Глава седьмая. Наследники

      За плотной дубовой дверью нарастал гул сотен недовольных голосов. Их заслали в этот зал по приказу командующего кадетского корпуса Йохансона на речь главнокомандующего разведки — обычная протокольная процедура, не привязанная ни к каким жестам уважения или солидарности к самому малочисленному корпусу из тринадцати человек без капитанской верхушки. Собирались кадеты.       В маленькой, почти голой комнатке за сценой время остановилось как перед штурмом. Свет единственной лампы отбрасывал резкие тени на голые стены, окрашенные в унылый казённый серовато-голубой цвет. Армин стоял спиной к своим товарищам, глядя в узкую щель между косяком и дверью на заполняющийся зал. Он был в парадном мундире главнокомандующего, и ткань, казалось, жгла ему плечи. В руках он сжимал и разжимал потёртую, залитую чернилами закладку Ханджи. На удивление, она успокаивала. Райнер стоял у стены рядом с дверью, он блокировал единственный вход. Его роль ясна — никого не впускать. Никого не выпускать. Без приказа. Райнер смотрел в пустоту, его лицо напоминало каменную маску, почти такую же, какая была у его титана долгие годы, но мышцы на скулах, казалось, напрягались от каждого недовольного стука чем-то тяжёлым из зала. Кадеты слишком разбушевались. Леви, в своей коляске, располагался чуть в стороне, в тени.       — Ну что, главнокомандующий, — хрипло нарушил молчание Леви. — Готовы поразить их своим красноречием? Или сбежишь в последний момент?       Армин не обернулся.       — Они ждут другого, — тихо сказал он. — Они ждут его. А его нет. Уже давно.       — Кадеты всегда ждали его. И тогда тоже, — отрезал Леви. — Помню тот день. Вы тогда собрались все, обосравшиеся пиздюки после операции в Тросте, когда впервые ощутили потерю своих товарищей и их кровь на своих руках. Все эти бегающие по сторонам глазёнки. И другой день помню. Перед его смертью. Эти мальцы ждали героя в зелёном плаще. А получили конченного калеку с горящими глазами, который рассказал им, что они все — пушечное мясо. И они, одуревшие от восторга, побежали умирать. — Он сделал паузу, дав Армину прочувствовать каждый слог. — Эрвин не давал им надежды. Только врага и цель. Ты собираешься делать то же самое?       — Враг изменился, — Армин наконец повернулся, показав бледное измученное лицо уставшего человека, но всё ещё с горящим взглядом. — Тогда враг был огромный, понятный, снаружи. Его можно было убить сталью наших лезвий. Сейчас враг... внутри. В их головах. В наших головах. Как сражаться с этим?       — Тоже помню, — глухо вступил Райнер, не меняя позы. Его голос прозвучал неожиданно громко. — В гетто Ребелио. Мы ждали, что нам скажут, как убивать титанов. А нам сказали, что враг — это люди, вы, сломать стену. И мы пошли убивать. — Он медленно перевёл взгляд на Армина. — Это не легче.       — Спасибо, что напомнил, — со странной усмешкой сказал Армин. — Значит, традиции продолжаются.       — Традиция — гнить заживо в грязи, притворяясь, что ты герой, — парировал Леви. — Эрвин это понимал. Ты понимаешь? Армин посмотрел на закладку в своей руке. Любопытство Ханджи. Хладнокровие Леви. Стратегический гений Эрвина. Всё это теперь давило на него.       — Я понимаю, что мы проиграли, — тихо произнёс он. — Мы выиграли войну, но проиграли всё. И сейчас я должен выйти туда и сказать им, что их ждёт та же участь. Что они обречены стать новыми изгоями. Новыми сумасшедшими, которых все будут ненавидеть. И попросить их сделать это добровольно. Если они пойдут.       — Не проси, — проскрёб Леви. — Прикажи. Или не выходи вообще.       Гул за дверью достиг апогея. Их ждали. Армин закрыл глаза на секунду, вбирая в себя тяжесть комнаты, каменное молчание Райнера и безжалостную правду Леви. Он видел перед собой призрак Эрвина, который когда-то стоял в этом же положении, готовясь обречь на смерть целое поколение.       Армин открыл глаза.       — Я не буду приказывать. И я не буду врать. Я скажу им правду. Самую уродливую. А там... пусть решают сами. Он выпрямился, сунул закладку в карман и сделал шаг к двери.       Райнер молча отступил, освобождая путь.       — Леви, — Армин остановился на пороге, не оборачиваясь. — Что бы он сказал сейчас?       Из тени донёсся хриплый, почти неразличимый звук. Возможно, смешок. Возможно, вздох.       — Он бы сказал: «Вперёд».       Армин кивнул. И толкнул дверь.       Шквал звука и света обрушился на него. Он вышел на сцену. Один.       Огромный зал парадного построения был залит холодным светом марлийских электрических ламп, которые выхватывали из полумрака под потолком строгие очертания балок и гербов на стенах. Первые ряды кадетов стояли по стойке «смирно», их молодые, напряжённые лица были обращены к пустой сцене. Те, что стояли дальше, просто столпились непонятным стадом, наваливались друг на друга, орали и смеялись. Первая линия — десятка лучших выпускников. Армин хорошо помнил, как однажды стоял позади такого же отряда лучших. За спинами Райнера, Жана, Конни, Микасы, Эрена, Саши, Бертольда, Энни… Марко и Хистории. Он вздохнул и уверенно шагнул в самый центр, подходя ближе к краю.       Он казался почти мальчишкой в слишком просторном мундире главнокомандующего. Шепоток пробежал по шеренгам. «Убийца Эрена». «Предатель». «Изгой».       Из-за кулис, в глубокой тени, где его инвалидная коляска была не видна, за происходящим наблюдал Леви. Они не закрыли дверь. Райнер и Леви смотрели. Леви ждал. Ждал, что скажет тот, кто занял место Эрвина. Он ждал подтверждение правильности выбора, о котором не смел сожалеть. Не смел по завету самого Эрвина. Без сожалений. Без сожалений. Но сожаление... глубоко в груди... было.       — Кадеты, — голос Армина был тихим, но отточенная акустика зала донесла каждое слово до последнего ряда. — Сегодня вам предстоит выбор. Вы будете выбирать не просто род войск, а свое будущее. Но не то блестящее, о котором пишут в книгах.       Арлерт обвёл взглядом зал, и, казалось, видел не их лица, а что-то далёкое, стоящее за их спинами. Он смотрел также твёрдо, как однажды смотрел Смит на молодняк, который после и отправил умирать под завалами булыжников чёртовой обезьяны.       — Мой предшественник, Эрвин Смит, говорил, что мы все умрём. Он был прав. Он умер. Они все умерли. — В зале гул и перешептывания начали уменьшаться. — Они умерли не за высокие идеалы. Они умерли в грязи, в крови, с криком ужаса в горле. Их разрывали на части, их сжигали заживо, их превращали в месиво собственных органов, их убивали и титаны, и те, кого они называли товарищами.       Леви в тени не шелохнулся, но его пальцы сжали подлокотники коляски. Слишком знакомый почерк. Сначала — обнажить жестокую правду. Лишить иллюзий.       — Эрвин верил, что за стенами есть нечто, ради чего стоит умереть. И он был прав. Мы узнали, что там. Мы узнали, что за стенами — люди. Такие же, как мы. Со своим страхом, своей ненавистью и своей правдой. И эта правда оказалась страшнее любых титанов и нависшей угрозы падения стен на человечество. Ею оказалась ненависть, что они лелеяли на нас десятилетиями.       Армин сделал паузу, дав этим словам просочиться в сознание.       Гул стих. Наступила гробовая тишина.       — Теперь титанов нет. Но стены… стены остались. — Он медленно провёл рукой по воздуху, как бы очерчивая невидимый барьер. — Они выросли снова. Не из камня, а из страха, из подозрений, из памяти о крови, которую мы пролили друг для друга. Друг за друга и.… друг друга. И теперь наш долг… мой долг… не рваться сломя голову за эти стены. А разобрать их. Кирпич за кирпичом. Даже если для этого понадобятся годы. Даже если мы не увидим результата.       Леви перевёл взгляд на тени возле двери. Йегеристы, он знал точно. Слушали внимательно, сразу пойдёт доклад с каждым словом Форстеру. Леви перевел взгляд на мальчишку, которого спас тогда, в Сигансине. В глазах Армина не было огня безумной веры Эрвина, но, казалось, там промелькнуло что-то новое, что-то похожее, но другое. То, чего требовало новое время.       — Разведкорпус больше не ищет врагов за стенами. Он больше не меч человечества. Он ищет врагов в наших головах. В наших сердцах. Наша война — это война с призраками прошлого, которые не дают нам построить будущее. Это скучная, грязная, неблагодарная работа. Здесь не будет геройских смертей, о которых сложат песни. Здесь будет только тихая, ежедневная борьба с хаосом, который мы сами и породили. Я не буду лгать вам о славе. Я не буду обещать, что ваша жертва что-то изменит. Возможно, мы проиграем. Возможно, этот остров погрузится в гражданскую войну, и всё, за что погибли наши друзья, окажется напрасным. — Он снова посмотрел на них, и теперь его взгляд был тяжёлым, как свинец. — Но если вы готовы принять этот вызов… если вы готовы бороться за мир, который, возможно, никогда не наступит, и умереть, не зная, был ли ваш труд напрасным… тогда мы ждём вас. Я не стану призывать вас посвятить свои сердца. Вы должны сами сделать этот выбор. Иначе ваше решение не будет иметь никакого смысла.       