Глава первая. После падения

857 год Порт Парадиз

      Корабль причалил с глухим лязгом, и первое, что увидел Жан, ступив на землю, — не встречающих, а шеренга солдат из корпуса йегеристов с суровыми лицами. Ветер с моря пах не свободой, как им когда-то казалось, а угольным дымом и ржавчиной, доносившийся с мокрых морских доков. Порт отстроили, проложили дороги, каменные брусчатки.       Йегеристов позвали обеспечивать порядок, но в их глазах Жан прочитал лишь подозрение. Они вернулись предателями на родину. Не дом, больше нет, теперь только клетка, которая пахла чем-то родным и некогда дорогим. Когда-то они готовы были отдать свою жизнь, посвятить свое сердце, и сделали это без остатка, но мир отныне ненавидел их за это. Они вернулись с той стороны моря уже не элдийцами, а могильщиками.       Сердце колотилось не от радости возвращения домой, а от тяжёлого, знакомого предчувствия. Жан искал глазами в толпе одинокую фигуру в красном шарфе, но найти ее так и не смог. При въезде в Сигансину их остановил патруль. Молодой йегерист с безучастным лицом обыскал сумки, бормоча что-то из стандартных заученных протокольных выражений. Жан молча терпел — он понимал, что теперь они чужие на этой земле.       — Смотри-ка, могильщики вернулись, — донёсся шёпот из-за спины.       Жан не обернулся. Он привык к таким «приветствиям». Пройдя пункт досмотра, он свернул на тропу города. Он точно знал, где ему следует искать Микасу. У того самого дерева, с которого всё началось и возле которого закончилась история Эрена — там, где его могила. Он шёл туда, желая как можно быстрее увидеть Микасу, нашедшую в себе силы положить конец тирании титанов и геноциду. Она столкнулась с последствиями своего решения.       Заметив фигуру знакомого товарища ещё с тропы возле восстановленных жилых домов, Жан мельком осмотрелся — старые здания, а точнее то, что осталось от обстрела звероподобного титана и пожара колоссального при контрнаступлении на Сигансину, снесли, построили новое, но он всё ещё помнил, как эта земля впитала слишком много крови его товарищей. Тогда он ещё не понимал, что будет дальше, тогда он ещё верил, что сражение станет последним, что именно в том подвале они найдут ответы и больше не возьмут в руки оружие. Даже сейчас, с подписанием мирного соглашения, положение Парадиза оставалось шатким и неуверенным. Весь мир продолжал смотреть на них как на демонов, устроивших ужаснейший геноцид за всю историю человечества.       По пути он заметил, как двое мужчин у лавки с материалами резко замолчали, провожая его взглядами. Один плюнул себе под ноги, когда Жан проходил мимо.       — Вернулись чертовы легионеры, теперь будут здесь шляться, — донёсся шёпот, но намеренно громкий. — Совесть не грызёт, что ли.       Жан не среагировал. Привык. То же самое отношение было и на материке все эти года. Дома повторяется. Ожидаемо. На стене нового склада кто-то вывел черной краской: «Предатели Элдии». Ниже мелом: «Ваша свобода стоила наших детей».       Жан вздохнул и потряс головой. Он пришёл сюда не оплакивать павших, он дал себе слово, что больше не станет этого делать, он дал слово: обугленные кости станут только стремлением вперёд, только поводом не разочаровать их. Он поднял голову и ступил на поляну к той, что лежала у могилы. Он шёл туда, вспоминая песок Путей и того, кто стал его личным проклятием и благословением.

