка за все эти дни. — Ресторан, где подают хороший рамен? Ичираку, кажется, — женщина кивнула в подтверждение моих слов. — Там подают удон? Желательно, чтобы с тофу, — неожиданно жрица тихо засмеялась, что вызвало мой вопросительный взгляд. — Кхм, не пойми неправильно... — она заправила прядь волос за ухо. — Дело в том, что несколько лет назад я пришла к хозяину ресторана с точно такой же просьбой. А недавно, когда я водила туда Маи впервые, она попросила у него то же самое, — служительница снова захихикала. — Полагаю, эта привычка досталась нам от тебя? — Хм, не знаю. Может, просто совпало? — хитрые обсидиановые глаза Кагуры намекали мне на то, что она не верит в такие совпадения. — В любом случае, как я поняла, удон там подают. — Ещё бы.       Несколько мгновений мы провели в спокойной тишине, какая и положена для мирной середины дня. Палящее солнце находилось на пике своего величия, и даже облака — вечные слуги светила, застенчиво прикрывающие его, защищая людей от беспощадных лучей, — были не в силах укрыть мир от послеполуденного жара. Продлилась идиллия недолго: сёдзи громко хлопнули, оповещая меня и жрицу о прибытии Маи.       Ямабуки Маи, которая после присоединения к храму взяла клановую фамилию кицунэ Цукигами, — очень интересная девочка. Она обладает крайне занимательной способностью: Маи не просто чувствует эмоции других людей, она напрямую способна поглощать их. Нередко я и Кагура были свидетельницами того, как после учебного дня в Академии ниндзя она рыдает по дороге домой от переизбытка чужой грусти и тоски, или срывается на оскорбления в приступе чужой злости. Из-за своего юного возраста ей не удаётся контролировать это, но старшая жрица полна решимости научить Маи справляться с чувствами других людей. Но и она сама с азартом рвётся изучать тайны лисьего народа, от которого была долгое время оторвана. Раньше Кагура часто заставала её за изучением древних свитков о природе кицунэ, а теперь, когда рядом с ней живёт та, с кого всё это началось, юная Цукигами не в силах прожить и минуты без расспросов о моём прошлом и просьб показать ей мои хвосты. — Здравствуйте, Кагура-сан! Сэнко-сан проснулась? — медово-рыжая голова Маи любопытно показалась через раздвижные двери. — Тебе пора начать называть меня просто по имени, — я медленно поднялась с футона, опираясь на трость. — Знаешь же, что я против таких церемоний. — Ой, точно! Прости... — она начала неловко трепать свои волосы, которые, как и всегда, были собраны в небрежный хвост. — Я тут пока шла встретила Микото-сан с её сыном, она интересовалась, всё ли хорошо с наставницей. Всё-таки Вы давно не выходили из храма, она волнуется, — Маи поспешно принялась раскладывать лекарства и травы, которые купила по заказу Кагуры, параллельно болтая без умолку. — Я надеюсь, что ты ничего ей не... — Я сказала, что всё с Вами в порядке! И что Вы просто заботитесь о девочке, которая с недавних пор живёт у нас! Микото-сан так удивилась и обрадовалась! Ещё больше захотела увидеться с Вами и новой воспитанницей.       Девочка закончила рутинное дело и села рядом со мной, широко улыбаясь своей наставнице в ожидании похвалы за находчивость. Однако молчание Кагуры и её прищуренные глаза в ответ на рассказ было красочнее любых слов: встретившись с ледяным взглядом старшей Цукигами, улыбка Маи постепенно угасла. — Поправь меня, если я ошибаюсь... — сказала женщина медленно, с укоризной. — Ты рассказала Учихе Микото о нашей гостье? — Маи тяжело взглотнула. — Ну... Ничего не ответить было бы невежливо... — девочка начала заламывать руки. — Ясно, — жрица устало протёрла глаза. — А кто, собственно, такие эти Учихи? — мой голос ещё слаб, но любопытство в нём совершенно искренно.       