Армин просто закончил и стоял, молча глядя на молодняк с окаменевшими разочарованными лицами. Прям как тогда, когда Эрвин просил кадетов умереть за них в пятьдесят седьмой экспедиции за сцены. Он тогда сказал, что те, кто выживет спустя четыре года станут безупречными бойцами. Леви перевел взгляд на того, кто в тот день стоял среди тех малых. И он стал безупречным бойцом. Он выжил. Он убивал. И теперь ему предстояло сделать то же, что сделал когда-то Эрвин... обречь новое поколение на этот же путь. Но внутри стен.       В зале стояла оглушительная тишина. Ни криков, ни оваций. Лишь тяжёлое, разочарованное молчание. Большинство кадетов смотрели на него с нескрываемым раздражением и непониманием. Они хотели услышать вовсе не это. Это был не тот огонь, который они ждали. Многие развернулись и принялись стремительно уходить.       Но затем, в первой шеренге, одна рука медленно поднялась для салюта. За ней — ещё одна. Потом — в середине строя. Всего пять-шесть человек из сотни. Значит, теперь в разведке девятнадцать молокососов. Их лица были не воодушевленными, но решительными, что важнее. Они поняли. Поняли, что настоящая битва только начинается. И она гораздо страшнее, чем сражение с титанами.       Армин ответил им честью. Чётко, холодно, без тени улыбки. Также четко отдал свое сердце, как однажды это сделал Эрвин на сцене после того как они сожгли телах своих павших.       — Отныне вы — часть разведкорпуса. Я благодарен каждому. Из-за кулис Леви медленно выдохнул. Уголок его рта дрогнул на миллиметр.       — Не зря, значит, тащили тебя, болтуна, с того света, — прошептал он в тишине. — Нашёл, чему научиться у Эрвина.

***

      Запах старого дерева и воска витал в коридорах штаба Разведкорпуса, чуть раздражая слизистую. Леви явно желал провести здесь генеральную уборку, и Армин уже знал первый приказ майора новоприбывшим. Он со своей командой шли в тот самый зал советов, где когда-то Эрвин Смит бросал вызов всему миру. Теперь за длинным дубовым столом сидели девятнадцать юношей и девушек. Старый набор и прибывшие сегодня. Свет из высоких арочных окон падал на стол неровными пыльными столбами, в которых танцевали миллионы мельчайших частиц. Дверь открылась.       Первым въехал Леви, его инвалидная коляска бесшумно катилась по грубым половицам. Единственный глаз скользнул по собравшимся, сразу оценивая присутствующих. В зале наступила мёртвая тишина. Следом за ним, плечом к плечу, вошли Жан и Конни в капитанской форме. Почти последним вошёл Армин. А за ним, как тень, в полшага следовал Райнер.       Армин тоже обвёл взглядом новобранцев. Они были до боли молоды. Никто из них ни разу не был в бою, слишком зеленые, глаза блестят, улыбаются, перешептываются, обсуждают какие-то сплетни, но Армин сразу отметил про себя разделение: одни смотрели с высокомерным любопытством — это был свежий набор. Другие, чуть старше, с застывшими, почти пустыми лицами — те, кто прошёл кадетский корпус за три года их отсутствия, они пропитались уже этой грязной волокитой на задворках.       Появление Райнера вызвало едва слышный, но единый вздох. Массивная, почти в тело титана фигура в форме прапорщика Разведкорпуса. Шрамы. Тяжёлый, уставший взгляд, в котором читалась тяжесть прожитых битв. Для этих кадетов он был олицетворением самого страшного кошмара их детства — Бронированного Титана. И теперь он стоял здесь, за спиной их нового главнокомандующего. Не как пленник, а как телохранитель.       Армин прошёл к голове стола. Леви занял позицию справа от него, Жан и Конни — слева. Райнер бесшумно встал в двух шагах позади кресла Армина, скрестив руки на груди. Его присутствие висело в воздухе плотной, давящей завесой. Армин положил папку на стол и обвёл взглядом собравшихся.       — Я — Армин Арлерт. Пятнадцатый главнокомандующий Разведкорпуса. — Он сделал небольшую паузу. — А это — майор Леви Аккерман. Капитан Жан Кирштайн. Капитан Конни Спрингер. — Он не стал представлять Райнера. — Прежде чем мы начнём, у меня к вам вопрос, — спокойно, устало, почти по-свойски, начал Армин. — Вы все могли выбрать Йегеристов. Престиж, уважение, карьера. Или КВБ — стабильность и спокойная служба. Вместо этого вы здесь. В корпусе, который все открыто называют сборищем предателей и неудачников. Который ненавидят и свои, и чужие. Каждый, кто наденет эту эмблему, — он указал на «Крылья Свободы» на своём мундире, — автоматически станет мишенью. Почему?       В зале повисла неловкая пауза. Взгляды кадетов невольно скользили с Армина на неподвижную фигуру Райнера. Вероятно, боялись, или не решались, а может и то, и то, но Арлерт не реагировал — этим детям придется справиться с этим скребущим чувством к бронированному, чтобы начать сражаться как солдаты, а не дети в песочнице. Им нужно решить, символом чего Райнер спатнет — прошлого, которое они ненавидят, или будущего, которого они боялись. Армин наблюдал. Одни пришли из юношеского максимализма, другие — из чувства протеста против системы Йегеристов. Но все они — добровольцы. И это главное.       Первым поднялся дерзкий паренёк из новичков.       — Кадет Рогэ, сэр! Йегеристы… они как стадо. У них одна на всех мысль. Я хочу думать сам.       — Думать — опасно, кадет, — парировал Армин, но одобрительно кивнул. Понимал, к чему он. Не глуп. Это хорошо. — За неверную мысль здесь можно поплатиться головой. — Армин перевёл взгляд на остальных.       — Кадет Марина, сэр! — вступила девушка с умными, цепкими глазами. — Мои родители пережили Гул. Они говорили, что вас, легионеров, оклеветали. Что вы остановили того… кто хотел уничтожить всё. Я хочу служить не мифу, а правде. Интересно. Она пришла не за славой, а за искуплением чужой вины. Идеалистка. Слабое место — разочарование.       Третий, коренастый и молчаливый, пробормотал, глядя в стол:       — Мой брат был в Йегеристах. Погиб в той давке у склада в Сигансине. Говорят, это «Освободители» виноваты. А йегеристы… они просто стояли и смотрели. Я хочу найти тех, кто его убил. По-тихому.       Месть. Самый простой и самый разрушительный мотиватор. Но его можно направить.       — Личные счёты оставь за дверью. — Леви поднял взгляд на кадета. — Здесь ты часть механизма. Сломанная шестерёнка грозит катастрофой для всех.       — Ты ничем не отличаешься от всех тех, кто шёл в разведкорпус годами до тебя. — Хмыкнул Жан. — У половины людей в этой комнате есть личные счёты ко всему миру. Научишься с этим жить — станешь хорошим разведчиком.       И тут, с другого конца стола, раздался спокойный, почти ленивый голос. Это был кадет из «старого» набора, с нашивкой об окончании курса два года назад.       — Кадет Орвин, сэр. Позвольте вопрос от тех, кто уже носил эту форму, пока вас не было.       Армин кивнул, чувствуя подвох. Вот он. Голос системы.       — Вы говорите, мы могли выбрать йегеристов, — продолжил Орвин. — Но нас и не собирались туда брать. Весь сок кадетов, все, кто подавал надежды, были заранее отобраны ими. Нас, «сомневающихся» или «неблагонадёжных», сплавили сюда. В отстойник. — Он улыбнулся холодно. — Так что наш выбор, командующий, заключался между Разведкорпусом и службой на самых дальних постах КВБ, где-то среди говна и гнили. Мы выбрали меньшее из зол.       В зале повисло напряжённое молчание.       — Знакомо. — Жан мрачно усмехнулся. — Я сам хотел пойти в военную полицию. В элиту. Жить во внутренних землях и ни о чём больше не думать. Но я выбрал разведку, потому что один старый друг сказал, что я хоть что-то в этом мире могу и не раз обосрался от этого выбора. Так что добро пожаловать в клуб неудачников.       — Неудачники? — вступила ещё одна девушка из прошлогоднего набора, с острым взглядом. — Кадет Элис Лангер, сэр. — Армин перевел взгляд на поднявшуюся девушку с каштановыми волосами, завязанными в высокий хвост. — Мы три года были мальчиками и девчонками для битья. На нас показывали пальцем. Нас заставляли зубрить про «предательство легионеров». А теперь вы вернулись и хотите, чтобы мы забыли всё, чему нас учили, и последовали за вами? Почему?       "Превосходно", — подумал Армин. Они уже научены не доверять.       Это даже лучше, чем слепой идеализм. С ними можно работать.       — Я не требую слепого следования, — чётко ответил Армин. — Я требую работы. Три года вас учили верить в мифы. С сегодняшнего дня вы будете учиться их разоблачать. Вы называете это отстойником? — Он обвёл взглядом всех «старых» кадетов. — А я вижу перед собой людей, которых система посчитала слишком умными, слишком независимыми или просто неудобными для своей идеальной картины. Йегеристам нужны солдаты. Мне — аналитики.       — Дайте им задание, командующий, — хмыкнул Конни. — Они сами всё поймут, когда начнут копать.       — Верно, — Армин кивнул, мысленно подводя итог. Разные мотивы. Но общее — нежелание быть винтиком в машине Форстера. Они искали свободы. Жаль, они не понимали, что их свобода — это ежедневная каторга ответственности. — Хорошо, — сказал Армин, и его голос снова приобрёл деловую чёткость. — Вы здесь, потому что не хотите идти проторённой дорогой. Поздравляю. Вы выбрали самый трудный путь. — Он обвёл взглядом зал. — Вам рассказывали истории о битвах с титанами, которых можно было победить лезвиями и отвагой. Забудьте. Враги, с которыми нам предстоит иметь дело, не имеют пятнадцатиметровых тел. Они имеют идеи и прячутся в тени, их оружие — ложь, пропаганда и страх. Наша война будет тихой. Грязной. И от этого — ещё более смертоносной.       — И скажите спасибо, если вас просто будут ненавидеть. — мрачно добавил Жан. — Хуже, когда в тебя стреляют свои. А здесь это обычное дело.       — Капитан Кирштайн прав, — подхватил Армин. — Нас ненавидят. Ваша задача — делать свою работу, даже когда за вашей спиной плюются. Я не буду учить вас, как убивать. Этому вас и так научили. — Лон сделал паузу. — Или… должны были. Я буду учить вас думать. Анализировать. Видеть связи там, где другие видят лишь хаос.       Он отложил закладку и положил на стол руки, положив одну ладонь поверх другой.       — Ваша первая задача — изучить. Не уставы, а город. Каждый переулок в вашем секторе. Каждого лавочника. Кто с кем дружит, кто с кем враждует, у кого внезапно появились новые деньги. Вы не солдаты на параде. Ваше оружие — не клинок, а информация. — Он посмотрел на Орвина, на Элис, на всех этих «неудобных» и «списанных со счетов». — Система отправила вас в отстойник. Прекрасно. Это даёт вам свободу. Потому что от неудачников никто не ждёт великих свершений. А значит, за вами не будут так пристально следить. Используйте это.       Взгляды «старых» кадетов изменились. В них появился проблеск не надежды, но интереса. Вызов был принят.       — С сегодняшнего дня вы — разведчики, — заключил Армин. — И мы сделаем из вас лучших.       Высокомерие в глазах новичков потухло, сменившись любопытством и даже решимостью.       Совещание закончилось. Бывшие кадеты в новых званиях рядовых разведкорпуса поднялись со своих мест, и впервые Армин увидел, как ему новобранцы отдали честь безупречными салютами, а после поспешили выйти. Жан, Конни и Райнер последовали за ними. Привычная процедура. Они должны были показать базу разведки и чётко обозначить все правила внутри корпуса, которым они теперь будут следовать ежедневно.       Дверь за последним кадетом закрылась. В зале повисла густая, звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей в камине.       — Ну что, — хрипло нарушил молчание Леви. — Поздравляю. Теперь у тебя есть собственный цирк. Уродов и отбросов.       Армин слабо улыбнулся, не поднимая головы.       — Они… не самые худшие, кого я видел в этих стенах. С этими можно работать. Они не хотят стать частью системы. — Он медленно выдохнул и поднял взгляд на Леви. — Скажи честно. Было ли у корпуса время, когда его положение было более жалким, чем сейчас?       Леви откинулся в коляске, его пальцы постукивали по подлокотнику.       — Думаешь, раньше было лучше? — Он фыркнул. — При Шадисе нас считали клоунами, которые просиживают казённые деньги на свои дурацкие вылазки. Потом, при Эрвине, — безумцами, которые гонят людей на убой ради своих фантазий. Народ всегда нас ненавидел, Армин. Просто раньше они боялись титанов больше, чем нас. Сейчас титанов нет. Остались только мы. И их ненависть.       Армин провёл рукой по лицу.       — Они кричали нам «отдавайте наши налоги!», когда мы хоронили товарищей после экспедиций. Они плевали в нас, когда мы возвращались с телами друзей, размазанных по деревьям. — Его голос дрогнул. — Мы всегда умирали за стеной, чтобы они могли спокойно жить и ненавидеть нас внутри. Это… удел Разведкорпуса. Быть козлами отпущения. Платить за иллюзию их безопасности.       — Удел, — безразлично повторил Леви. — Громкое слово. Эрвин не таил иллюзий. Он использовал их ненависть. Превращал её в топливо. Ты готов к этому?       Армин закрыл глаза. Перед ним промелькнули лица. Марко. Эрвин. Ханджи. Саша. Все, кто отдал свои сердца, чтобы этот зал, этот корпус, этот остров вообще существовал.       — Нет, — тихо, но твердо признался он. — Я не готов. Я не монстр, как он. Я не могу смотреть на этих детей и видеть в них лишь разменную монету.       — Тогда зачем всё это? — спросил Леви без упрёка, с холодным любопытством.       — Потому что они — последнее, что у нас есть. — Армин открыл глаза, и в них горел тот самый огонь, что был во время его речи. — Потому что если мы сдадимся, то их смерть… смерть всех, кто лежит в земле за стенами… окажется абсолютно бессмысленной. Мы не можем их воскресить. Но мы можем… — он запнулся, подбирая слова, — ...сделать так, чтобы их жертва не стала последней главой в нашей истории.       Он посмотрел на Леви, ища подтверждения, поддержки, чего угодно.       — Мы не Эрвин. — вздохнул Армин. — Мы не можем вести их к призрачной мечте. Но мы можем дать им реального врага. Не абстрактную Свободу, а конкретную ложь, коррупцию и подлость. Мы можем научить их выживать в этом новом аду. И, может быть, именно это и есть наша настоящая миссия, наше последнее обещание перед всеми павшими, перед Элдией. Не умирать с громким лозунгом о свободе, а тихо, методично, день за днём… отвоёвывать у хаоса по пядь.       Леви долго смотрел на него. Потом медленно, почти незаметно, кивнул.       — Неплохо. Для начала. — Он развернул коляску. — Только запомни. Тот, кто хочет отвоевать хоть что-то, должен быть готов всё потерять. Как и они тогда.       — Я знаю, — тихо сказал Армин, глядя на его спину. — Спасибо, Леви.       — Не за что. Я просто сижу здесь и вытираю пыль, — бросил тот через плечо.       — Она уже в городе, — тихо сказал Армин, отвечая на невысказанный вопрос. — Прибыла вчера, под прикрытием колоны с беженцами.       Леви не изменился в лице, лишь его пальцы перестали постукивать по подлокотнику.       — И её легенда?       — Полная. — Армин подошёл к столу и взял в руки пустую кружку, просто чтобы занять руки. — Официально, лейтенант Хитч Дрейс была уволена из йегеристов за пьяную драку с офицером и «моральное разложение». В её личном деле есть соответствующее взыскание, подписанное самим Форстером. Она озлоблена, у неё есть личные счёты к системе, которая её вышвырнула. И главное — у неё есть мотив ненавидеть марлийцев, которые вернулись и заняли территории для жизни, которые она считала своими. Для радикалов она — идеальная союзница.       — Кто знает? — спросил Леви, повернувшись к нему и глядя прямо на Армина.       — Никто. — Армин тоже посмотрел на него. — Только я и ты. Её имя вычеркнуто из всех списков. Для наших же людей, для этих, — он кивнул в сторону двери, за которой ушли кадеты, — она не существует. Если её раскроют, мы не сможем ей помочь. Мы даже не сможем признать, что она наша.       — Рискованно. Для неё.       — Да, — голос Армина стал твёрже. — Но это единственный способ проверить мою гипотезу. Если радикалы — просто стихийная болезнь, Хитч выявит источник заразы. А если… — он замолчал, подбирая слова.       — Если это бунт, сделанный рукой Форстера, — закончил за него Леви, — то её попытка втереться в доверие станет для них сигналом. И они либо примут её, либо попытаются убрать. В любом случае, мы получим ответ.       — Именно. — Армин глубоко вздохнул. — Я посылаю её на линию огня, зная, что не смогу прикрыть. Это… — он искал слово.       — Похоже на решения, которые когда-то принимал Эрвин, — безразлично констатировал Леви. — Только он посылал людей умирать за стенами. Ты посылаешь их умирать здесь, в своих же стенах. Не легче.       — Нет, — тихо согласился Армин. — Не легче.       Леви развернул коляску, чтобы окончательно уехать, но на пороге снова остановился, не глядя на Армина.       — Дрейс… она умная. Выживет. А если нет… её смерть тоже будет информацией. Не забывай это.

***

Тремя часами позднее.

За линией города Сигансина.

