Глава 13. Человек по имени...

      24 апреля, 79 год       Удары разносились по большому полигону и звучали в послеобеденной тишине. Раз за разом — столкнуться и отпрянуть; глубокое дыхание переходило в хрип, глаза напряжённо следили за каждым движением оппонента.       Учиха стоял на другом конце полигона и смотрел — отстранённо, инертно, пусто. Второй день наши спарринги проходили при свете дня, а не в вечернее время. Я не понимала причины его поведения, но знала одно: ему не стало лучше.       Чёткие, размеренные вдохи прерывались секундой замирания, затем юношеская грудная клетка плавно опускалась. И снова — в том же ритме. Саске был пассивен и ужасно безмолвен. Казалось бы, что могло быть хуже его нахождения в подчинении Орочимару? Но после нашей недавней ссоры он почти замер — как будто исчезла последняя искра.       Мне, наверное, не должно было быть до этого дела. Учиха, без сомнения, мог заниматься чем хотел и как хотел и позволять себе любые выражения, которые ему нравились. Но эти незаметные постороннему глазу изменения не выглядели… позитивными. Он становился менее живым. Причина оставалась неясной, но было очевидно: он погружался во что-то тёмное и разрушительное.       Все мои попытки поговорить казались безуспешными, и меня начала всё больше напрягать аморфность, которая Саске не оправдывала: за свою насыщенную жизнь у него было множество шансов переосмыслить свое отношение к людям и к миру. Он снимал с себя ответственность, напоминая неразумного ребёнка.       — Твоё лицо меня раздражает, — бросила я, чувствуя, как по мышцам разливается адреналин от пробуждения внутреннего зверя: игривого хищника и вместе с тем — парящей высоко над горными хребтами птицы свободы.       Саске, как и ожидалось, мою провокацию проигнорировал.       Мы сошлись в бою. Воздух вокруг вибрировал от напряжения, и в следующий миг Учиха исчез из поля зрения. Едва уловимый свист — словно взмах крыла — пронёсся у самого уха, и холодок пробежал по спине. Вдруг я ощутила его присутствие — близкое, неотвратимое, как надвигающийся шторм. Он был за моей спиной прежде, чем я успела моргнуть. Я укрепила затылок чакрой, но удар пришёлся в бок, вышибая меня в воздух. Без техник было сложнее. Но в спарринге мы от них избавились.       Перед глазами пронеслось чистое синее небо.       Не дожидаясь появления Учихи рядом, я изменила траекторию полёта в воздухе. Но Саске тут же оказался близко; его кукольное лицо оставалось безмятежным — идеальная маска, скрывающая всё, что происходит внутри.       Я атаковала — и он уклонился с молниеносной грацией, словно тень, оставляя за собой лишь еле слышный звук. Свистела цепочка взаимного обмена ударами. Мои удары шли в основном от ног — сильных, выносливых. Короткие шорты не сковывали движений, позволяя выполнять любые манёвры.       Саске был сильнее многих джонинов Листа. Чистоте его тайдзюцу и унаследованным способностям бесклановый мог только позавидовать. Быстро, чисто, без траты на лишние движения. Его глаза служили преимуществом. Несправедливо, но таков мир шиноби. Я не поддерживала россказни о гениях — очень уж они фальшивы, — как и переубеждала когда-то слишком зациклившегося на своей бездарности и ущербности Ли. Однако иногда генетика побеждала.       — Где эмоции? — спросила я, видя, как он уклоняется от очередного удара.       Он по-прежнему молчал. Более того — подло воспользовался моим отвлечением и атаковал в открытое место, будто и не слышал, не понимал моих слов.       Удар в правую лодыжку выбил меня из равновесия. Я схватила в падении свободную ткань его развевающейся на воздухе одежды, таща следом к земле. Он поддался. Я скрутила его руки — и Саске полетел так восхваляемым куноичи личиком в землю. Он напрягся от боли. Мне приходилось удерживать Саске, прибив к земле, подавляя резкие попытки вырваться.       