Глава шестая. Гул за стеной

      Неделя отдыха для Армина длилась ровно столько, сколько потребовалось, чтобы доехать от порта до этого кабинета. Рассвет только начинал красить небо в грязно-серые тона, когда пятнадцатый главнокомандующий поднял голову от карты, разложенной на столе. Именно на этом месте когда-то Эрвин Смит чертил карты построения экспедиций за стены. Эрвин так и не узнал, что там – за стеной Марии. Запах старого дерева смешивался с еле уловимой ноткой табака, будто командор всё ещё присутствовал здесь. Тень Смита следила за Армином. За каждым его шагом в звании командующего разведки. Пятнадцатый главнокомандующий разведкорпуса Армин Арлерт. Звучало гордо. Пугающе гордо для того, кого мальчишки избивали на улицах. А он не убегал. Никогда.       Окна за спиной пропускали первые лучи солнца. Армин одной рукой задул свечи и вернул внимательный взгляд на бумаги. Кабинет нависал над ним статностью, наделяя ещё большим весом ответственности. Длинные стеллажи с книгами по всему периметру кабинета. Стол, обшитый зелёной замшей, с удлинением для сбора подчинённых. Всё казалось чужим, отстранённым. После всей той грязи, через которую он прошёл. Не для того, чтобы сесть в это кресло. Ради свободы, которая оказалась призрачнее, чем они с Эреном думали. На столе, рядом с кипами рапортов, лежала зелёная медаль с крыльями свободы, когда-то принадлежавшая Эрвину. Всё здесь напоминало о нём. Начиная с чернильниц, перьев, карт, чертежей, заканчивая амуницией и личными вещами. Напоминание. И теперь с этим приходилось работать ему – Армину.       Дверь кабинета командующего открылась без стука. В проёме напротив рабочего места Армина стоял Элиас Форстер. Их разделял лишь длинный стол для собраний капитанов и переговоров. Безупречная тёмная форма йегериста казалась инородным телом в этом почти одиноком кабинете разведчика.       — Господин Арлерт, — ровный голос командующего Форстера не дрогнул, не выдавал его эмоций или личного отношения, слишком протокольно. — Я застал вас за работой. В пять утра. Похвальное рвение.       Армин четко уловил в этом тоне вовсе не похвалу командующего, а издевку в адрес его обещанного, но несостоявшегося отпуска.       — Добро пожаловать, командующий, — поприветствовал того Армин и лишь мысленно глянул на свой стол. Он не хотел, чтобы Форстер видел его записи. — Показать вам базу разведки? Вы бывали здесь ранее? — В ответ он получил лишь учтивый поклон головы, соглашающийся на прогулку.       Армин жестом пригласил пройти. Они вышли из кабинета и медленно вышли на улицу, во внутренний двор, вдоль заросшего бурьяном тренировочного поля, где когда-то гоняли их самих. Звук каблуков военных сапог эхом разносился по окрестностям, разрушая тишину и напряжение между командующими разных поколений и опыта. Один старик на склоне лет, с прожжённым опытом, мудростью лет и безупречной выдержкой. Второй молодой парень, с не меньшим опытом, но не сидения за бумажной волокитой, военным опытом, полученным в аду, в самом пекле.       — Вы полностью изучили мои рапорты? — спросил глухо Форстер, не поворачивая головы на Армина. Хотел убедиться, что приказ Хистории оповестить молодого командующего выполнен.       — Да, и у меня есть одно небольшое уточнение. — Форстер так и продолжил смотреть на внутренний двор, отделяемый рядом колонн брусчатки возле стены корпуса. Зелёный сад с деревьями, Армин был уверен, его не заинтересовал, это лишь отвлекающий манёвр — не смотрел на Армина, демонстрируя отстранённое, но полное контроля присутствие. — Почему указано, что задержанные с бунта содержатся без предъявления обвинений?       — Временная мера, господин Арлерт, пока не выявлены все связи. Прецеденты из истории Марли показывают, что упущение одного звена сети ведёт к краху всей системы безопасности. — Без каких-либо промедлений ответил Форстер, и повисло молчание. Армин знал — это лишь отговорка.       Из-за угла вышли двое солдат разведкорпуса. Из наборов, что прошли за эти три года. Они как по приказу «смирно» остановились, прижались спинами к стене и отдали честь, идеально ровно выпрямив спины и без малейшего промедления ударили кулаками о грудь. Идеальный салют-приветствие командующего. Лишь одного, того, кого они хорошо знали. Армин и Форстер прошли дальше, и только потом солдаты смогли продолжить свой путь.       — Новый набор в этом году впечатляет, — Форстер разбил тишину, его взгляд скользнул по пустующим снарядам. — В кадетском корпусе полно талантливых ребят, жаждущих посвятить свои сердца. Правда, не «человечеству», как в наши дни. Исключительно Элдии. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Они… другие. Не испорчены вашим… глобализмом.       — Их мало, — тихо, но чётко парировал Армин, не глядя на Форстера. — По сравнению с нашим набором. Слишком много павших за эти годы, чтобы восполнить потери.       Форстер кивнул, словно ожидал этого возражения.       — Качество важнее количества, господин Арлерт. Командующий Зоэ, при всех её... эксцентричных методах, понимала это. Но Эрвин Смит... — Он сделал паузу, давая весу имени заполнить пространство. — Он умел зажигать сердца даже самых отчаявшихся. — Он повернул голову к Армину, и в его глазах на мгновение мелькнул холодный, оценивающий огонёк. — Надеюсь, в вашей вступительной речи перед распределением по корпусам вам удастся вдохновить их так же. Новому поколению нужны… новые символы. После всего.       Фраза «после всего» повисла в воздухе отравленным клинком. Она означала всё: после Эрена, после Гула Земли, после их возвращения с клеймом «предателей».       — Штат разведки, конечно, потребует обновления, — продолжил Форстер, плавно возвращаясь к прерванной мысли. — Но я понимаю, что вы будете опираться на старую гвардию. Видел, что капитанский состав уже утверждён, и среди них ни одного из нового поколения разведчиков. Корпус держится на тех, кто пережил Гул. — Он почти незаметно покачал головой. — Рискованно. Ветераны склонны к ностальгии, а ностальгия — плохой советчик в политике.       Они вошли в главный холл здания. Форстер остановился, его взгляд упал на витрину, где за стеклом лежал портрет Эрвина.       — Вы знаете, — произнёс Форстер, глядя на портрет, всматриваясь в глубокие голубые глаза Смита, — Эрвин Смит стал главнокомандующим, когда ему было за тридцать. Он был… выдающимся умом. Гением стратегии. — Он медленно повернулся к Армину. — Вам, если не ошибаюсь, двадцать два. Колоссальная нагрузка для такого юного возраста. Надеюсь, вы справитесь.       Армин почувствовал, как по спине пробежал холодок. Фраза, произнесённая с лёгким сожалением, будто бы Форстер сомневался в самом фундаментальном качестве Армина — в его способности выжить. Не в бою, а здесь, за этим столом командующего, в войне, где слова были опаснее титанов, лезвий, противотитанических пушек и винтовок Марли. Форстер мастерски за пожеланием удачи, нанес удар под дых, которым хотел поставить Армина «на место». Ткнуть его в возраст, в неумелость, в то, что Армин в глазах командира лишь мальчишка, заигравшийся в войнушку на передовой.       — Обстановка не располагает к бездействию, — парировал Армин, его голос прозвучал устало, но твёрдо. Он не стал оправдываться. — Что случилось, командир Форстер?       — Вчера ночью осквернён мемориал павшим. Лозунги «Освободителей Элдии». Мои люди задержали подозреваемых на подступах к старому складу разведкорпуса. В вашем секторе. — Он сделал паузу, давая информации усвоиться, а после медленно из нагрудного кармана достал фотографии и положил их поверх стеклянной витрины, поверх портрета Эрвина. Окровавленные памятники павших чётко виднелись на этих снимках. — Как командующий сектором, вы имеете право на первичное расследование. Я передаю материалы вам. Йегеристы обеспечат охрану места происшествия.       Армин терялся в догадках. Безупречная с точки зрения устава процедура? Или перекладывание ответственности? Вот проблема. Вот ваша территория. Посмотрим, на что ты способен. Как справишься, Армин, предатель, ставший главнокомандующим по слову королевы.       — Ваши ветераны знают эти районы лучше моих новобранцев, — добавил Форстер. — И, признаться, у них больше мотивации найти тех, кто оскверняет память их павших товарищей.       Его слова звучали как похвала, но Армин отчетливо уловил подтекст: «Ваши люди эмоционально вовлечены, а значит, необъективны».       — При моём командире, Эрвине Смите, подобные инциденты расследовались силами военной полиции, — заметил Армин.       — Военная полиция расформирована, господин Арлерт. — Форстер мягко парировал. — А новые реалии требуют новых подходов. Вы же сторонник... прогресса.       — Я изучу материалы, — кивнул Армин.       — Рад сотрудничеству. — Форстер развернулся к выходу, но задержался у порога. — И, господин Арлерт... Он обернулся, и его взгляд на секунду стал тяжёлым. — Будьте осторожны. Эти «Освободители» ... они как тараканы. Раздавишь одного — из щелей выползут десятки. Иногда лучше дать им вылезти на свет, чтобы увидеть всю колонию. Он вышел, оставив Армина с фотографиями осквернённого мемориала и двусмысленным предупреждением, которое можно было трактовать и как совет опытного офицера, и как намёк на то, что Форстер знал больше, чем говорил.       Армин медленно подошёл к витрине с портретом Эрвина и убрал фотографии. Ровно сложив их в своей ладони, он ещё долго смотрел на Эрвина. Он не видел в нём реликвию. Только инструмент в войне Форстера. Молоток, которым командующий йегеристов забивал гвозди в крышку их общего гроба. Армин провёл пальцами по холодному стеклу витрины. Вдруг его осенило. Форстер не просто манипулировал. Он обучал. Как старый, опытный хищник учил детёныша правилам охоты. Каждым намёком, каждой переданной бумагой он показывал Армину: «Вот как работает настоящая власть. Не грубая сила колоссального титана, а тихий, неумолимый ход институтов. Освой это — или умри».       Наследие Эрвина, да? Выбор, сделанный капитаном Леви в тот день, с каждым днём давил на него всё больше. Тень Эрвина. Жизнь Эрвина. Должность. Ум. Всё это казалось наваждением со страхом не оправдать ожиданий. Ханджи верила ему. Она вверилась в выбор сначала самого Эрвина, полагаясь на его решения, на его приказы о наделении Армина полномочиями командования отрядами, она верила тактикам Армина и следовала им, как приказам самого Эрвина. А потом она доверилась и в выбор Леви. Никто тогда не воспринимал слова о том, что Армин станет заменой Смита, всерьёз. Да и как можно? Малец, недавно выпустившийся с кадетки, и главнокомандующий с выдающимся умом и опытом. А всё обернулось так, как обернулось. Эрвин и Ханджи. Они пали. А груз ответственности всё ещё лежал на плечах Армина.       «Посмотрим, на что ты способен», — эхом звучал в ушах уловимый подтекст слов Форстера. Армин повернулся и направился обратно в кабинет. У него не было времени на сомнения.       Солнечный луч, пробивавшийся сквозь пыльное окно личной комнаты командующего, медленно полз по стопке рапортов, но не мог пробить мрак, сгущавшийся в спальне. Он с вечера прошлого дня взял документы для ознакомления перед сном и не заметил смены суток. Просидел всю ночь, вписывая пометки на поля карты Сигансины.       