Пролог. Встреча в Путях

Три года назад 854 год

      Жан резко открыл глаза, голубое свечение ненадолго ослепило его, и он повернулся. Пути сияли, как и прежде, когда он попадал сюда — в мир Имир, в мир, где все элдийцы связаны друг с другом в одной координате. Мир из бесконечного песка, где небо — пустота, где начало и конец сходятся в одной точке. Эрен стоял спиной к нему — силуэт, знакомый до боли. Человек, чье упрямство всегда раздражало, а мечта о свободе пугала больше титанов. И одновременно с этим — восхищала. Жан поднялся с песка и подошёл ближе. Он уже понял, что Эрен хочет поговорить. Только с ним, один на один.       — Ждал тебя, — тихо сказал Эрен, не оборачиваясь, словно знал, что друг и враг всегда найдут дорогу к нему.       — Ты разрушил мир, — сказал Жан. — И теперь хочешь от нас помощи?       Эрен обернулся. В его взгляде не было ни вызова, ни гордости — только усталость. Тяжесть прожитых заранее лет. Сейчас он смотрел так легко и спокойно. Жану даже показалось, что только сейчас он наконец смог скинуть с себя весь груз ответственности за мир, которая свалилась на его плечи по чьей-то злой шутке, а ему пришлось протащить этот крест. Он видел перед собой не солдата, посвятившего человечеству сердце, не тирана-агрессора, а просто человека, уставшего от собственного существования.       — Я видел, чем всё закончится, — ответил он почти шёпотом. — В каждом пути — кровь. Поэтому я выбрал тот, где вы выживете.       — Выживем? — Жан усмехнулся с ядовитой горечью на языке и сжал кулаки. — После всего, что мы увидели и сделали? После того, что ты заставил нас сделать? Мы убивали своих товарищей, ради которых стояли против титанов. Мы… положили на кон всё. Нашу свободу.       Эрен отвел взгляд. Неожиданно поднявшийся ветер растрепал его волосы — так же, как в тот день, когда он впервые увидел океан и сказал: там — свобода.       — Свобода… — повторил он с печальной усмешкой. — Она оказалась дальше, чем я думал.       Жан смотрел на него и вдруг понял: перед ним — не герой, не чудовище. Просто мальчишка из Сигансины, которого мечта накрыла с головой, затянула на дно, и он не смог выплыть.       — Жан, — тихо произнёс Эрен, и имя прозвучало впервые без насмешки, без вызова, без упрёка или сарказма. — Когда всё закончится… — он запнулся, тяжело вздохнул и продолжил, — я не смогу быть рядом с Микасой… я хочу… чтобы рядом был тот, кто сможет дать ей жизнь. Не войну.       Воздух обжёг лёгкие — слишком резко, слишком живо для места, где смерть и жизнь сплетены в одно, где находят конец павшие и начало — вернувшиеся к жизни в телах титанов, где Имир провела две тысячи лет, страдая от любви и подчинения тирану…       — И ты думаешь, это буду я?       — Ты всегда хотел защищать людей. Не разрушать мир, как я. Ты хотел спокойной счастливой жизни во внутренних землях, дом, семью. Ты сможешь дать ей это.       — Серьёзно? — с горечью усмехнулся Жан. Его начало трясти от злости и понимания: это прощание. — Ты просишь соперника утешить девушку, которую ты сам толкаешь к убийству любимого?       — Я знаю, — Эрен кивнул. — Я сам оттолкнул её, когда она выбирала всегда меня, без повода, без условий. Я хотел, чтобы она любила только меня, но… ты можешь дать ей то, чего не смогу я. — Губы Эрена дрожали, он находился на краю безумия, он сдерживал свою истерику. — Я видел будущие, где Микаса не убивает меня — и там она умирает сама. И все вы — тоже.       — А ты думаешь, я хочу её видеть мёртвой?! — его собственный голос прозвучал хрипло. — Ты взвалил на неё ношу убийцы, а теперь взваливаешь на меня ношу спасителя? Я не хочу твоего наследия, Йегер! Я не хочу получать её из твоих рук, как вещь!       На мгновение в глазах Эрена проскользнуло нечто резкое, непривычное, эмоция, которую Жан и сам не помнил, когда видел у него и видел ли вообще. К человеку, который сможет остаться там, где ему не дано, к самому Жану.       — Я завидую тебе, Жан, — вдруг озвучил Эрен, будто он проник в голову Жана и решил избавить от сомнений, быть искренним, быть тем, кого они называли другом и своей надеждой. — Я завидую, — тише повторил он. — Ты мог мечтать о тихом доме и не чувствовать при этом, что предаёшь всех погибших. Ты можешь смотреть на неё и не видеть в её глазах призраков восьмидесяти процентов человечества. Твои руки чистые. А мои… — он сжал свои ладони, — они в крови до локтей. И я чувствую её запах, даже здесь. Мне никогда не стать тем «хозяином в доме». Эта дверь для меня закрыта навсегда. Нет, — он покачал головой, понимая, что и это тоже ложь. — Она была изначально замурована для меня.       