Мной двигала отнюдь не месть — хотя я бы не рассказала ему о своих намерениях. Благодарность мне была не нужна. Я ждала, когда его напускное спокойствие наконец отступит перед властью эмоций. Ярости — самой чистой и жгучей. Ни одна из моих провокаций ранее не сработала, а значит, пришло время воспользоваться его лелеемой гордостью. Это было низко, я знаю. Я сама бы не хотела оказаться на его месте. Но это единственный вариант, который виделся мне сейчас.       Но он терпел.       Вырваться из хватки без применения техник ему не удавалось.       Я ощущала, как напрягается его тело подо мной, как он пытается освободиться, как его волосы скользят под моей ладонью. Глаза сосредоточенно высматривали его следующие действия: наивно было бы считать, что его ярость ко мне смягчится. Учиха, похоже, отлично умеет задерживать воздух в лёгких: пока не задохнулся.       Когда же ты сорвёшься, Саске?       Рывок — и меня отбросило в кроны деревьев. Удар пришёлся в солнечное сплетение, но защита чакры смягчила его.       Когда-то говорили, Учиху злить не стоит? Что ж, я добивалась противоположного.       Он возник позади в ту же секунду, как я приземлилась в шелестящие верхушки деревьев. Уворачиваясь от удара, я вдруг увидела в глазах напротив черный рисунок трёх томоэ.       Саске бил быстрее, чем раньше: на такой безумной скорости я могла лишь уклоняться и выжидать время для ответного хода.       Многочисленные спарринги позволили оценить мой уровень по сравнению с его. Я уступала. В физических возможностях, в чистом тайдзюцу. В техниках разница ещё не была заметна — она не была испытана. Итачи установил это правило во избежание серьёзных травм. А Саске сейчас… его нарушил.       Я отступала, но Саске не давал мне передышки. Не давал даже времени сосредоточиться на так нужную мне технику, состряпать хоть какую бы то ни было защиту. Я хмыкнула сквозь разбитые губы — скорость всегда была его огромным преимуществом.       Его удары с каждым разом попадали всё чаще. Я начала уступать, выбиваться из темпа — банально допускать все те лишние движения, что отнимали секунды времени. Тело сдавало. Во рту всё чаще раздавался вкус крови.       Но Саске... Саске не видел этого. Он не останавливался.       И мне, где-то на краю сознания, пришлось мириться с последствиями собственных действий. Я добивалась этого. И я не выдерживала ударов.       Когда я отлетела, у меня появилось время уйти в защиту. Буря всё не утихала. Учиха действительно пока не пришёл в себя. Удар за ударом будоражили каменную броню, оцепившую тело коконом.       Несмотря на всю боль, я не видела смысла обвинять его — а потому не копила злость в сердце. Это были последствия, повлечённые моими действиями. И Саске, столь опасно тихий, а теперь предсказуемо агрессивный… Я осознавала, что это был результат его глухоты к собственным эмоциям. Сейчас порыв бил, словно вновь прорубленный источник. А я была отвратительно слаба — хотя и тренировалась, выжимала последнее — а потому закусила губы и терпела.       Я должна была мириться с последствиями собственных действий, если хотела добиться от Саске правды.       — Кха-а, кха-а… — из горла вырвались тяжёлые хрипы.       Битва замедлялась. И вдруг наступило затишье. Я подняла взгляд. Передо мной появилось его лицо — грязное после моей атаки, исцарапанное, но живое. В глазах бушевали эмоции.       Я тяжело дышала, стараясь восстановиться. Лезвие у горла холодило кожу.       А сам Саске, будто бы почти не запыхавшийся, смотрел на меня.       — Ты знаешь, что я могу убить тебя? — в его тихом голосе читался вызов. Но горячее дыхание, вырвавшееся из его рта, мазнуло по коже.       Этот бой — это насилие, которого не поймёт ни один человек, не участвующий в нём, — дал мне понимание того, чего я раньше не замечала. Смешно, Учиха за эту молчаливую битву был очень разговорчив.       Теперь я была в силах понять причину его прошлых действий — как и особую настойчивость во взгляде напротив.       