Дверь скрипнула. В проёме показался Райнер. Взгляд бывалого воина скользнул по Армину, по несмятой постели в углу, по кружке с недопитым холодным чаем.       — Ты не спал, — выпалил он.       — Отчёты Форстера, — коротко бросил Армин, не отрываясь от карты, пробегая глазами по очередному рапорту о перемещениях йегеристов. «Неделя», сказала Хистория. «Отдохните». Уже на третий день Армин понял, что эта неделя — такой же мираж, как и обещанный Эреном покой.       Райнер молча кивнул. Он подошёл к столу и опустился на стул напротив с таким видом, будто собирался нести вахту. Он смотрел не на Армина, а в окно, на безмятежную зелень леса, местами уже глубоко пожелтевшей.       — Лагерь в приемлемом состоянии, Пик вскоре пришлёт первичный доклад, — отчитался Райнер.       — Принято…       — Армин, — голос Райнера прозвучал глухо, бесцеремонно перебив командующего, нет, старого друга, — Энни. Её отец. Умер. Месяц назад.       Пауза. Ручка в руке Армина замерла. Он не посмотрел на Райнера, взгляд упал на пёструю, заляпанную чернилами закладку Ханджи, валявшуюся среди бумаг, будто она только что выронила её в пылу очередного безумного открытия.       — Я видел его имя в списках на получение пособия, — с ровным, не дрогнувшим голосом ответил Армин, но в нём слышалось напряжение стальной струны, готовой лопнуть. — Я.… оформлю документы для переноса пенсии на её имя. Если она... захочет.       Он снова опустил ручку к бумаге, давая понять, что разговор окончен. Дело решено. Следующая строчка, следующий рапорт. Следующий документ на изучение. Тактика. Радикалы. Форстер.       Но Райнер не ушёл, продолжал сидеть, его руки лежали на коленях, пальцы медленно сжимались и разжимались. Он понимал всё: и этот железный тон, и побег в работу, и невозможность позволить себе личное горе. Райнер сам был мастером таких побегов.       — Конни и остальные будут здесь только к вечеру, — тихо сказал Райнер, всё так же глядя в окно. — Я помогу разобрать старые склады. Там, наверное, всё ещё валяется снаряжение с наших первых вылазок.       — Договорились. — Армин кивнул, не поднимая головы.       Райнер поднялся и вышел, оставив дверь приоткрытой.       Когда его шаги затихли, Армин откинулся на спинку стула и на секунду закрыл глаза. Перед ним стоял призрак Ханджи с её безумной улыбкой: «Титаны, данные, тактика... Всё так интересно, Армин!» Он с силой тёр переносицу, стирая образ из головы. Нет времени на горе. Только на работу.       Он — не Эрвин и не Ханджи. Он — их наследник, и его крест тяжелее. Потому что ими двигала одержимость идеи, мечты, интереса, желания отобрать свободу у титанов для людей. А им — только холодная, беспросветная необходимость. Армин даже стал сам сомневаться, нужен ли ему этот мир, построенный на костях, мир, который стал разлагаться новым слоем на остатках прошлой войны.       Армин с силой провёл рукой по лицу, отгоняя призраков. Развернул на столе чистый лист и начал методично выписывать факты, отсекая эмоции. Вместо заговора он видел системный сбой. Он провёл за картами ещё шесть часов, прежде чем вызвал своих капитанов. За это время он успел получить три рапорта о новых граффити «Освободителей» и одно донесение от Хистории с требованием отчёта.       Угроза. Освободители Элдии. Состав не аморфная толпа, лишенная своей воли, они действовали не как фанатики, обезумевшие от несправедливости. Они включали по меньшей мере ветеранов, обиженных на мир, маргиналов, нашедших причину и молодых идеалистов, обманутых мифом об Эрене-спасителе. Тактика состояла в точечных, символических акциях — осквернение мемориала, лозунги, пропаганда ненависти, с пугающим развитием вооружённые митинги с жертвами среди населения. Цель — военный переворот, информационная война. Они бьют по морали, по символам, по памяти, требуя отставки Хистории и всей военной верхушки, связанной с убийством Эрена. То есть Армина и капитанов его корпуса.       Возвращение их на Парадиз стало катализатором немедленного действия «освободителей», показать, что им здесь не рады. Снабжение — качественное оружие, марлийское. Значит, есть канал контрабанды или утечки с армейских складов. Всё, что Армин нашёл в отчётах из разведданных за последние три года: действуют точно, уходя от патрулей. Значит, либо имеют свою сеть осведомителей, либо используют пробелы в работе сил Парадиза.       Стратегия в голове Армина выстраивалась блоком за блоком. Он встал и медленно подошёл к окну своей комнаты. Всё в лучших традициях Эрвина. Армин слегка улыбнулся, почувствовав слабую гордость глубоко в груди. Слабость от недостатка сна заставляла его прикрывать глаза. Нужно прилечь хоть ненадолго. Пройдя к своей кровати, Армин рухнул на неё тяжёлым телом и больше не двигался. Даже не скинул сапоги военной формы. Просто медленно прикрыл глаза, надеясь, что сейчас уснёт.       План был... правильным. Слишком правильным. Как будто он играл в шахматы, зная только ходы противника, но не видя его лица. Армин видел угрозу не в уличных беспорядках, а в системной слабости государства. В дырах в логистике, в недоверии населения к власти, в идеологическом вакууме, который заполнили ядовитые мифы. И как бы ему не хотелось, но его работа — латать эти дыры. Одна мысль не давала ему покоя, холодным узлом затягиваясь в животе: а кому выгодно, чтобы эти дыры оставались? Кому выгоден этот управляемый хаос?