Вопрос повисает в воздухе. Маи, ещё секунду назад виновато хмурящаяся, немедленно оживляется в стремлении загладить свою оплошность. — Ой, это клан, который считается сильнейшим в деревне! У них ещё есть куча техник и такие классные глаза! Они... — Маи. Помолчи, — слова Кагуры падают, как капли холодной воды, отчего девочка замирает с открытым ртом. Жрица повернула голову ко мне. — Почему тебе интересно? — Не знаю, ты забавно выделила эту фамилию, — я неопределённо пожала плечами. — И, наверное... Звучит как-то знакомо. Отзывается, словно эхо. Никак не пойму, — мои внезапно вылетевшие, словно импульс, слова заставили служительницу храма нахмурить тонкие брови. — Маи, ты устала после учёбы. Пойди на кухню, поешь, — девочка быстро поняла намёк наставницы. Она неохотно, но всё же послушно выполнила наказ.       Какое-то время мы молча сидели, пока смягчившийся голос Кагуры не начал пояснения: — Клан Учиха почитается за свой вклад в создание деревни Конохагакуре, за своё природное боевое мастерство и... За свои необычные глаза, которые выборочно проявляются у некоторых членов клана. Доудзюцу носит название "Шаринган", — пока женщина рассказывала, я тихо впитывала информацию. — Наш храм находится с ними в сотрудничестве, мы глубоко уважаем и поддерживаем друг друга. К тому же, можно сказать, что мы находимся в непосредственном соседстве. Это вся официальная информация, которую тебе положено знать, — она сделала мелкую паузу. — Однако... Учихи проницательны. Учихи решительны. Учихи опасны. Несмотря на наши доверительные отношения, мы всё ещё независящие друг от друга кланы. Учихи не смогут доверить нам информацию, которая поставит их в уязвимое положение, а Цукигами не раскроют им свои главные секреты, — жрица не просто говорит, а предостерегает. Я это чувствую. — Будь осторожна и осмотрительна с ними в несколько раз больше, чем с другими. Как и с остальными кланами, впрочем. — Но... Ты же говорила, что в Конохе безопасно? — с сомнением проронила я. Кагура лишь одарила меня тоскливой улыбкой. В её глазах не было утешения или лжи, лишь безжалостная истина. — Боюсь, тебе нигде не безопасно, Сэнко-но Маю. Вновь мы окунулись в безмолвие. Кагура глядела на меня, ища в моих детских глазах нерешительность. Я же старалась их спрятать, чтобы она не нашла то, что так искала.

***

      Спустя два дня, когда моё тельце достаточно окрепло для нормальной пищи, Кагура решилась вывести меня наружу, чтобы я увидела что-то помимо древних стен храма. В груди покалывало от предвкушения: мне по-детски нетерпелось увидеть деревню, в которой пройдёт бо́льшая часть моего пути. Люди, места, запахи... Я так хочу всё это почувствовать. Возможно, это придаст мне сил для борьбы со слабой физической формой?       С самого утра Маи, которая вызвалась меня подготовить для выхода в свет, порхала рядом со мной словно светлячок. Девочка помогла мне омыться, высушила волосы и немного раскрасила косметикой лицо, чтобы я не выглядела слишком нездоровой. Спустя время, она наконец торжественно объявила, что я готова, предварительно протянув зеркальце. И... Я выглядела... Странно.       Кожа была настолько бледной, что через неё просвечивались голубоватые прожилки вен. Впрочем, лицо своими чертами осталось прежним: именно так я и выглядела много лет назад, когда только начала обучение у Мудреца. Но не было детской припухлости, что делало меня ещё более инородной на фоне обычных детей. Традиционное одеяние цвета гребня волны с множеством слоёв старательно прикрывало это, хоть и не слишком успешно, ведь я всё равно походила на тень, нежели на человека. Волосы снежно-голубого цвета потускнели и распушились, а каждый взмах расчёской срывал с моей головы выпавшие пряди. Маи, конечно, настаивала на сложной причёске, но я отказалась. Мытьё и сушка отняли все силы, а манипуляции со шпильками превратились бы в пытку.       Единственное, что выделялось на фоне облика, больше похожего на оживший труп, — мои глаза. Тёплого фиолетового цвета, который к центру радужки переливался в нежный персиковый, а у самых зрачков тлел крошечным угольком оранжевого... Помню, впервые увидев их в зеркале, я не могла оторваться добрых полчаса. Настолько я была поражена их сиянием. Хагоромо Ооцуцуки рассказывал, что раньше они были серыми. Но в тот момент, когда он пробуждал меня, по небосводу растёкся столь прекрасный закат, что он не удержался от соблазна запечатлеть его в радужке моих очей, чтобы поделиться красотой природного явления со всеми. Хах... Не знаю, возможно, это просто красивая байка, но с тех пор закат стал моим любимым временем дня.       