За его полными враждебности словами всё это время стоял страх. Саске, как мне открылось, боялся самого себя. В этом крылась причина его странного поведения и отстранённости от окружения. Этими фальшивыми запугиваниями он добивался лишь одного: ответной реакции. Что я отпряну. Что я уйду.       Но я смотрела в подрагивающие чёрные зрачки напротив. В непроглядной тьме их я видела свое отражение, — но там же встречала целый океан противоречий, открывшийся внутри Саске. В этих настолько же требовательных, насколько и усталых глазах за сомнениями, за уверенностью в том, что я сделаю именно то, чего он ожидал, мне чудился нервный огонёк, мерцающий в их тьме. Слабый, почти затухший. Но всё же пылающий. И он скрывался там. А спрятал его сам Саске.       Этот огонь — это… надежда. Надежда, что я всё же не отпряну. И дело было отнюдь не во мне.       Саске оказался гораздо слабее, чем показывал окружающим. В моём поведении он хотел найти решение. Хотя ответ крылся отнюдь не во мне — в нём.       Саске контролировал себя так старательно, так усердно отсекал все чувства, что превратился в пустую оболочку самого себя. Его напугали мои лишь вскользь сказанные слова.       Прошлое не отпускало его. Саске внутри был как потерявшийся ребёнок. Мальчик, которому тяжело давался его путь. Ребёнок, который всё же продолжал идти.       — Твои слова отличаются от твоих истинных намерений, Саске, — ответила я и почувствовала, как кольнуло губы из-за запёкшейся крови. — Тебе не удастся обмануть меня этим трюком.       — Твоя ненависть ко мне... Она такая же, как моя к себе.       Я ощущала дыхание перед собой, слушая тихий, откровенный голос. Тёмные радужки смотрели прямо в мои.       — Ты… — фраза оборвалась от неожиданности. Неправда. Неужели он не видит? — Я не ненавидела тебя. Никогда.       Его подрагивающие глаза удивлённо замерли.       Почему… он не понял? Не почувствовал меня в этом бою, как я его?       — Ты врёшь, — шептал Саске, но шёпот был прекрасно слышен даже сквозь заложенные от ударов уши из-за малой дистанции между нами.       — Я злилась на тебя… Я глотала обиду… — с каждым мгновением становилось яснее, что проблема Саске более личная, чем он демонстрировал. Ни одно из моих чувств к нему не доходило до ненависти. Единственный человек, которого я когда-то ненавидела, был прощён. И это был не Саске. — Мы не обязаны принимать друг друга и всегда разделять похожее мнение.       Я пыталась подобрать выражения, чтобы донести свои мысли как можно более ясно. Я никогда и не предполагала, что Саске важны эти очевидные пояснения. Он не смог увидеть ответ в моей душе… Потому что он слеп.       Я должна была донести то, что испытываю, сама.       — Мои чувства к любому человеку, как и твои, никогда не могут — и не должны — ограничиваться лишь одной частью спектра. Потому что эти чувства — способ дать понять, что мне не нравится. Что меня не устраивает. Чувства, благодаря которым мы можем прийти к отношениям, которые устраивают нас обоих.       — Но… Я видел её. Ненависть в твоих глазах.       Он настаивал и не верил. Его вопрос — и мой ответ — крылись в совершенно иной плоскости, которую частично понимала я и которую Саске как непосредственному участнику понять не дано.       — Саске… — я подошла ближе, пока он в процессе всё отдалял от моего горла стальное лезвие. И положила ладонь на его висок, касаясь горячего уха. — Это мои чувства. Они ничего не говорят о тебе. Ты… не должен, — нашла я грубое определение, — обижаться на них. Ты мог даже не совершать того, что я подумала о тебе. Не нужно заглядывать в моё отношение, Саске, и судить по нему о себе. Оно ничего не говорит о тебе. Оно — лишь обо мне.       — ...Почему? Разве всё окружающее меня не последствия моих решений, моих действий? Разве эта ненависть не естественный отклик на совершённое мной?       — Саске… не цепляйся за «ненависть», которую я испытываю к тебе, — я скользнула ниже, к челюсти, и коснулась потной шеи.       …Я не могла представить, что тебе так тяжело, что на твоих плечах висит столь большой груз, который ты не в силах вытянуть в одиночку.       Мои прикосновения — мне казалось, что так он поверит охотнее. Ощутит, увидит и почувствует, что это реальность, а не выдумка. Не просто необдуманные, пронизанные ложью слова.       — …Возможно, вместо критики я должна говорить тебе о другом.       Я привыкла общаться с теми, кто имеет собственное непоколебимое и твёрдое мнение о себе; кто знает, что он хорош. С людьми, которые готовы налаживать контакт лицом к лицу, — говоря о своих желаниях и заключая с другим взаимовыгодную сделку, основанную на общих, сошедшихся интересах. Я никогда не вела беседы с людьми, что были не уверены в себе.       Как оказалось, Учиха был гораздо более ранимым. Я не знала, когда начались его сомнения в своей сути. Но теперь мне удалось осознать, что убийство, переселение бегством из другого мира и изоляция от общества Конохи сыграли с ним жестокую игру. Он тонул в пучине тьмы и не видел шанса на самостоятельное спасение.       Я сделала ещё шаг навстречу, уткнувшись в хлопковую ткань белой рубашки. Расправила руки шире, пока мой убранный кунай покоился в подсумке на бедре, и сжала их. Незнакомый жар, движение кожи под примятой одеждой — удивительно было чувствовать всё это. Я была непривычна к объятиям: не совершала этой близости здесь, в этом теле. Новые — отдалённые в памяти — ощущения разом выбили из головы мысли, заменив одним лишь восприятием.       Мне казалось, что Саске нужны были именно объятия, — по этой причине я обняла его тело, которое теперь, такое неожиданно реальное и горячее на контрасте с холодным лицом, дышало со мной, с силой расширяя грудную клетку.       — Ты, — мне было неудобно говорить, пока щека упиралась в стык шеи и плеча Саске, — настоящий. Живой, чуткий, иногда злой или добрый, обычный человек. Поверь, что ты не тот сумасшедший погрязший в проклятии Учиха, которого описывают испуганные слухи. Тебе нет необходимости сомневаться в этом. Ты ничем не отличаешься от других. Ты не ослепнешь от эмоций и не пойдёшь крушить округу против своего желания. Ты… совершил всё то же, что и я. Я тоже убивала, Саске. Я тоже плохая. Я тоже мирюсь с виной — и ты ничем не хуже меня. И то, что ты испытываешь вину, подтверждает сказанное. Ты гораздо живее меня. Иногда я не чувствую отголосков своих эмоций и понимаю, что прошлое меня исказило, повредило, заставив навсегда закрыться. Подтверждая, что я отныне навсегда дефектна. Твои яркие эмоции говорят, что ты больше человек, чем я. Я мечтаю о таком — это гораздо лучше, чем застывать камнем. Я ненавижу маски, Саске, — ты слышал об этом. Знаешь, почему? Я не могу снять её, раз когда-то надетую. Она приклеилась намертво, врастая в кожу, и стала моей сутью.       После безответной паузы на правое плечо приземлилась горячая капля. Распахнув глаза, привыкая к близкому движению всё чаще вдыхающей мужской груди под собой, я рассматривала лес. Там уже распустились появившиеся недавно почки, пуская блестящие покрытые кутикулой зелёные листья. Маленькие ростки.       И я удивлённо вздрогнула, когда на моей влажной коже — на пояснице и на лопатке поверх футболки — вдруг оказались чужие руки.       — Рива… ты гораздо лучше, чем говоришь о себе, — прозвучал тихий, охрипший от былой эмоциональности голос. В его словах слышалось так и не произнесённое «спасибо».       Я усмехнулась, чувствуя, как от вдоха соприкоснулась моя и его грудь, пока такт дыханий между телами, состоящими из плоти и обычных внутренностей, сохранял это специфичное, очень человеческое тепло единомышленников. И прикрыла веки, ощущая, как мне не хочется спустя неизбежно уходящие мгновения терять его, давно забытое и столь тягуче-сладкое на пробу.       Я тоже была одинока.