***

      Неестественно тихий лес под Тростом погрузился в солнечные лучи, проникающие в него через густую листву крон. Пропитанный запахом хвои и влажной земли воздух казался насыщал легкие, но в нём до сих пор будто витал пепел от костров, горевших здесь три года назад. В этот день тишина леса разрушилась топотом копыт и звуком колёс слабопроходимой телеги. Жан, Конни и Микаса мчались по маршруту, указанному в одних из документов базы Сигансины, в которых говорилось о переносе могилы Саши Браус по желанию её семьи. Перенесли в лес из деревушки Даупер, что находилась в южном районе Розы. На её родину, откуда она вышла в поисках своего будущего, но нашла лишь смерть. Конни вёл телегу чётко по маршруту.       Они встретились не так давно, почти на рассвете. По его глазам всё было ясно — с мамой всё плохо, не говорит, только механически гладит его по голове, когда тот обнимает её. И Конни не знал, как на это реагировать — радоваться ли, или проклинать всё на свете, что его маме уготована судьба овоща, запертого в лечебнице. Его реакция и на Микасу не была столь обнадёживающей, когда увидел её чистой. В новой одежде, но всё с тем же шарфом. Мама Жана переодела её в длинное вязаное тёплое платье, красную кофту, которая висела на ней мешком из-за отсутствия хоть каких-то мышц, и красные ботинки. Сказала — к шарфу, красиво. Пусть она и выстирала шарф, местами залатала да так, что почти не заметно, но от него будто всё равно несло той самой смертью, что он нес Микасе.       Конни с Жаном ничего не обсуждали при встрече. Сели в телегу, так как Микаса не держалась на лошади, да поехали в лес. Взяли с собой корзину картошки и несколько бутылочек спиртного. Ехали недолго. Где-то с полчаса, и они были на месте. Небольшая могила у высокого дуба, рядом с множеством таких же. Жан разжёг небольшой костёр неподалёку.       Рядом, прислонившись к дереву, сидела Микаса. Она смотрела на пламя пустыми глазами, её пальцы бессознательно теребили край шарфа, и Жан переживал, что посещение этой могилы только усугубит её состояние, но пока она чувствовала себя хорошо, даже лекарство выпила полностью. Конни с угрюмым молчанием поставил на камень запотевшую бутыль яблочного сидра. Того самого, что они пили незадолго до отбытия на операцию в Марли. Спасали чёртова Йегера, где Саша и умерла. — Вот, картошка почти готова, — брякнул Конни, пытаясь заполнить тишину. Звук его голоса казался грубым и неуместным, как крик в библиотеке, но все понимали, что он просто сдерживал слёзы.       Жан лишь кивнул, переворачивая на углях картофелины. От них шёл простой, уютный запах. Запах той желанной спокойной мирной жизни, которой у них никогда не было. Обычным людям запах жареной картошки мог напоминать о бывалых днях детства, или, скажем, дома, а этим троим — день поступления в кадетское училище.       — Помните, как она протянула половину инструктору Шадису? — хрипло, почти бесшумно, сливаясь с шелестом листвы, спросила Микаса, и все резко подняли на неё головы. Она заговорила. Сама. Не про Эрена. Что-то из их общего прошлого.       — А потом бегала до полусмерти, — подхватил Конни. Он прошёл, взял из ящика две бутылочки такого же сидра, что поставил на камень Саши, и вернулся к дереву, садясь рядом с Микасой. Он протянул ей одну. — Тогда она больше расстроилась, что пропустила ужин.       — Если дело касалось еды, она никогда не останавливалась, — смеялся Жан, накладывая картошку в небольшие бумажные лодочки. Она всегда ела так, будто это последняя картошка в её жизни. Оказалось, так оно и было. — Стащила мясо из офицерской, помните? — Он прошёл до могилы и положил конвертик рядом с бутылкой, оставленной Конни, на могильном камне, — всё, как ты любишь, картофельная, — тихо добавил он.       Повисло молчание. Жан положил перед ребятами их лодочки с картошкой, взял последнюю бутылку сидра и сел напротив них, по другую сторону от могилы. Никто больше не смел нарушать молчание, каждый думал о чём-то своём. Жан мельком глядел на Микасу. Как она пыталась открыть бутылку, но сил открутить крышку у неё не было, и ей помог Конни, как она сделала пару глотков и зажмурилась от содержания спирта. Пару глотков — не страшно, думал Жан. Главное проконтролировать, чтобы не больше. И обильно заставить запить водой. Алкоголь в больших количествах несовместим с теми препаратами, что она принимала. Пусть, хоть так, лишь бы об Эрене не вспомнила.       Эрен. Этот гадёныш смеялся, когда узнал о смерти Саши. Сначала все решили, что он обезумел, что насмехался над смертью Саши, что он спятил. Но оказалось… это следствие. Он видел её смерть задолго до выстрела винтовки. Задолго до того, как Габи забралась на дирижабль на УПМ Лобова. Он пережил смерть друга, и последнее слово «мяско» выбило его из колеи. Он истерил как ребёнок, не знающий, как управляться со своими эмоциями. Будущее и прошлое в одном потоке — Жан выдохнул от груза собственных мыслей, но, казалось, он наконец начал понимать, почему Эрен сходил с ума.       — Как думаете, — вдруг проговорил Конни. — Если бы она осталась жива, сейчас у Саши уже был бы ребёнок и семья? — Повеял холодный ветер, чуть раскидавший угли костра. — Николо… всё ещё помнит её или…       — Почему ты стал об этом думать? — спросил Жан.       — Сегодня видел девушку в деревне. Так похожа на Сашу. У неё малышка на руках, такая забавная, — он смотрел на могильный камень, не отрываясь. — Мы все изначально были лишены нормальной жизни. Мы… не знаем, как жить, не умеем. А наша жертва… жертва стольких солдат никому нахрен не нужна.       — Конни, ты хочешь детей? — исказился Жан в лукавой усмешке.       — А почему бы и нет? — вдруг серьёзно, без доли сомнений протянул он. — Помнится, и ты всегда хотел обычную счастливую семью с женой и детьми во внутренних землях, а что сейчас?       Жан не ответил. Взгляд лишь коротко упал на без эмоциональную, застывшую Микасу. Она больше не пила и ничего не говорила. Только смотрела, как пар от картошки перекрывает имя Саши на могильном камне. Жан хотел. До сих пор хотел.       Из чащи леса послышались почти бесшумные шаги, и Конни с Жаном тут же поднялись.       Это был отец Саши с небольшой корзинкой, прикрытой плетёным полотенцем. Он постарел, его некогда могучая стать сгорбилась, но в глазах осталась та же мудрость охотника и непробиваемая твердость.       — А, ребята, — протянул он, обведя всех взглядом, — слышал, что вы вернулись.       Он прошёл к могиле дочери и поставил возле камня плетёнку, чуть оттопырив края полотенца, будто приглашая её дух поесть. Там было пару кусочков хлеба и запечённое мясо. Он поднял взгляд и еще долго смотрел на ее могилу, положил руку на камень, о чем-то думал. После господин Браус медленно повернулся, его взгляд остановился на Микасе, всё ещё сидящей на земле у дерева.       — Нелегко тебе сейчас, — тихо проговорил он, смотря на неё не с жалостью. Казалось, он узнавал в её окаменевшем лице, в пустоте взгляда то же состояние, в котором была его дочь долгие месяцы после того возвращения с операции Марии. Осмыслить победу ценой стольких жертв. Новобранцев, капитанов и самого главнокомандующего. Тогда Саша провела около месяца в этом лесу, восполняя силы. Она справилась, но ещё не знала, что ждало её в будущем.       — Саша... — его голос прозвучал глухо. — ...тоже долго отходила.       Он сделал паузу, давая им вновь прочувствовать груз той, чью память они сейчас чтили.       — Перестань копаться в ранах, мёртвых не вернёшь, — добавил он, будто самому себе пытался внушить, хотел освободиться от тяготы памяти. Слова повисли в воздухе. Не сказав больше ни слова, он развернулся и пошёл из леса. С каждым годом ему было всё сложнее справляться с потерей дочери, это видели по его глазам.       Микаса не шевельнулась, не проронила ни звука. Но её пальцы, лежавшие на коленях, вдруг с силой впились в ткань платья. Конни подошёл к могиле и отпил из горлышка немного сидра. Жидкость стекала по подбородку, смешиваясь со слезами, которые он не пытался больше скрыть.       — Ладно, картошечка... — его голос сорвался на хрип. — Мы ещё вернёмся. С мясом.       Тишина сгустилась над их головами. Казалось, даже ветер стих, сверчки замолкли, деревья застыли. Они тоже помнили. Помнили всех павших. Марко. Томас. Имир. Марло. Бертольт. Эрвин. Ханджи. Саша. Сам… Эрен. Они сидели в кругу, очерченном молчанием, как на последнем привале перед очередным совместным боем, которого уже не будет.       Жан смотрел на почерневшие угли костра и видел в них не тлеющее дерево, а медленно остывающие остатки чего-то большого. Их юности, наивной веры в то, что за стеной есть нечто большее, чем смерть. Теперь стены не было, осталась только смерть. Она витала здесь, в запахе хвои и влажной земли, в этом лесу, ставшем братской могилой для их общего прошлого. Они похоронили здесь не только Сашу, — промелькнуло у него в голове. Похоронили самих себя. Тех мальчишек и девчонок из кадетки, что верили в будущее.       Жан поднял взгляд на Микасу. Она сидела, обхватив колени, и смотрела в никуда. Но в её позе не было прежней окаменелости. Была усталость. Бесконечная, вселенская усталость человека, который нёс на своих плечах груз не только своих мёртвых, но и чужих. Груз целого мира, который они сами и спасли, и обрекли на это бесконечное ожидание новой войны. Конни швырнул пустую бутылку в ящик, от грубого движения стекло лопнуло с сухим хрустом. Жан молча сгрёб угли сапогом, затушив огонь. Внезапно наступившая темнота будто отразила их поникшие, скорбящие души.       — Пошли, — бросил Жан в пространство, не глядя ни на кого. — Пора выдвигаться. Они шли обратно к телеге в полном молчании, и только хруст веток под ногами нарушал тишину. Жан забрался в телегу, уступая место Микасе. Та сидела, сжавшись в комок, её плечи чуть вздрагивали от вечернего холода. Конни щёлкнул вожжами, и лошадь тронулась. Жан смотрел на удаляющийся лесной массив, на тёмный силуэт дуба, под которым осталась лежать Саша.