«Не дай ей умереть следом за мной»

      Жан помнил обещание. Подойдя ближе, он не узнал в девушке Микасу. Сальные, отросшие за три года волосы перевязаны тугим жгутом, одежда в пятнах грязи, сильно истощённое исхудавшее тело. Только красный шарф всё так же висел на её шее. Чистый, даже стерильный. Он висел на исхудавшей шее, кости выступали так, что казалось — вот-вот перережут ткань. Она не походила на ту, в кого он влюбился ещё в первый день в кадетском корпусе. И даже не та, кто отрубила голову Эрену. Правая рука непроизвольно сжималась и разжималась — мышечная память об оружии, которого не было. Её держало, очевидно, лишь слово, данное чёртову смертнику — она будет жить.       — Микаса, — как в трансе от шока позвал её Жан и приблизился.       Она отреагировала не сразу. Открыла глаза и лишь посмотрела на землю возле себя. После приподнялась и откинулась спиной на ствол. Глаза, подобно мёртвым, смотрели не на него, куда-то вперёд себя. Микаса не обращала внимания ни на что вокруг. Ни на крик каких-то мужиков позади, ни на его слова, ни на что. Жан хотел окликнуть её ещё раз, но Микаса вдруг медленно повернула на него голову.       — Жан… — хриплый сломленный голос заставил его опустить взгляд. Три года сказались на ней слишком сильно. Неужели она была не уверена, что видит именно его?       Он перевел взгляд на мемориальный камень, возле лежали совсем свежие цветы. Микаса здесь каждый день. Скорее всего, она даже не покидает это место надолго и постоянно возвращается. Проводит тут всё своё время. Жан подошёл и сел немного поодаль от неё.       — Жан… — ещё раз прохрипела Микаса и заплакала.       Она пыталась что-то сказать, но у неё не было на это сил. Она не смогла быть сильной. Жан сжал челюсти. Он всегда видел её решительной, до безумия отчаянной. Всегда, когда ничего не угрожало Эрену. Микаса старалась сохранить ему жизнь, быть защитой, но стала той, кто её оборвала, стала убийцей.       Жан тихо достал из сумки маленькую металлическую фляжку с водой. Он не стал протягивать её сразу — это было бы слишком. Он поставил её на землю рядом с собой, чуть ближе к Микасе, но не настолько, чтобы вторгнуться в её пространство.       — Если захочешь… — сказал он тихо, почти шёпотом, — можешь попить.       Она не шевельнулась. Его ладони спокойно лежали на коленях. Быть может, его спокойствие поможет ей расслабиться. Он видел: она задыхалась, но не хотела это показывать. Её руки дрожали, а она пыталась зажать их в кулаках. Её трясло.       Жан просто сидел рядом, не делая попыток удержать взгляд, не приближаясь слишком близко, он не хотел давить на неё, не хотел беспокоить, он хотел дать ей право самой решить. Он рядом, если нужна помощь, без насилия и отягощения.       Микаса медленно повернула голову, она заметила фляжку. Дрожь в пальцах всё ещё не ушла. Она смотрела на него, и будто не верила, что это не сон, что кто-то из её прошлого сидит перед ней. Жан слегка кивнул, почти незаметно, — в знак того, что он остаётся, он рядом, но уважает её границы, он будет внимателен. Ко всему: к ней, к её чувствам, даже к её движениям, пытаясь разгадать их смысл, а не навязать должное. Он заметил, как она робко протянула руку, но остановилась. Жан улыбнулся едва заметно, почти про себя. Он не сделал ни одного движения, чтобы подтолкнуть её руку — просто слегка сдвинул фляжку ближе, оставляя полностью выбор Микасе.       — Всё в порядке, — тихо сказал он, мягко, почти шёпотом. — Только если захочешь. Он не требовал ответа, он всё оставил на её выбор. Жан дал ей возможность и надеялся на то, что она поймёт всё правильно.       Микаса замерла ещё на несколько секунд, глядя на флягу, затем взяла её, сжала в ладони. Она осторожно сделала маленький глоток. Жан вдохнул почти неслышно, ощутил краткое облегчение. Он не сказал ни слова больше, не приближался и не спешил. Просто сидел рядом, держа дыхание ровным, позволяя Микасе самой почувствовать, что рядом есть человек, которому можно верить. Она закрыла глаза, делая ещё один медленный глоток. Когда она открыла их, взгляд задержался на Жане чуть дольше, чем прежде. Она не улыбалась и не говорила слов благодарности — этого ещё не было в её силах — но дрожь, казалось, стихала.