***

      25 апреля       День освещало по-настоящему яркое солнце, зависшее над улицами Конохи. В коричневом здании за вычищенными стеклянными окнами, через которые пробивались тёплые лучи, сидела Пятая Хокаге. Руки её с давно отросшим красным маникюром, на который Сенджу перестала обращать внимание несколько недель как, перебирали плотные бумажные пергаменты. На лицевой стороне одного из них было написано чёрным по белому для конспекта сегодняшнего заседания: «Обвиняется: …» Женщина откашляла сухость в горле, не размыкая губ.       — Сегодня ночью в Коноху проникли члены организации, запрещённой в шести странах, — «Акацуки». Их целью стал Учиха Итачи, пребывавший на лечении в госпитале Конохи.       Главы кланов нахмурились. Им было известно о проникновении.       — Время, как доложили сами нападавшие, что зафиксировано в отчёте Учихи Итачи, было выбрано специально с расчётом на слабость после приёма препаратов, выводящих лишнюю жидкость из тканей. Как вы понимаете, это была секретная информация, — оглядела Цунаде лица присутствующих. — Они намеревались вернуть Итачи. С какими целями, неизвестно. Однако, подтверждая свои слова, они раскрыли, что информатор, сообщивший о времени приёма лекарств, из деревни. Человек, в чьих силах добыть тайные записи под моим личным наблюдением, который заинтересован в исключении Учиха.       Даймё Огня отсутствовал сегодня. Но были на месте два члена Совета Листа и представители кланов, как и полагается — их главы.       Воздух в комнате, казалось, замер. Мельчайшие пылинки от сфасованной бумаги, недавно купленной партией для документов Хокаге, оседали под светом солнца на красно-коричневую поверхность стола.       — Вы имеете в виду… — подал голос первым Сарутоби Хидеки, — что уже подозреваете кого-то?       — Мы не можем просто так верить словам врагов — их цели неизвестны. Однако настроения жителей в последние недели менялись в подозрительно негативную сторону и нам так и не удалось найти следы, были то заказанные слухи или же нет, — призналась Сенджу с внутренней горечью. — Дополнительный контроль на границах не позволил бы неизвестным проникнуть внутрь, если бы у них не было информации о тайных проходах, также полученной изнутри. Таким образом, в связи с нападением на Учиху Итачи стало понятно, что во внутренней обороне деревни пробелы.       Все и каждый застыли. Они понимали, что могли оказаться под подозрением, — ведь именно им сообщались причины возвращения Итачи. Теперь это накладывало ответственность.       — Будут проведены проверки, Хокаге-сама? — отозвался всё тот же Сарутоби, качнув парой длинных каштановых прядей, свисающих у лица. Цунаде останавливалась в ожидании между заявлениями, и с каждой паузой давление в помещении лишь усиливалось.       Ей было ясно, что вопрос в умах здесь присутствующих совсем другой: «Кто подозреваемый?» Шизуне, стоящая рядом, подала Сенджу заявление с печатью, просвечивающейся сквозь бумагу очертаниями алых разводов. На пергаменте было написано имя…       — Главный подозреваемый, отсутствующий здесь в данный момент, — ранее член Совета Конохагакуре, пониженный Третьим Хокаге, Шимура Данзо.       Лицо Утатане Кохару вытянулось, но она ничего не сказала, пока её губы двигались, словно жуя слова в раздумьях. Митокадо Хомура рядом вытянулся по струнке, и в зале собраний раздался смелый старческий голос:       — Хокаге-сама, — склонил он голову, — можем ли мы услышать аргументы?       — Его подозревает Учиха Итачи, — прозвучало властно.       Ни Нара, ни Инузука, ни Абураме, ни остальные сидящие не высказывались.       — И поскольку на кону стоит безопасность Конохагакуре, Данзо будет заключён под стражу, а его деятельность в это время подвергнется проверке. Учитывая изложенные Итачи доказательства, которые не будут озвучены здесь, дабы не спровоцировать их скорое уничтожение, цели преступника ограничивались не только Учиха.       Все проглотили слова. «Что это? Неужели они были направлены на… Хокаге?»       — Следующее собрание будет проведено в формате суда по истечении срока проверки улик. Официально оно назначено на пятое мая.       В задачи же данной встречи входил не рассказ Цунаде обо всех своих планах, а представление обвиняемых в произошедшем. Несколько недель после этого ниндзя по её команде будут прочёсывать каждый закоулок — чтобы вычислить не только непосредственных участников, но и скрывающихся в тени пособников.       Конохе требовалось провести масштабную чистку.

__________________

      — Что происходит? — Шимура стоял прямо, с нескрываемой силой и напором в глазах следя, как его окружают АНБУ. Его руку, забинтованную под хаори, резким движением вывернул шиноби в маске медведя, выставив напоказ в несколько слоёв обмотанные тканью пальцы.       Цунаде бесстрастно наблюдала за сценой ареста. Ветер сегодня был особенно сильным и развевал её светлые волосы. Её бежевые каблуки замерли на бетонной плите крыши Архива. Данзо был найден тут же, в здании, построенном над скалой Хокаге.       — Данзо, ты обвиняешься в попытке диверсии и имеешь право… заткнуться, — сказала Цунаде, не скрывая грубой сухости. — Во время твоего задержания в подземельях Конохагакуре будет расследование твоих тёмных дел.       — Что за чушь?! — зло выплюнул мужчина, когда его унизительно наклонили лицом к полу.       — Тебе всё расскажут уже в темнице, — бесцветно заключила Сенджу, смотря, как АНБУ прыгают на другую крышу вместе с Шимурой. Зелёное кимоно, накинутое ей на плечи, вздымалось волнами поднявшимся и всё усиливающимся ветром над Конохой.