***

      Жан вошёл в кабинет Армина, всё ещё чувствуя на губах привкус жаренной картошки с могилы Саши. Он сел за переговорный стол, который плавно выходил из рабочего места Армина, и скрестил руки на груди. «Неделя, блин, отдыха», — подумал он, окидывая взглядом уставшие лица Конни и Райнера. Их «отпуск» длился ровно три дня. Этого хватило, чтобы мир снова загорелся синим пламенем. По возвращении в Сигансину он оставил Микасу в доме и тут же рванул в штаб по срочному вызову Армина.       За столом, на котором лежали карты и рапорты, сидели все, кто остался от альянса, вернувшегося на Парадиз. Леви, севший напротив Армина на другом конце стола с чашкой чая в руке. Жан, прислонившись к спинке стула, смотрел в окно за спиной Армина. Конни вертел в руках пустую кружку. Райнер сидел неподвижно, уставившись в стену. Не хватало лишь тех, кого система раскидала по углам. Пик — в её лагере, заложница собственной крови. А Энни... за высокими стенами поместья, где она, как и Армин, заперта в четырёх стенах с призраками.       — Армин, — вдруг начал Жан, переведя взгляд на него. — Мне нужна штаб-квартира или помещение, которое будет находиться в черте моего сектора, но достаточно безопасным, чтобы о нём знали только свои.       — Да, — он кивнул, и Жан сразу понял, что они думали об одном и том же, — есть пара вариантов, служебные квартиры, принадлежащие разведке. — Он достал из кипы бумаг документ и протянул его. — Вот список, я выделил самые безопасные, можешь перевезти её хоть завтра утром, только мне дай знать, какую выбрал.       — Спасибо, — Жан коротко кивнул и уставился на список с обведёнными несколькими адресами. Менять обстановку нужно кардинально, навсегда, но и так, чтобы было безопасно. Тот дом пропах гнилью и смертью, и так продолжаться больше не могло. В его секторе, чтобы постоянно была под наблюдением его отряда. Без сюрпризов. Взгляд пал на объект «8». Идеально. — Объект № «8». — Тут же сказал Жан.       — Не слишком ли быстро выбрал? — Армин взял из рук Жана бумагу, положил перед собой и замер с ручкой в руках. — Хотя, признаться, я тоже больше склонялся к нему.       — Я знаю эту квартиру. Вход в дом один и хорошо просматривается с крыши, находится в дальнем узком углу улицы. Массовые беспорядки там устроить нельзя. В случае можно легко перейти на УПМ, да и сам штаб уже давно считается заброшенным, никто и не подумает, что там сидит разведчик.       — Ты прав, — он кивнул и напротив адреса оставил небольшую пометку. — Закрепляю за тобой объект «8». Только там всё в запустении. Даже при Эрвине этот штаб никто не использовал. — Армин поднял на него голову, и Жан коротко кивнул.       Бледный, но собранный Армин ненадолго вздохнул и убрал бумагу с адресами. Вопрос решили быстро. Не тот это вопрос, ради которого он вызвал сюда всех капитанов. Голова, очевидно, гудела. Он просматривал бумаги со своими записями, вероятно выбирая, с чего начать собрание капитанского состава, в который не входил Райнер, но присутствовал по желанию Армина. Перед ним лежала стопка бумаг чуть в стороне, а прямо перед ним зелёная медаль Эрвина, заляпанная чернилами закладка Ханджи и свежий рапорт Форстера с резолюцией «к исполнению».       — Ещё небольшое уточнение в званиях прежде, чем перейду к делу, — тут же выдал Армин, будто вспомнив что-то очень важное. — Все присутствующие, за исключением Райнера, получают звания капитанов, однако, — Армин поднял голову. — Леви повышен до майора. Также ты вместе со мной будешь присутствовать на заседаниях военного совета по личному распоряжению Хистории.       — Так точно, командующий, — без лишних слов проговорил Леви.       — Начну со вчерашнего инцидента с мемориалом, — выдохнул Армин и сразу перешёл к делу, он приподнял бумагу. Армин отодвинул рапорт, и его пальцы сами легли на закладку Ханджи. — Форстер действует строго по уставу, передал дело в наш сектор. Его отчёт безупречен, может, даже слишком. Но это не главное. Главное — «Освободители Элдии» используют такие акты как оружие. Они бьют по символам, по памяти. И мы должны понять их логику, чтобы бить в ответ. — Он обвёл взглядом собравшихся. — Их первоочередная тактика, не считая точечных всплесков агрессии и вооружённых митингов — информационная война. Наша пропаганда против их пропаганды. Йегеристы с этим не справляются — их риторика слишком груба и лишь раскаляет страсти. Нам нужна своя, простая и ясная линия: сила — в единстве, а не в ненависти. Эрен жертвовал собой, чтобы мы жили, а не убивали друг друга.       Армин тяжело выдохнул, его взгляд упёрся в потускневшую столешницу.       — Вторая задача — чистка тыла. — Продолжил Армин, и лишь на секунду его голос дрогнул с непривычки. — Проверить все логистические цепочки. — Он посмотрел на Леви, ища — и находя — молчаливое подтверждение. — Форстер согласился на совместные проверки. Это стандартная процедура. Но мы проверим и старые, заброшенные каналы — те, что знали только в разведкорпусе. Надо перекрыть все пути, по которым к ним идёт оружие.       — Пик докладывает. Проблемы в её секторе те же. Пропажа медикаментов со складов, которые идут в лагерь. — глухо проговорил Райнер. — Она считает, что это не мародёрство, а целенаправленный срыв снабжения, чтобы выставить её и марлийских беженцев виновными в угрозе эпидемии лагеря.       