Кагура осталась вполне довольна тем, что со мной сотворила Маи, поэтому совсем скоро мы своей разношёрстной компашкой отправились на вечернюю прогулку. — Смотри, Сэнко, смотри! — девочка ухватилась за моё тонкое запястье и потянула куда-то в сторону. — Это река Нака! Красивая, да? Вода там всегда кристально чистая и вкусная. О, а там — район клана Учиха! Там рядом есть магазин "Учиха Сенбей", где продают лучшие в деревне рисовые крекеры! Мы пойдём туда, Кагура-сан? — Боюсь, в другой раз, — главная жрица снова меланхолично курила трубку. — Думаю, мы пройдёмся до главных ворот, откуда последуем к Скале Хокаге. — Ты уверена, что я выдержу? — я вопросительно посмотрела на Кагуру. — Мои ноги всё ещё слабы. — Ты всё выдержишь. Просто представь, что это тренировка, — женщина весело подмигнула мне. — Ха... Точно... — мой настрой, впрочем, это не улучшило.       В момент, когда мы вышли в более людное место, меня ослепила обыденность. Простая и беспощадная. Я снова увидела кричащих детей, бегающих друг за другом, в попытке имитировать взрослых ниндзя, громких торговцев пряностями, пытающихся привлечь людей к своему товару, и прогуливающих занятия школьников. Кто-то исполняет музыку, кто-то ругает сервировщика, пролившего на знатную даму стакан с рисовой водкой, кто-то смеётся в ответ на сальную шутку друга... А я задаю себе всё больше вопросов: является ли эта обыденность для меня, отдавшей свою память во имя людей, оскорблением?       Ради этого я отказалась от себя? Ради их сиюминутных радостей и мелких обид?       На осознание о том, что я не знаю ответа на этот вопрос, я лишь поджимаю губы. И чувствую, как воодушевление от прогулки медленно погасло.

***

      Сумерки медленно опускались на деревню, подготавливая почву для прихода господства своей неизменной хозяйки-ночи. Фонари юрко перебрасывались светом между собой, освещая все улочки деревни. В свете луны люди продолжали торговаться, ругаться и веселиться, не обращая никакого внимания на надвигающуюся темень.       Урчащий живот Маи напомнил Кагуре о мирской необходимости набивать свой живот явствами, поэтому мы поспешно двинулись в сторону того самого "Рамена Ичираку", о котором все так хорошо отзываются.       В совсем небольшом ресторане, больше похожим на забегаловку, почти не было людей, за исключением светловолосого мальчика, который, судя по всему, был моим ровесником (как же это странно звучит...). Плечи мальчишки были опущены, пока он медленно, почти что механически, ковырял палочками в миске. Я принялась с любопытством осматривать заведение, в надежде на что-то более интересное, однако больше ничего примечательного не приметила.       Вдруг, услышав шорох занавесок, мальчик вздрогнул и обернулся. Будто рефлекторно на его лице появилась широкая, но неестественная улыбка. — Привет, Маи! Здравствуйте, Кагура-сан! — звонкий голос сверстника прогремел на всё заведение. Старшая жрица тепло улыбнулась ему, а Маи помахала рукой в знак приветствия. — А тебя я не знаю, — неожиданно он обратился ко мне. — Эй, старина Теучи! Тут новые клиенты! — Мы ненадолго, — женщина кивнула хозяину ресторана в знак уважения.       Пока владелец занимался приготовлением нашего заказа, я рассматривала странного мальчика. С ним было что-то... Не так. Я пыталась уловить малейшие знаки, которые бы доказали, что я права, но он всё ещё выглядел обычным... Несмотря на особое чувство, которое плескалось где-то внутри меня, когда я на него смотрела.       По всей видимости, я слишком долго откровенно пялилась на него, отчего он начал нервничать. Поёрзав на стуле, он вдруг начал говорить, чтобы заполнить давящую тишину. — Тебе рамен? Здесь он самый лучший в мире! Чувствуешь, как вкусно пахнет? — Чувствую только запах пережаренной свинины и пересоленого бульона. Что в этом вкусного?       