      Заброшенный складской сухой док за чертой Сигансины пропах насквозь ржавым металлом, гнилой водой и старой рыбой. Свет проникал сквозь разбитые окна под потолком, освещая плавающую в воздухе грязь и песок. Где-то вдалеке кричали какие-то птицы, вылезшие на ночную охоту.       Армин стоял в тени, прислонившись к ржавой балке. Он оделся в простой плащ поверх гражданской одежды, чтобы не выделяться и не привлекать внимание. Через несколько минут из-за угла вышла Хитч. Неузнаваемая. Ни намёка на броскую привлекательность, форму военного или кокетство. Простая, потрёпанная куртка, волосы собраны в небрежный пучок, лицо уставшее, без косметики. В её глазах читалась не озлобленность, а глубокая, усталая апатия.       Она остановилась в паре метров от него, сунув руки в карманы.       — Ну, привет, главнокомандующий, — её голос был хриплым от ветра или от чего-то ещё. — Романтичное местечко выбрал. Прямо как в старые добрые времена, да? Только раньше в таких подвалах с врагами человечества встречались, а теперь — со своими же.       — Хитч, — кивнул Армин. — Спасибо, что согласилась прийти.       — А у меня был выбор? — она подняла бровь. — Когда лично командующий вызывает на тайное свидание... Это звучало слишком интригующе, чтобы отказаться.       Армин проигнорировал колкость.       — Правила просты. Ты уволена из йегеристов с позором. Официально тебя больше не существует. Никакой связи со мной, с разведкорпусом, со старыми друзьями. Ты одна.       — О, так я и живу последние годы, — она усмехнулась. — Ничего нового. Продолжай.       — Твоя легенда — обида. На систему, на Форстера, на всех, кто тебя «предал». Ты ищешь тех, кто думает так же. Освободители Элдии. Твоя задача — втереться к ним в доверие, выйти на верхние уровни и узнать, кто их курирует.       — Курирует? — Хитч фыркнула. — Думаешь, у этой шайки есть какой-то большой босс?       — Я думаю, что кто-то их вооружает, координирует и использует в своих целях. Найди этого «кого-то».       Хитч медленно прошлась по краю огромной ржавой цепи, валявшейся на полу.       — И что, я должна просто подойти и сказать: «Здрасьте, я тоже ненавижу Армина Арлерта, возьмите меня в свою банду»?       — Ты умна. Ты найдёшь способ. Ты всегда умела находить подход к людям, — сказал Армин.       — Находить подход? — она резко обернулась к нему, и в её глазах впервые вспыхнул настоящий, не наигранный огонь. — Марло нашёл «подход»? Он так проникся вашими благородными идеалами разведкорпуса, что стал лепёшкой под бомбёжкой звероподобного. Возможно, где-то здесь он умер, где мы сейчас стоим. И теперь моя очередь, да? Стать очередной разменной монетой в вашей великой игре?       — Это не игра, Хитч, — тихо сказал Армин. — Это попытка остановить новую бойню.       — Ага, конечно, — она снова отвернулась, и её плечи слегка поникли. — Знаешь, что самое смешное? После всего этого дерьма, после войны, после Марло... я так никого и не полюбила. Всё думаю о нём и о том, за что он умер. За что его расплющило. За какие идеалы? За свободу? Эту вот свободу? Думала, может, время лечит, хуй там плавал. Просто... опустошение. И теперь это опустошение — мой главный козырь. Мне уже нечего терять, так ведь?       Армин молчал. Ему нечего было возразить.       — Ладно. — Хитч вздохнула и сменила тему с поразительной лёгкостью. — А как там наша общая знакомая? Ледяная королева? Энни?       — Энни... — Армин напрягся. — Она под домашним арестом. В поместье Хистории. Я.… я ещё не был у неё.       — Боже мой! — Хитч расхохоталась. Звук был резким и невесёлым в этом мрачном месте. — Ты, величайший стратег, который спас мир, и такой же застенчивый пацан, как и в кадетке! Боишься прийти к своей девушке, которая сидит под замком? — Она покачала головой с притворным сожалением. — Безнадёжный романтик. Надеюсь, она это ценит.       — Это не так просто, — сдавленно произнёс Армин.       — Да брось, всё проще, чем кажется. Особенно сейчас, — её лицо снова стало серьёзным, апатичным. Вся её лёгкость испарилась в одно мгновение. — Хорошо. Я поняла. Официально я — обиженная на весь мир неудачница. Неофициально — твой соглядатай. Никаких контактов. Если меня возьмут — вы меня не знаете. Стандартный набор дерьма для героев родины.       — Всё верно, — кивнул Армин, заметно поникший настроем.       Она выпрямилась и посмотрела на него твёрдо, без тени той боли, что вывалила на него под эмоциями встречи спустя года. Будто в прошлую жизнь заглянула.       — Миссия принята. Начну сегодня же. С вечеринки в одном подозрительном баре. Там любят тусоваться «обиженные», как я. — Не дожидаясь его ответа, она развернулась и пошла прочь, её силуэт быстро растворялся в полумраке дока.       — Хитч, — окликнул он её в последний момент.       Она остановилась, не оборачиваясь.       — Будь осторожна.       Хитч лишь махнула рукой через плечо, будто отмахиваясь от надоедливой мухи, и скрылась за углом. Армин остался один в тишине заброшенного дока, с тяжёлым камнем на душе. Он только что отправил на верную гибель ещё одного человека. И самое ужасное было в том, что она прекрасно это понимала. И шла на это почти что с облегчением.

