2.

Она хочет верить, что у неё, распятой по кровати муренами-щупальцами, получится вернуть себе хотя бы толику контроля. А дальше – больше. Лу будет насиловать Хиггса до тех пор, пока не убедится, что поселила в порочной утробе именно свет, а не сгусток смолы, обречённый стать вечным узником. Притом, что участь живой игрушки, запертой в чертогах отцовского Берега – лучшая из возможно угатованных для этого ребёнка... Теперь Лу помнит, через что ей пришлось пройти, чтобы вернуться к Сэму. Лу помнит, как Хиггс убивал её. Как убил... Она снова тянет за щупальца и рвёт их. Брызжа смолой, они уползают, но раненную плоть тут же сменяет новая, более крепкая и тугая... Лу думает, что если доживёт до утра, то не сосчитает гематом на своём теле. — Мне больно, дорогая, — Хиггс наклоняется к ней, замирает, будто змея перед броском, и смотрит глаза в глаза, — ...ты ведь не хочешь, чтобы я причинил тебе боль в ответ? Смешок Лу касается его подбородка тёплым дыханием. Хиггс уже причиняет ей боль. Не в первый и точно уж не в последний раз. Абсурд, что сюда его привело желание не забрать жизнь, а сотворить новую; желание стать частью семьи, глава которой – его заклятый враг. Лу чувствует, как он сжимается на ней, как пульсирует и течёт... Шейка его матки раскрывается, пропуская член ещё глубже. И пусть Хиггс не лукавит – ему нравится, когда больно. В нём – в его растраханной мясистой пизде – буквально нет живого места; попытками самооплодотворения (очевидно, что безуспешными) он изорвал себе все стенки, вывернул края, "опустил" матку... Но... Как оказалось, даже носитель ДУМ'а не способен развить у себя способность к партеногенезу. И Лу почти жаль Хиггса, вынужденного прийти к ней и сесть на её член; как – и сколько десятилетий – ему нужно было страдать в одиночестве, чтобы обречь себя на участь некроматери, вдобавок обладающей самосознанием? Там, на своём берегу, он будет вынашивать не одну вечность... Думая об этом, Лу тянется к нему за поцелуем. Она не умеет ни целоваться, ни трахаться, но раз Хиггс принуждает её... Раз он ворует её первый раз... Ей принципиально получить удовольствие. Хиггс отвечает ей, но делает это в своей манере: лезет склизким, непривычно гладким языком глубоко в её глотку, и Лу от его напористости аж встряхивает рвотным позывом. Она сгибает ноги в коленях, пытаясь двигаться резче и правильнее; хватает его за бёдра, потом за плечи... Осмеливается потрогать в месте, где их тела влажно соединены друг с другом. Пальцы перебирают завитки влажных от смазки волосков, нащупывают в них клитор и двигаются по его стволу вверх-вниз. Хиггс стонет ей в прямо рот – теперь от удовольствия, импульсы которого пронзают уже не только влагалише, но и – пульсацией – уретру. Из Хиггса брызжет, но пальцы Лу, неожиданно знающие, где надавить, а где – невесомо задеть подушечками, продолжают стимулировать его. И он даже не понимает, что заканчивает, когда падает на грудь Лу и сжимает в себе её член. Не понимает, что заставляет Лу кончить следом, узостью стенок буквально выдаивая. Она двигается в нём, пока не опадает член; её шёпот о том, что всё будет хорошо, проникает ему под кожу и устремляется в матку. Их дыхание соприкасается. Они жмутся друг к другу и замирают. Лу чувствует, как с её тела сползает бесчисленное количество щупалец, оставляя за собой дурно пахнущий смоляной след.