Жан долго молчал и смотрел на него — на друга, которого потерял раньше смерти. На врага, которого не хотел побеждать, не хотел убивать. Он стоял в путях таким беззащитным, не всемогущим титаном-прародителем, даже не военным героем и не надеждой человечества, а просто человеком, который решил отказаться от любви, лишь бы сохранить жизнь источнику этой любви.       Ярость, которую Жан сдерживал всё это время, наконец прорвалась. Мускулы на челюсти напряглись до предела, и он, не помня себя, рванулся вперёд. Жан подлетел к Эрену, взял его за грудки, крепко сжимая в кулаках ткань его рубахи и заглянул в усталые мокрые от слёз зелёные глаза.       — Не смей так говорить, — наконец выдавил Жан. Его голос дрогнул, бросая вызов судьбе. — Завидуешь? Тому, кто останется жить с грузом пережитого кошмара? Ты оставляешь мне будущее, в котором мне придётся каждый день смотреть ей в глаза и помнить, что всё это — потому что тебя больше нет. Ты называешь это завистью? — Он сжал кулаки. — Ты просто снова сбегаешь от боли, Эрен.       Йегер сделал пару шагов назад.       Жан отпустил хватку, но продолжал прожигать того взглядом.       — Хочешь верь, хочешь нет… но тебе идёт роль хозяина в доме, где на всех не хватает стульев. — Эрен с грустью улыбнулся, смотря себе куда-то под ноги, в белые пески. — Даже собака ревнует к вниманию твоих девчонок. И иногда мне кажется, что ты в итоге будешь много ругаться… потому что две маленькие тиранши и пёс будут разносить твой дом так, будто стены — всё ещё враги человечества. Только, пожалуйста, не прогоняй собаку, когда она ляжет в её кровать.       — Какие девчонки? — Жан стиснул зубы. — Ты… сошёл с ума, — выдохнул Жан, стараясь придать голосу твёрдость. — У нас титаны, война, геноцид всего человечества в конце концов, а ты… про стулья и собак?! — он сорвался на крик, как вдруг увидел неподалёку одинокий, наполовину сгнивший и разломанный стул. Он чем-то напоминал те, из его далёкого прошлого, времени в кадетском училище, когда мир был совсем другим, не на грани разрушения.       В груди что-то оборвалось. Он резко отвернулся, вжав голову в плечи, чтобы скрыть дрожь. Жан тут же задавил её каблуком — глубоко, до синяка.       — Я прошу тебя… — Эрен со злостью сжал кулаки. Сначала Жан подумал, что он злился на него, но, заметив в глазах слёзы, он всё понял: злость шла на мир, в котором Эрен — самый несвободный человек, единственный человек без выбора. Он решил сровнять весь мир со льдом, уничтожить миллионы людей, лишь бы одна девочка выбрала свободу. — Не дай ей умереть следом за мной.       Жан молчал. Он смотрел на рыдающего Эрена и видел в нём не угрозу мира, а, впервые за долгие годы, того мальчишку из кадетского корпуса, который рвался в бой самым первым, которого раздражали нависшие стены, кто желал всем людям свободы. Сердце дрогнуло, он отвернулся, сильно зажмурил глаза, стараясь понять — точно ли это реальность или просто глупый странный сон?       — Если она выберет меня, — сказал Жан наконец, его голос дрогнул, — я буду рядом. Я сделаю всё, чтобы она жила. Но не потому что ты просишь. А потому что… я люблю её. Эрен впервые за долгое время улыбнулся без тени горечи.       — Спасибо, Жан.       Птица пролетела над ними. Эрен медленно поднял на неё взгляд, и Жан увидел в его когда-то ярких зелёных глазах что-то знакомое: желание свободы, которую Эрен так и не получил.       Жан отвернулся и пошёл прочь — к тому будущему, что должен был защитить. Уходя, он случайно задел ногой тот самый стул, и он совсем превратился в прах, осев чёрной кучкой на песках мира путей. Он уходил с мыслями о той, кого должен был уберечь в жестоком хаосе. Он шёл к тому будущему, которое ему навязали, и которое он теперь должен был отстоять.       Эрен остался. Его фигура становилась всё меньше, пока песок не поглотил её вовсе.       И только шёпот, полный бесконечной тоски, затерялся в вечном ветре Путей:       — Сделай её счастливой… в мире, который я уничтожил.

Настоящее время 857 год

      Жан резко распахнул глаза. Напряжение в висках все еще ощущалось и колотилось пульсацией, отдаваясь в глаза. Смирившись с болью, он все же смог поймать фокус перед собой. Вместо бескрайнего песка Путей перед ним простиралась такая же бесконечная водная гладь. Прошло три года. Три года с тех пор, как он дал обещание в том мире, которого не существует.       Мирное соглашение Марли с Парадизом было подписано, даря хрупкую, стеклянную надежду, в которую почти никто не верил. Но она давала им право вернуться. Вернуться домой. Вернуться к ней. Сердце Жана сжалось от тяжёлого предвкушения. Жан вдохнул солёный воздух. Что он найдет дома? Горькое предвкушение тяготило душу, плохое предчувствие заставляло крепче сжать ледяные поручни.