Армин кивнул, делая пометку. Ещё одна мина замедленного действия, на этот раз под тем, кто должен был её обезвредить.       — Системный подход. — Леви не менял позы, но его хриплый голос проскрёб тишину. — Если закрыть все щели, крысам негде будет плодиться.       — И не забывайте про марлийскую делегацию, — добавил Армин. — Их корабли стоят в порту. Если «Освободители» получат марлийское оружие... это может быть не контрабанда, а преднамеренная поставка. Кто-то на материке хочет, чтобы мы уничтожили себя сами. Что касается лидеров радикалов… их нужно изолировать. — На этих словах все подняли вопросительные взгляды на командующего. — Не физическая ликвидация. Это создаст мучеников. Нужно публичное развенчание. Найти компромат, вытащить на свет их корысть, связи с криминалом. Показать, что за лозунгами о свободе и чистоте Элдии скрывается обычная грязь.       — И где мы будем это искать? Кто вообще эти люди? — Жан мрачно хмыкнул.       — Именно это нам и предстоит выяснить. — У радикалов есть одно слабое место — они верят только своим, и они ненавидят систему, которую олицетворяет и Форстер, и мы. — Армин отложил закладку и взял в руки исписанный лист. — Именно поэтому нам нужна контрразведка. Оперативная группа из старых, «забытых» кадров. Задача — внедриться, выявить структуру и источники снабжения. Не трогать мелких сочувствующих — нужны верхние звенья. Для этого нужен человек с безупречной, но… незаметной легендой. Я выбрал Хитч Дрейс.       В комнате повисло удивлённое, почти недоверчивое молчание.       — Хитч? — фыркнул Конни. — Та, что могла всё время флиртовать с караульными? Ты хочешь, чтобы она втерлась в доверие к этим фанатикам с помощью подведённых глаз?       — Именно так, — парировал Армин, и в его голосе впервые за вечер прозвучала твёрдая, почти стальная нота. — Она не была в разведкорпусе. Она служила в Военной Полиции и мечтала о тихой жизни у печки. Для радикалов она — идеальный символ «разочарованного системой солдата». У неё есть и личный мотив — Марло, убитый марлийскими воинами, которые сейчас вернулись и живут на Парадизе. Они поверят её обиде. Она социальный хамелеон. И, что важно, её не заподозрят в работе на нас. Форстер уже утвердил её временный перевод. Считает это моей блажью.       — Дрейс... — Леви скривился. — Та, что с громким смехом и пустой головой?       — С пустой головой там никто не задерживался, — сухо заметил Армин. — Она выжила. И это главный навык для агента.       — Логично, — голос Жана прозвучал устало, без возражений. — Она умеет выживать. В нашем мире это ценится выше принципов.       Больше возражений не последовало. Все понимали логику, какой бы циничной она ни была.       — Если всё ясно, — Армин отложил бумаги, — собрание закончено.       Наступила тягостная пауза, но отчего-то никто не спешил расходиться, будто наслаждаясь этим кратким мигом всеобщего воссоединения после Марли, где их держали отдельно друг от друга и после всех допросов совета. Комната наполнилась тем особым видом усталости, который знаком только тем, кто пережил одну войну и чувствует приближение другой. Тишину нарушил Конни, с грохотом отодвигая стул. Он повалился на него, глядя в потолок, будто ища там ответы.       — Чёрт... — он провёл рукой по лицу. — А помните, в кадетке, тот усатый инструктор по медподготовке? Тот, что с замусоленными картинками из анатомического атласа?       Жан хмуро налил себе воды из глиняного кувшина.       Райнер не двигался, его взгляд был устремлён в одну точку на столе.       — Ну, тот, что пугал нас венерическими болезнями... Так вот, — Конни повернулся к ним, и на его лице было не привычное балагурство, а растерянность. — Он тогда говорил про какие-то... феромоны. Что люди их чувствуют на подсознании и возбуждаются. А как это — чувствовать? И как понять, что твои... работают?       — По запаху, Спрингер, — не поворачиваясь, бросил Жан. — Если от тебя пахнет не потом и порохом, а хоть чем-то другим — уже прогресс. Иди потрись о розовый куст. Проверь теорию.       — Идиот, — беззлобно бросил Райнер. — Тебе бы учебник по биологии, Конни, вместо винтовки в руки дать. Всё там написано.       — А ты видел эти учебники? — Конни сморщился, будто от зубной боли. — Там одни схемы. Разрезы. Стрелочки. Ничего не понятно. Как это... на практике? Никто никогда не показывал. Как титана убивать — всё максимально подробно и по кругу. А тут... Там же всё... мокрое. Или нет?       — В Марли... для солдат были бордели, — не меняя позы, глухо проговорил Райнер. — Одна женщина... говорила, что большинство её клиентов... понятия не имели, что делать.       — Он медленно поднял взгляд, но смотрел не на них, а куда-то сквозь, будто копался в прошлом. — Думали, это как поссать сходить. Быстро, без эмоций. Тряслись от страха и дешёвого алкоголя. Спрашивали: «я всё правильно делаю?», будто на утреннем разводе.       Неловкое молчание повисло в воздухе. Все понимали, что Райнер говорил не об абстрактных «клиентах», а о самом себе.       — Ну... а... — Конни почесал затылок, смущённо опустив глаза. — А.