__________________

      Тихо. В построенной ещё при Первом темнице Конохагакуре для содержания особо опасных шиноби залатывали все дыры, появляющиеся от старости. Ни вода, ни потоки воздуха не могли просочиться в две обустроенные минималистичные комнаты. Данзо слышал звук собственного дыхания, но его мысли плавали в совершенно другом направлении. Он думал об инструкциях, полученных его приближёнными. Через два часа у него была назначена встреча в подземельях Корня. Его люди поймут, что произошло, как только он не появится к оговорённому времени.       Данзо не был уверен, какие у Хокаге на руках доказательства, однако больше всего его тяготила ситуация с заключением под стражу.       «Акацуки… предатели. Они выдали информацию?»

***

      1 мая       Подходил к концу срок в неделю, но ничего из указанного и сказанного Цунаде в лицо найти не удалось. Сенджу сжимала кулаки с отстриженными, лишёнными былого цвета ногтями, пока раз за разом посланные ей подчинённые приходили с пустыми руками.       — Сенсоры не могут опознать наземные или горные убежища. Никаких скрытых печатей и потерянных техник клана Узумаки найдено не было. Члены клана Хьюга, использующие доудзюцу для проверки под землёй, не обнаружили ничего подозрительного на северо-восточной стороне до исследуемого русла реки Кова. Сама река проверена лишь на десять тё от горного склона, содержащего монумент. Прогресс замедлился из-за погодных условий. Усиленное течение не позволяет закреплять балки на дне.       Цунаде катастрофически не хватало рук. Приходилось срочно перераспределять ресурсы в первые, самые важные для расследования дни — когда старый хлюст ещё не успел спрятать концы в воду. Чем сильнее затягивался процесс, тем более ясным становилось, что пронырливый Шимура догадался об имеющихся уликах и уже нашёл им оправдание за щедро отведённое свободное время в камере. Прошло много лет — и Цунаде приходилось искать свежие следы.       Она была Хокаге, но не всемогущим правителем и уж тем более не кем-то в статусе тирана, и без доказательств могла бы максимум отсрочить возвращение Шимуры в селение на пару месяцев. При благоприятном исходе.       Пока одни посланные по плану Нары и Шизуне команды работали над охраной информации за пределами селения, вторые стерегли границы, третьи следили за стабильностью обстановки на улицах Конохогакуре и подозрительными действиями, четвёртые выполняли миссии для пополнения казны страны Огня, пятые… Пятые как раз и занимались расследованием. Большая часть жителей военного селения относилась к гражданским: кадров хватало не всегда, и их сосредоточение в одном месте спровоцировало бы естественную убыль в другом. Так и произошло в самом начале, когда Хокаге бросила силы на поиск любых следов, — иначе со временем их стало бы меньше.       Особое внимание она уделила повышенному контролю за содержанием заключённого. Данзо, показавший себя подозрительным и предусмотрительным ещё в годы войны, наверняка при проворачивании тайных дел рассматривал любые варианты. Как он мог пропустить самый главный — своё раскрытие? Приходилось назначать ниндзя дежурить и туда — и рассчитывать время на их отдых, дабы не понижать качество наблюдения за Шимурой.       На часах значилось четыре часа утра. Хокаге протёрла слипающиеся глаза, поставив белые локти на деревянный стол, отражающий тусклый, тёплый свет.       Ощутив чужое присутствие у окна, пока в кабинете оставался Воробей, Анко Икеда, Цунаде выпрямилась. В проёме появился силуэт, сидящий на узком подоконнике.       — Хокаге-сама, — сказал тот торопливо. — Заключённый из камеры пять попытался сбежать.       — Как? — не сдержала возгласа женщина.       Уже? Данзо?       — Зараза! — с силой ударив по поверхности стола и тут же встав, она быстрым шагом направилась к окну. До двери идти не приходилось. — Какова обстановка? — повернула Цунаде голову, поставив ногу на оконную раму.       — Его поймали, — ответил подчинённый, коротко кивая.       — С чем были связаны его действия?       — Он бубнил себе под нос. Было похоже на... Пение.       — Что?