Кажется, я сказала что-то не то по их меркам. Иначе я не могу истолковать их в миг вытянувшиеся лицам. — Что!? — как только его голос изумлённо поднялся на несколько тонов выше, я немедленно пожалела о своих словах. — Да ты просто не пробовала!       В моменте меня пробивает ощущением чего-то знакомого. Всё-таки... С ним что-то не так. — Хм... Да, ты прав, нужно сначала попробовать, — кивнув мальчику, я начинаю стучать пальцами по столешнице. В попытках прочувствовать это глубинное ощущение, медленно прикрываю глаза и концентрируюсь. Циркулирующая по венам кровь будто закипает, а сознание самовольно рисует отдалённо знакомые образы.       Должно быть что-то, за что я могу ухватиться сейчас... Намёк, подсказка...       Внезапно я чувствую, будто волна концентрированной жизненной энергии охватывает меня с ног до головы... Спасительный прилив сил, будто плот для утопающего или воздух для задыхающегося. Словно первый вдох, спустя вечность под водой. Звенящая тишина сменилась эхом гула земли, который начал нашёптывать мне слова, что я не могла разобрать. Открыв глаза, я почувствовала, будто впервые вижу свет таким, каким его задумали высшие силы. Мир был абсолютно иным: я узрела сияющие нити, пронизывающие всё вокруг, как первые лучи рассвета на мёртвой планете. Мои чувства и эмоции замельтешили из крайности в крайность: меня бросило в бушующую ненависть, что сменилась пылающей любовью. Деревню могли поглотить полумесяцы серебряных дюн, всех людей могли похоронить пески, или повсюду могли распластаться мириады вечнозелёных садов, подобных райским... Но я бы не почувствовала разницы между проклятием и благословением. Ведь теперь во мне есть место иному. Такое родное ощущение, которое я с годами забыла... То, чего была лишена много веков...       Озарение похоже на тысячу мелких игл, что приятно щекочут мою кожу. Сомнений нет. Это великий дар Хагоромо. Это чакра. — А как тебя зовут? — миг катарсиса прервал мальчик, который с вопросом уставился на меня. — Я Наруто! Узумаки Наруто! — мальчишка неловко умолк в попытке сообразить, что ещё сказать о себе. — Я... Я самый большой хулиган в Конохе! Все меня знают! — он говорит это с вызовом, видимо, ожидая от меня что-то. Я же, ещё не отошедшая от полубожественного откровения, не могу выдавить и слова. — Хи-хи, это правда, — Маи весело подхватывает его своеобразную игру. — Зачем ты это говоришь? — слова вырываются прежде, чем я успеваю их осмыслить. — Ты же сейчас не хулиганил, — разве что подпортил моё единение с природой. — Просто сидел и был... Грустным.       Светловолосый замер с приоткрытым ртом. Его улыбка начала медленно таять, словно льдинка, оставленная наедине с солнцем. Голос мальчишки сорвался на шёпот: — Я... Не грустный... — Твоё одиночество почему-то громче твоего собственного голоса. Почему?       Вопрос, заданный, как мне казалось, с поистине детской прямотой, оказывается слишком тяжёлым для этого ребёнка. Он снова застывает, как дичь перед хищником, и смотрит на меня обезоруживающе чистыми голубыми глазами. Настолько чистыми, что на секунду мне почудилось, будто я вижу в них своё собственное отражение. Однако через секунду они начинают наполняться кристаллинами слёз. Которых он, кажется, очень стыдится. Молодчина, Сэнко, довела ребёнка до слёз! Героиня!       Секунда — и мальчишка вскакивает, чуть ли не опрокидывая табурет. — Я... Я должен идти!       Он убегает, оставив недоеденную тарелку. — Порой правда бывает слишком тяжёлой ношей, — Кагура говорит строго, хоть и без упрёка. — Но разве носить всё это в одиночку не ещё тяжелее? — я хмурюсь, не желая признавать собственную неправоту. В этот момент хозяин раменной подносит нам блюда: два удона с тофу моим спутницам, а мне... Рамен с тушёной свининой на бульоне мисо. Какая неожиданность.       Без удовольствия зачерпываю ложкой суп-лапшу в ожидании пересоленного месива. Однако... Оказываюсь приятно удивлена. — А он был прав, — в глазах Маи и Кагуры виден немой вопрос на мою фразу. Я лишь усмехаюсь про себя. — Действительно вкусно.       Сопровождающие меня кицунэ обменялись взглядами, лишь им одним понятными, пока старик Теучи ворчал что-то про "странного ребёнка".