***

      Закат окутывал поляну мягким серым светом. Микаса лежала под деревом, где она оставалась в тени и мраке. Только здесь, перед камнем с вырезанным родным именем, она могла прикрыть глаза. Слёзы скатывались с её щёк, не обжигая, а принося прохладу. Наступила осень? Или уже зима? Микаса перестала обращать внимание на такие мелочи. Три года прошло с того дня, как она своими руками убила Эрена. В груди очередной раз завыло, она сжалась, прижимаясь лицом к земле, будто стараясь спрятаться в ту же могилу, где лежала голова Эрена. Это всё, что она смогла похоронить. Тело так и осталось в теле титана, а после превратилось в скелет, в пар, уходящий куда-то ввысь. Сырая твёрдая порода ограждала её от Эрена. Муравьи бегали по камню, прокладывая свои дороги прямо к его черепу. Иногда Микасе хотелось просто стать одним из них. Проползти через землю и снова быть рядом.       Ветер шелестел листьями над головой, и на секунду ей показалось, что это — знакомый свист разрезаемого воздуха, звук УПМ. Мышцы спины непроизвольно напряглись, готовясь к рывку, которого уже никогда не будет. Тело помнило войну лучше, чем разум.       Жан сидел рядом. Молча. Уже несколько часов. Он не пытался трогать её рану — просто был рядом. Иногда это было хуже любого вопроса. Сначала она не понимала, почему. А после всё чаще стала думать о разговоре с Эреном в путях — то, что она вспомнила, когда гул земли остановился. Она обещала ему, что будет жить, что не наложит на себя руки, иначе не будет ему покоя в том мире. Она и жила. Жила, медленно умирая изнутри.       В памяти всплыло лицо Эрена — бледное, с лихорадочным блеском в глазах. Позади него — песчаная координата путей. Его ладонь тянулась к ней:

«Ты обещала жить…»

      Горло сдавило, она вскрикивала от каждой попытки схватить ртом воздух. Сильно схватив кофту в районе груди, Микаса зажмурилась и скрутилась, прижав голову к коленям, она пыталась спрятаться от этого мира, спрятаться от самой себя и своих мыслей — был другой выход, он мог бы жить, они могли бы что-то сделать, чтобы всё закончилось иначе.       — Микаса, — тихо позвал её Жан. — Ты сегодня хоть что-нибудь ела?       Она ничего не ответила. Слова застряли в горле, голова гудела, в висках барабанило давление и, казалось, что смерть подходит к ней почти вплотную, она кожей ощущала холод ее пальцев, ее хватку, ее мерзкий запах гнили преисподней. Послышался шорох. Казалось, Жан встал и ушёл. Или это шелест листвы в кроне дерева заставлял вспомнить её об одиночестве?       Резкий вздох. Боль провернулась под рёбрами.       — Эрен… — сорвалось шёпотом.       Что было бы, ответь она в тот день иначе? Он тот, благодаря кому она стала сильной, она стала той, кого все называли Микасой Аккерман. Той, кто смогла спасти этот мир, убить узурпатора, развязавшего геноцид и уничтожившего восемьдесят процентов человечества, но может это не стоило того, чтобы четыре года провести с ним на острове? Может, стоило прожить мирные четыре года ценой миллиардов жизней? Ценой всего человечества? Сейчас это казалось не безумием, а выходом.       — Микаса, — вновь послышался голос Жана. Сейчас она даже не заметила, как он подошёл. Повеял запах чего-то горячего и приятного. В животе сжалось, послышалось истошное урчание. — Я слышу, что ты голодная.       Она разлепила влажные глаза и посмотрела вперёд. Жан сидел напротив, держа в руках небольшую одноразовую чашку из твёрдого пищевого картона, из неё валил пар. Эту посуду, как и многие другие товары и продукты, завезли на остров совсем недавно. Жизнь на острове пошла ещё быстрее в ногу с мировыми технологиями. И это ещё раз напомнило ей о том, из-за чьей жертвы. Она поднялась. Голова кружилась, приходилось поддерживать голову рукой, сохранять связь с землёй для опоры. Давление упало, и это затормаживало и действия, и мысли.       — Это курица с рисом и овощами, — кивнул Жан и протянул Микасе ложку.       