__________________

      Стоя в больнице, навороченной передовыми медицинскими технологиями, Цунаде покачивала в руках пробирку с жёлто-коричневым осадком на дне.       — Каким образом в еду наших шиноби могло попасть это вещество?

***

      3 мая,       За два дня до суда       — Хокаге-сама, мы нашли подозрительный проход.       Наконец-то!       Продвигаясь по тёмному, узкому заросшему мхом и травой тоннелю с влажными стенами, по которым стекала вода, Пятая никак не могла представить, что он имеет отношение к убежищу, о котором некогда рассказывал ей Саске. Пройдя так несколько кэн, она наткнулась на глухую стену.       — Вы нашли ключ? Это дверь? — спросила Цунаде у стоящего неподалёку члена клана Хьюга, Сансея. Его бьякуган, активированный всё время пути, обратился к чернеющему тупику.       — Я предполагаю, есть материал, препятствующий силе моих глаз.       Данзо нашёл такой материал?..       — Отверстие шириной в один бу здесь есть, — послышался голос члена клана Абураме, стоящего в отдалении.       При входе группу встретили атакой несколькими десятками отравленных кунаев.

***

      Я продвигалась всё дальше, чувствуя, как напряжение сгущается с каждым шагом. Впереди уверенно и бесшумно двигался наш командир — Хатаке Какаши. Серые бетонные стены казались холодными и бездушными, освещённые резким белым светом ламп, висящим на потолке в строгом ритме. Всё вокруг выглядело стерильно, безукоризненно чисто — как идеально вылизанная хирургическая палата, от которой веяло отчуждением. Мы мчались вперёд, и вдруг моё внимание привлёк едва заметный всплеск движения слева. Повернув голову, я увидела АНБУ в маске Бобра — он ловко и без лишних эмоций скручивал руки низкому шиноби в мешковатой серо-коричневой одежде. Большинство обитателей этого места уже были изолированы и доставлены в деревню, но в глубине оставались комнаты, скрытые от наших глаз и ещё не обследованные.       Открытые двери в проверенные помещения приоткрывали завесу их назначения. Кажется, этажи были строго классифицированы. Этот был посвящён исследованиям. Когда-то здесь монотонно пищала аппаратура, но сейчас все приборы были отключены, а операционные, больше напоминавшие тесные жилые комнаты, пустовали, словно их внезапно покинули.       — Командир, — позвала я, когда память клона вспыхнула в моём сознании, наполняя его резкими, яркими картинами.       Какаши, высокий и невозмутимый, бежал рядом, его лицо, как всегда, было почти полностью скрыто синей тканевой маской. Он повернул ко мне голову и молча кивнул.       — Клон нашёл новое помещение, — сказала я. — Оно похоже на архив. Скорее всего, это хранилище данных о тех, кто поступил на службу.       Какаши остановился, поднял руку, делая однозначный жест:       — Веди.       Я могла только догадываться, но знала, что по приказу сверху все, кто обыскивал эту сеть тайных коридоров, должны были действовать в паре — возможно, чтобы незаметно следить друг за другом. Даже мой клон был не один: его сопровождал неизвестный Нара.       Добравшись до архива, я оказалась рядом с Чоджи. Он занялся проверкой верхних полок железных ящиков на наличие ловушек, а я тем временем изучала прошедшие проверку нижние полки. Из ближайшей коробки я вытащила свиток и развернула его. Спустя пару секунд я споткнулась о слова:       «Имя: Хасимото Неру       Статус: Мертва».       — Ты чего? — спросил Чоджи с высоты своего роста. В тот момент я поняла, что застыла, плотно сжав зубы.       Присев ближе к теням, что прятались между рядами пыльных коробок, я вчиталась в строки, нанесённые быстрыми, нервными росчерками чернил: «70 год».       Торопливо перебирая свитки, я наткнулась на другой:       «Имя: Накахара Канеко       …       Примечания: прошла вступительное испытание. Запас чакры выше среднего, предрасположенность к ментальному воздействию.       Зачислена в Секцию 2».       — Я должна доложить… — прошептала я, чувствуя, как холодок пробегает по спине. — Это дети. Похищенные из приюта.       В глаза бросилась строчка ниже:       «Имя: Шибуя Рива».