***

      Вернувшись в храм, я вновь осталась наедине с собой. Как только я сообщила Кагуре о том, что впервые с момента пробуждения почувствовала чакру, она тут же, почти что спотыкаясь, побежала искать ключи от тайной библиотеки, в которой расположены все особо значимые свитки. Как будто спустя много лет вспомнила, что её главная и основная задача — сохранение этой самой библиотеки. Я начала немедленно взахлёб изучать принесённые ею рукописи, не обращая внимания на потребности тела во сне и отдыхе. До ночи я пыталась переосмыслить написанное, а после села медитировать. Но не в качестве тренировки, а скорее осмысления. Выжимать из себя мощные техники сейчас (да и в ближайшие лет десять, чего уж греха таить) — откровенный бред. Мне бы для начала воспроизвести то самое ощущение сияющих нитей и игл, ёрзающих под кожей.       Не знаю, как долго я просидела на холодном полу комнаты, но это явно было не зря: я вдруг начала ощущать покалывание на кончиках пальцев. Ну, что ж, это один из этапов знакомства с собой заново.       Чем сильнее я погружалась в своё сознание, тем громче становились мысли о моей миссии. Люди ведь... Кричат, лгут, плачут... Их век так короток, что они осознают, что начинают жить только тогда, когда чувствуют дыхание смерти у своего затылка. Но их уникальная способность создавать нечто простое и совершенное одновременно... Их умение восставать из пепла раз за разом, с гордостью переживать неудачи... Словно родник, не перестающий течь даже из-под тяжёлого камня. Неужели это именно то, что я должна сохранить? В этом весь мой долг?       Скорее всего, да... Мир не нуждается в моём искуплении. Им нужна та, кто видит невидимое их человеческому взору. Нет смысла нести их бремя за них, если они справляются с этим сами. Иногда достаточно напомнить им об их собственной силе.       Я усмехнулась про себя. Всё ведь всегда было таким простым, да? Бессмертие заставляет существ думать о вещах гораздо сложнее, чем оно есть на самом деле... Например, этот мальчик... Секунду.       Он ведь сказал мне своё имя. А я не обратила внимания. Ещё и имя какое-то... Ну, забавное. Отличающееся. Будто он не статист, а какой-нибудь главный герой пьесы. Стоп! Главный герой! У этого мира же есть свой главный герой!       Быстро вскакиваю с места, движимая слепым импульсом. Несколько свитков, которые я оставила раскрытыми на полу, строят мне препятствия, из-за чего я вынуждена аккуратнее бродить по комнате кругами в бесполезных попытках достать из головы имя мальчишки. В отчаянии начинаю лихорадочно стучать пальцами по вискам.       Так, он любит рамен! И вроде даже в том мире автор признавался, что он назван в честь ингредиента. Какие ингредиенты есть в этом чёртовом супе? — Паста мисо... Широ и ака... Нет, это не звучит как имя! — моё бормотание походило на мантру одержимого сановника. — Свинина тясю... Мэмма... Яйца адзицуке тамаго... Не то, не то! — от истерики меня удерживала только мнимая надежда на то, что я в теории могу угадать. — Рыбные палочки камабоко? Нет же...       Со звуком, похожим на вопль умирающей козы, я повалилась на футон. Это невозможно! Рыбные палочки камабоко — мой последний приемлемый вариант! Остальное больше походит на нецензурщину, нежели на имена!       На секунду в мою голову снизошло озарение. Есть же другое название этих палочек! Начинается, кажется, на слог "на"... "Натома"? "Намаки"? "Натомаки"..? Может, "нарутомаки"?       Я ещё раз произнесла последний вариант, будто пробуя на вкус: — На-ру-то-ма-ки... На-ру-то... Стоп! — А-а! — я встала с футона так резко, что на мгновение потемнело в глазах. — Наруто! Узумаки Наруто!       Вот же блядство.