Сначала она долго сидела и просто смотрела на Жана, после перевела взгляд на ложку в его руке и только после паузы решилась её взять. Силы в мышцах совсем не было, слишком сложно давалось каждое движение. Стоило ей всё же взять ложку, ладонь пронзила судорога. Дрожь усиливалась. Микаса не смогла удержать её, и та упала на землю.       — Ничего, есть ещё одна, — Жан достал из кармана бумажный пакет, а из неё ложку. — Давай я помогу, облокотись на дерево, ты слишком слаба.       — Дерево, — прошептала Микаса и перевела взгляд на камень.       Эрен любил дремать под ним. В день, когда стена Марии пала, он тоже спал здесь и заплакал во сне. Он сказал, что ему снился безумно длинный сон. Может, уже тогда… Микаса сжала губы, упали новые слёзы, горло сдавило, живот скрутило, но думать ни о чём больше она не могла. Только о том, как однажды она прервала дыхание любимого, единственного тронувшего её сердце человека. Слёзы снова прорвались. Этот мир всё ещё был слишком живым. Без него — слишком.       — Тебе надо хоть немного поесть, — Жан набрал ложкой рис и кусочек курицы и протянул его Микасе, — тебе нужны силы.       Тяжело выдохнув, протяжно всхлипнув, Микаса просто покачала головой. Есть не хотелось.       Внезапно где-то на стройке упала железная балка — грохот эхом прокатился по округе. Микаса мгновенно вскочила на ноги, приняв боевую стойку. Руки инстинктивно потянулись к спине за отсутствующими рукоятями УПМ. Дыхание участилось до свистящих спазмов.       — Спокойно, — тихо сказал Жан, не двигаясь. — Это просто строители.       Микаса стояла так секунд десять, потом тело снова обмякло, вернувшись в апатию. Приступ прошёл так же внезапно, как начался. — Микаса, — продолжал Жан.       Он беспокоился. Она видела это в его печальных, но твёрдых, решительных глазах. Голова ещё гудела, хотелось лечь обратно.       — Не хочу, — сухо ответила она.       — Хорошо, — выдохнул он. — Тогда, может, давай я тебя домой проведу? Вечереет.       — Нет, — промычала она.       — Спать на могиле не дело, — чуть тише ответил Жан. — Ты заболеешь так, земля с каждым днём всё холоднее. Глубокая осень.       Почувствовав слабость, она не обратила внимания на Жана и снова легла на землю. Щека от царапин небольших веточек горела. Пахло грязью и травой. Сдержать обещание Эрену она должна, но Микаса считала, что не имеет права на счастье, на свет, каждый раз, когда она вкушала пищу, ей казалось, что эта еда украдена у Эрена. Жить должен был он.       — Всё так плохо? — раздался знакомый голос, мягкий и одновременно настойчивый. Звук шагов был тихим, почти растворяющимся в шелесте листвы, но сердце Микасы сжалось, будто кто-то резко схватил её за руку. Старый инстинкт: оценить угрозу, определить дистанцию, приготовиться к бою. Но теперь единственной угрозой была она сама.       Микаса сразу узнала его. Это был Армин. Ей хотелось встать, словно все её силы ждали команды изнутри, но тело не подчинялось — оно оставалось тяжёлым и неподвижным, как камень, вбитый в землю. Дрожь возвращалась, пробегая по мышцам и костям. Дышать становилось всё сложнее, воздух будто уходил, и она сама боялась нарушить тишину, в которой застряла.       — Она ничего не ест, — произнёс Жан почти шёпотом, с тревогой, — снова трясёт. Микаса чуть приподняла плечи. Значит, Жан всё-таки заметил. Он сидел рядом всё это время, тихо, терпеливо, но не вторгался. И даже сейчас она чувствовала его тяжёлый и печальный взгляд.       — Я думаю, нужно обращаться к врачу, — сказал Армин, подходя ближе. Он холодными руками поднял Микасу. По телу прошелся болевой спазм. Любое прикосновение к ней отдавалось тяжестью, онемением и резкой болью, уходящей в кости. — Я отнесу её в её дом, а ты пригласи какого-нибудь специалиста из ближайшего отделения. С её состоянием что-то надо делать.       Микаса не открывала глаз. Всё вокруг растворялось в сонной дымке, и ей казалось, что она провалилась в странный, далёкий и одновременно пугающе реалистичный сон, в котором она сидела вместе с Армином и Эреном, читая книгу о внешнем мире.