… приятно хоть? Или это тоже враньё? — Он на секунду замолчал, а затем спросил с наивным, почти детским любопытством: — А у кого-нибудь из вас... вообще было? Или мы все тут... ну…       — Было, — внезапно и глухо сказал Райнер. — Одиннадцать лет в шкуре шестнадцатиметровой бронированной машины. Самый долгий и неудобный секс в моей жизни.       На секунду в комнате повисла абсолютно оглушительная тишина.       — Все умрём девственниками, Спрингер. — Жан резко поставил кружку... — Если повезёт. А если нет — нас просто убьют, и неважно, трахались мы или нет. Мозги у тебя не тем местом думают.       — В книге о внешнем мире... — тихо, почти для себя, произнёс Армин, сев боком к остальным, глядя в потускневшее окно. — Описывались целые ритуалы. Ужины, танцы, прогулки при луне... месяцы, чтобы просто... прикоснуться к руке. Разгадать друг друга. Кажется, это было очень сложно. Почти как штурмовая операция. Со своими правилами и поражениями.       — Месяцы? — Конни скривился. — Это ж проще титана за пояс поймать. Ладно бы результат гарантированный был... А то вложишься, а тебе в конце: «Извини, ты хороший друг». — Он сгорбился, изображая уныние. — Один раз я попробовал комплимент сделать — так она мне в ответ схему ближнего боя на трое суток впарила. Думала, я тактику отрабатываю.       — Считай, тебе повезло, — хрипло проворчал Райнер. — На меня после пары фраз девушка заявление в военный трибунал написала. Сказала, что я её «психически подавляю своим видом». Тут все и так ясно…       — Всё ясно, говоришь — Жан скрестил руки на груди с усталым голосом. — А тут... Чёрт его знает, что они там хотят. Спросишь — не ответят. Догадывайся сам. Как с этими ебучими радикалами — угадывай, где заложена бомба. Одна ошибка — и тебе же хуже.       В его голове на секунду всплыл образ. Чистое белое платье на исхудавшем теле. И тот предательский позыв стыда внизу живота. «Отлично, Кирштайн. Она у тебя на руках умирает, а у тебя встаёт». Вот и всё…       В углу комнаты раздался короткий, сухой звук. Щелчок. Леви, не меняя выражения лица, поставил свою пустую кружку на стол.       — Если всё обсудили, — его голос проскрёб воздух, как наждак по металлу, — займитесь делом. У вас патрулирование через четыре часа, а не уроки по размножению.       Он медленно перевёл взгляд с Жана на Конни, затем на Райнера.       — Болтовня врагов не убьёт. Только время.       Повисла мёртвая тишина. Его слова отсекли всё лишнее, оставив лишь голую, неудобную правду: их место — на войне, на улицах осаждённых городов, а не в душевных терзаниях.       — Всё, — Жан резко встал, отодвигая стул с оглушительным скрежетом. — У нас в пять подъём. Идиоты.       Собрание закончилось. Но в воздухе повисло невысказанное: они выиграли столько битв, но проиграли самую главную — битву за право на обычную, глупую, человеческую жизнь.

***

      Палец горел огнём. Горячим, живым огнём, который плясал на сбитой кожице, заставляя сухожилия под ней дёргаться в такт бешено колотившемуся сердцу. Он смотрел на тёмную, густую каплю, выступившую на бледной коже, и чувствовал не боль. Нет. Облегчение. Наконец-то. Не чернила, не краска. Не слова, написанные чужими руками. Его кровь, клятва. Единственное, что у него осталось по-настоящему своего. Он с силой провёл окровавленным пальцем по грубой ткани ленты. Она впитывала жидкость жадно, превращая буквы в расплывчатые, уродливые шрамы. Каждый завиток «П», каждый угол «ЕТ»...

«П-Р-Е-Д-А-Т-Е-Л-Ь...»

      Он не думал о конкретном лице. Не о Арлерте, не о Кирштайне. Перед ним стоял образ. Лица тех, кто улыбался, пока он хоронил своих. Кто жал им руки, пока его мир рушился в пепел и кости. Кто решил, что можно договориться с теми, кто растоптал его дом, будущее, его Бога.

«...Д-О-Л-Ж-Е-Н...»

      В каждую букву крови он вкладывал не пожелания, он будто писал новый закон Парадиза. Закон, выжженный в его душе в тот миг, когда он увидел, как его сестрёнка, такая же весёлая и шумная, как та картофельная дура Браус, превратилась в красное месиво под копытами марлийского кавалериста. Закон, который кричал в нём каждый раз, когда он слышал по радио визгливые голоса этих ублюдков с материка, требующих покаяния.

«...О-Т-В-Е-Т-И-Т-Ь»

      Последняя буква легла на ткань, и он оторвал палец. Боль утихла, сменившись странным, леденящим покоем. Дело сделано. Он поднял венок. Полевые цветы, сорванные у того самого мемориала, который он облил собачей кровью, прямо по именам командующих разведки, по их новобранцев, павших по шквалов и за стенами, по погибшим гарнизона и простым солдатам, по именам «героев» их якобы, великой цели. Пусть призраки павших видят, что их не забыли. Пусть знают, что у них ещё есть руки, чтобы мстить. Он положил венок на холодный камень у основания Стены. Потом развернулся и ушёл в ночь, не оглядываясь. Его тень растворилась в темноте, а на камне остался лежать грубый венок. И три слова, написанные кровью.       За стеной больше не было титанов.       Теперь стены защищали их друг от друга.       Гул Земли стих. Но его эхо, тихое, настойчивое, продолжало звучать в сердцах тех, кому не нашлось места в новом мире. И этот гул с каждым днём становился всё громче.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ Продолжение следует…