***

      Тёмная, маленькая комната, погребённая в беспорядке. Только-только прорастающие благоухающие цветы, каждый день поливаемые заботливой рукой. Недопитый стакан с молоком на столе, лапша быстрого приготовления цвета мёда. И молчаливая луна-свидетельница.       Живущий здесь действительно неряшлив, однако незамыленный глаз сведущего человека, может, и не с первой попытки, но разгадает истинную причину такого бардака.       Отсутствие вещей на высоких полках, ведь ребёнок не сможет самостоятельно дотянуться до вещей, стоящих там. Написанные на горшках имена растений, присвоенные им, чтобы притупить отсутствие друзей. Холодильник, в котором никогда не было еды, приготовленной для него. Мокрая от слёз подушка. И молчаливая луна-свидетельница, которая, сколько бы не меняла свой облик, ни разу не заставала этого мальчика счастливым.       Прямо сейчас она снова вынуждена наблюдать за тем, как он плачет. Но сообразительные слуги-облака нашептали ей: "На этот раз всё не так просто". Поэтому стыдливая спутница солнца решилась выйти из их тени, чтобы самой любопытно заглянуть в окно светловолосого мальчика и обласкать его своим серебряным светом.       Наруто Узумаки заливается тихими, подавленными слезами. На дворе глубокая ночь и вся деревня давно спит спокойным сном, но он не может позволить себе проронить ни единого звука. Всё это от стыда. Девочка его возраста, чьего имени он даже не знает, вытянула тайное одиночество Узумаки наружу. Он почему-то уверен, что она сделала это не со зла, но что это меняет? Наруто ведь всё равно больно. Причём очень, очень больно.       Внезапно он слышит, будто в углу комнатки кто-то копошится. Его взъерошенная голова отлипает от подушки и пугливо осматривает жилище, вот только свет луны-благодетельницы значительно тусклее улыбки яркого солнца. Мальчик приподнялся с кровати с намерением оглядеть комнату пристальнее, однако в этом уже нет нужды — ночная гостья выходит к нему сама.       Это маленькая, призрачно-белая лиса. Она выглядит так диковинно, что у светловолосого мальчика в изумлении вытягивается лицо. Он слишком зачарован необычной полуночной посетительницей, чтобы пошевелиться. Подсознательно Узумаки боится, что она окажется всего лишь иллюзорной игрой лунного света, однако лиса выглядит слишком реальной, несмотря на свой загадочный, эфемерный окрас.       Она не подходит близко. Она ложится поодаль от кровати, свернувшись, и смотрит на мальчика бездонными глазами. Просто смотрит. Во взгляде он не видит ни осуждения, ни жалости, только всецелую причастность к этому самому мигу. Наруто затихает, его рыдания тоже. Равновесие магического момента кажется слишком хрупким, чтобы посметь его нарушить. К тому же, в его душе поселяется доселе незнакомое, чужое чувство. Оно тихо твердит: "Ты не один. Кто-то видит. Кто-то пришёл к тебе. Кто-то откликнулся". Тепло разливается по телу Узумаки успокаивающей лавиной, и он не против быть ею погребённым. Он не боится того, что лисица может быть злым духом из сказок или вражеским мороком, насланным на него шиноби из соседней деревни. Наруто очень боится, что он никогда не познает это чувство снова.       На утро лисы уже нет, из-за чего Наруто чувствует неприятную горечь, которая пылью оседает у него в груди. Однако... Во время утренней рутины он замечает выпавший белый волосок. И тёплое чувство вновь греет его душу.       Всё-таки это был не сон.