Песчаные поля. Бескрайняя вода. Ледяная земля.

      Это была мечта, в которой мир казался безопасным, но даже во сне хаос постоянно прорывался, разрывая иллюзию. Люди дрались друг с другом, огонь пожирал деревья, кровавые потоки смывали песок. Почему именно они оказались в этом цикле? Почему именно она должна была наблюдать это, не в силах изменить ни одного исхода?       Микаса начала задыхаться. Воздуха не хватало, лёгкие сжимались, а ртом она пыталась ловить его потоки, но они исчезали, растворялись в пустоте, оставляя лишь паническое ощущение, что смерть медленно душила ее, длинными костлявыми пальцами. Горло сдавило напряжением, во рту иссохла слюна, вызывая обезвоживание. Армин бежал, его голос звенел в ушах, но она не различала слов и только его присутствие удерживало её на грани реальности. И даже в этот момент, спустя три года, она не могла простить себя за то, что не поприветствовала его при возвращении.       Ветер исчез, двери глухо захлопнулись, и мир сжался до размеров комнаты, полной густой тьмы, где невозможно было различить потолок и пол. Она не понимала, где находится, всё вокруг — шум и пустота. Все размывалось. Фигуры, мебель, свет. Но тут вновь появился голос. Голос Жана.       Холодные пальцы, крепко сжавшие её руку, вызвали сначала сопротивление, но потом успокоили. Резкий укол в вену оказался не болезненным — скорее странным ощущением, которое сразу пробежало по всему телу горячими потоками, и тело расслабилось. Дрожь постепенно уходила. Веки залились свинцом, голова опустилась на что-то мягкое и пахнущее чем-то родным, знакомым.

***

      — Боюсь, вас не обрадует диагноз, — сказал врач, стоя напротив Армина.       Армин, напротив, не мог дождаться финального слова. Как оказалось, Жан по случаю или к счастью пригласил именно того врача, который часто сталкивался с Микасой: он живёт неподалёку. Он видел, как она спала ночами на той самой поляне, у могилы, как теряла сознание прямо на улицах. Сначала прохожие пытались помочь, но вскоре привыкли и оставили ее в покое.       Большая часть просто перестали обращать на неё внимание. Лекарства выписывали регулярно, каждый раз, как кто-то пытался ей помочь, но она никогда их не принимала. Жалование Хистории могло обеспечить ей жизнь, но она не покупала ничего, кроме свежих цветов, ежедневно, иногда чаще, хлеба и воды. Она питалась лишь этим, лишь бы просто поддерживать жизнь в организме. Как тогда, когда они были беженцами после падения Марии.       Врач закрыл небольшой медицинский чемоданчик и снял очки. Жан нашёл военного хирурга, который уже много раз видел последствия войны, сказавшиеся на людях, как он сам сказал пару минут назад. Пока Жан бежал за ним, он столкнулся с Конни, и теперь он стоял неподалёку с таким же ожиданием слов врача.       — Тяжёлое посттравматическое стрессовое расстройство с полным моральным истощением, — произнёс врач, внимательно посмотрев на Армина, словно проверяя, понял ли тот всю тяжесть слов.       — Как я и думал, — вздохнул Армин, переводя взгляд на лежащую на диване Микасу.       Он осмотрел дом. Маленький одноэтажный домик с двумя комнатами и проходной кухней. Дом стоял неподалёку от поляны и был единственным местом, где она чувствовала относительную безопасность. Но это ощущение прикрывалось хаосом: пыль оседала слоями, пустые ящики валялись на полу. На столе у окна стояла нетронутая тарелка с заплесневелым хлебом — видимо, последняя, кто-то принёс её месяцы назад. Рядом валялся разобранный и так и не собранный механизм УПМ — её пальцы, вероятно, сами искали привычное дело, но сил закончить не было. В углу спальни висела её форма разведкорпуса, аккуратно выстиранная и выглаженная, будто ожидая того дня, который уже никогда не наступит. Ни единого признака заботы о себе, ни средств гигиены, ни одежды — только холод и пустота. Всё говорило о том, что Микаса давно перестала существовать как человек.       — Что делать, чтобы ей помочь? — спросил Жан, его глаза бегали по комнате, пытаясь вникнуть во всё происходящее, понять её, понять её страхи и слабости.       — Уменьшить стресс, пить седативные препараты, — выдохнул врач с какой-то долей обречённости, его вид кричал: это только начало долгого пути восстановления, у которого не было гарантий. Он сел за стол на скрипучий стул и достал листок. — Она в критическом состоянии, ещё немного, и она начнёт пытаться убить себя. Не знаю, что её держит, но вероятно, только эта маленькая ниточка ещё не оборвала её жизнь. Я выпишу ей бромиды и на крайний случай опиаты, но ей нужно хорошее питание и покой. В критической ситуации придётся спасаться морфием.       И тут Армин вспомнил — тот разговор в путях. Тогда Эрен расплакался, как мальчишка. Она решила умереть медленно, наказывая себя за решение, которое сделала на поводу команды, на поводу долга солдата, отдавшего сердце человечеству, на поводу идеалов Эрена о свободе.       — Она должна принимать их каждое утро и вечер, а также при обострениях красные ампулы в вену или внутримышечно, — врач аккуратно выписывал названия препаратов с указаниями дозировок и времени приёма. — Будем наблюдать за её прогрессом. Сейчас у неё есть вы, вы вернулись вовремя и, возможно, у неё ещё есть шанс выползти из этого.       — Это точно поможет? — вмешался Конни, с сомнением глядя на врача. В его голосе не было прежней лёгкой глупости, только усталая настороженность ветерана, который привык не доверять никому с той стороны моря. Старые раны заживали медленно. — Доктор, — продолжил он, оставив его у двери. Он смягчился, сглотнул тяжелый ком в горле. — Спасибо.       — Не благодарите, — врач обернулся и устало выдохнул. — Моя дочь выжила потому, что она остановила того сумасшедшего.       — Почему вы помогаете ей? Вы должны ненавидеть нас, — Жан скрестил руки на груди. Плохое предчувствие не давало покоя, но он не мог зацепиться ни за одну из ниточек.       — Клинический случай такой сложности — редкость, — слишком отстранённо проговорил врач. — Профессиональный интерес. А ваши личные драмы меня не касаются. — Он резко повернулся и вышел, хлопнув дверью.       В комнате повисло тяжёлое молчание.       — Нас везде ждут с распростёртыми объятиями. Герои. Как же. — мрачно усмехнулся Конни судьбе, которую Эрен уготовил им.       — Этого следовало ожидать, — прервал тишину Армин, медленно пожав плечами. Его взгляд опустился на спящую Микасу, погружённую в искусственный сон после введённого снотворного. На мгновение его обычное сдержанное лицо смягчилось. Он думал о тех днях на поле боя, когда она стояла рядом с ними, решительная и непоколебимая.       — Армин, — отозвал того Жан, — Райнера, Пик и Энни уже отпустили? — Жан облокотился на пыльную столешницу. Его взгляд скользнул по комнате, оценивая пустоту. Армин подумал, что их мысли с Жаном схожи — и он не видел разницы этого дома с заброшенным местом, где каждая пылинка кричала о времени, проведённом в одиночестве.       — Нет, их ещё допрашивают. — Он тяжело вздохнул. — Пик и Райнера я еще могу понять, почему так долго: всё-таки они долго были ближе всех к военной верхушке Марли, но Энни, — он сжал кулак до хруста костяшек, беспокойство возрастало, — она пробыла четыре года в кристалле, что они могут у неё так долго выпрашивать? Сама Марли отказалась от неё, бросив на Парадизе.       — Как только их отпустят, нас и Леви вызовут к Хистории, — добавил Жан. — Если вообще вызовут. Нас могут просто поставить к стенке как военных преступников.       — Не преувеличивай, — покачал головой Армин, но в его голосе не было уверенности.       — Что ты задумал, Жан? — Конни сделал шаг вперёд, заметив, как тот снял пиджак и, пройдя чуть дальше к заржавевшей неприметной вешалке, повесил на крючок.       — Помочь ей жить, — он резко расстегнул пуговицы на манжетах своей рубашки и принялся закатывать рукава, — в таком бардаке у кого угодно начнётся депрессия, надо что-то с этим делать.       Жан, не раздумывая, приступил к уборке. Сначала открыл все шкафы, висящие над столешницей, очевидно, в поиске тряпок или моющих средств, но столкнулся только с пылью и плесенью. С нижними ящиками случилась та же история.       — Я думаю, сначала всё-таки стоит зайти на рынок, — подытожил Армин. — Заодно и за лекарствами зайдём. — Он взял листик от врача со стола. — Пошли вместе, я тоже хочу помочь, а ты, Конни, иди заниматься тем, ради чего и создавался наш корпус, — Армин перевёл взгляд на него, — надо разведать обстановку на острове. Что с войсками и йегеристами? Островом заправляют теперь они?       — Принято, командующий, — коротко ответил Конни и повернулся к выходу. Команда разошлась в разных направлениях. Жан и Армин пошли на рынок. Армин думал о том последнем разговоре с Эреном, когда тот пришёл попрощаться. Когда он плакал, как мальчишка, который не видел выхода в будущем. Он не хотел отпускать Микасу, хотел, чтобы она была счастлива и тут же ревновал её. Хотя бы десять лет…       — Жан, — резко отозвал его Армин, — я хотел спросить тебя.       — Я так и знал, что ты вызвался не из-за рвения к уборке, — хмыкнул Жан.       — Эрен говорил с тобой в путях о Микасе?       Жан остановился. Армин понимал, что этот вопрос слишком очевидный, чтобы задавать его вслух, но он хотел услышать это непосредственно от него. А главное — что об этом думал сам Жан. Сомнений не было. Когда Эрен пришёл к Армину, он уже говорил с Жаном, он уже всё решил и вверил Микасу тому, кто с самого поступления заботился о ней, злился на Эрена больше всякого каждый раз, когда тот причинял ей боль. Но понимал ли Жан, насколько состояние Микасы хрупко в сложившейся ситуации…       — Да, о Микасе, — резко повернулся он. — А что?       — Я просто хотел попросить тебя не ждать…       — Не ждать того, что она прыгнет мне на шею, мы завтра поженимся и займемся продолжением рода демонов? — Жан скрестил руки на груди. — Я не дурак, Арлерт, я прекрасно понимаю.       — Я переживаю за неё, — он вздохнул и отвёл взгляд. В душе кричала тягота другого рода: бремя человека, который должен был вести переговоры о будущем всего мира, но не мог спасти будущее своего лучшего друга. После минуты промедления Армин сделал следующий шаг к родному, восстановленному, но всё ещё похожему на рынок из детства, — но я верю, что ты сможешь вытащить её из этого ада. Просто хотел убедиться, что ты понимаешь всю серьёзность…       — Вот и убедился, — Жан выдохнул и глянул на одну из лавок с овощами и фруктами, — я жду, что она начнёт хотя бы нормально есть, куда там до остального.       — Она может никогда не посмотреть на тебя так, как смотрела на него, — не унимался Армин, и он видел, как это начинало раздражать Жана.       — Видел, что осталось от мира. Справлюсь.       — Эти выжившие из Легиона только проблемы несут, — вдруг послышался голос какого-то торговца за близстоящим прилавком. Жан и Армин повернули головы на него. Он их не видел. Говорил с каким-то покупателем. И только сейчас Армин и Жан заметили на одном из зданий позади прилавка ещё одну надпись чёрной расплесканной краской — «Предатели».       Жан остановился, медленно повернулся к торговцу. Он не сказал ни слова, просто смотрел, пока взгляд мужчины не пополз в сторону.       — Ты что-то хотел сказать о Легионе? — голос Жана был тихим, но каждый на рынке замер. Торговец пробормотал что-то невнятное и отвернулся. Нет, не победа. Демонстрация: они везде, и их ненавидят.       — Не сегодня, легионер, — буркнул он. — У меня покупатели есть.       Жан молча отошёл. Мир вокруг всё ещё пах пеплом.