***

      Хитч вышла из зловонной прохлады дока в тусклый свет угасающего дня. Влажный ветер с реки бил ей в лицо, но не мог сдуть тяжёлую маску апатии. Она шла, не видя дороги, и город вокруг расплывался в грязном пятне.

«Никаких контактов. Если меня возьмут — вы меня не знаете».

      Слова отдавались эхом, накладываясь на другие, сказанные всего днём ранее.       Кабинет генерала Форстера. Ничего лишнего. Ни намёка на роскошь. Только власть.       — Лейтенант Дрейс, — голос Форстера был ровным, как поверхность озера перед бурей. — Ваше... увольнение... является необходимым театром. Арлерт ищет агента. Он выбрал вас. Вы — идеальный кандидат.       Хитч стояла по стойке «смирно», глядя в стену за его головой.       — Я не понимаю, господин генерал.       — Вы будете его агентом. Вы будете делать всё, что он скажет. Вы будете докладывать ему. Но прежде чем отнести ему любую информацию... вы принесёте её мне. Всё, что вы прощупаете у этих радикалов. Всё, что узнаете о планах Арлерта. Мы очистим этот остров от слабости и предательства, лейтенант. И ваша роль в этом будет ключевой. Вы — мои глаза и уши внутри его маленького заговора. Вопросы?       У неё не было вопросов. Был только ледяной ком в желудке.       Хитч зажмурилась, стараясь подавить дрожь, подкатывающую к горлу от осознания, что идет на верную смерть. Она стала двойным агентом в игре, где оба командира считали её расходным материалом. Армин видел в ней инструмент для раскрытия правды. Форстер — инструмент для уничтожения Армина. При любом раскладе, в конце этого пути её ждал пистолет или петля. Предать одного — значило стать мишенью для другого. Попытаться играть за обоих — гарантировать себе смерть от каждой стороны. А еще радикалы… если раскроют кто знает, что они сделают. И Хитч не знала, какой из трех вариантов ее кончины был самым ужасным.       Марло... Его имя пришло само собой. Его наивное, доброе лицо. Его вера в то, что они творят что-то важное. Он горел за идеалы разведкорпуса. А она? Она будет тихо ликвидирована в грязном переулке за идеалы йегеристов. Или за идеалы легионеров. Какая разница? Хитч вспомнила старую столовую в Военной Полиции. Свои язвительные комментарии в сторону молчаливой Энни. Тогда всё казалось таким простым. Были свои — скучные, но предсказуемые. И были чужие — странные, опасные. Теперь все стали чужими. Все линии стёрлись.       Она остановилась. Перед ней был её первый пункт назначения — подслеповатое окно подвала, из которого доносился хриплый рок и гулкие голоса. Вывеска «У Слепого Вилли» криво висела на одном болте. Стекло было грязным, заляпанным чем-то тёмным, и сквозь него просачивался тусклый желтоватый свет. Хитч сделала глубокий вдох. Потом ещё один. Она выпрямила плечи, провела рукой по волосам, будто распуская невидимые нити, сковывавшие её. Уголки её губ поползли вверх, складываясь в усталую, но вызывающую улыбку. В глазах вспыхнул знакомый огонёк — циничный, весёлый, ничего не значащий. Готово.       Она натянула маску. Маску той самой Хитч Дрейс, которой всё равно, которая ищет лёгких денег и выпивки, которую вышвырнули и которая теперь ищет, к кому бы примкнуть.       И с этим натянутым, почти болезненным весельем на лице она толкнула дверь и вошла в шум и гам бара, растворяясь в толпе таких же «обиженных» и «потерянных». Её война началась. И первым полем боя стал этот вонючий, прокуренный подвал.

***

      Дверь закрылась с глухим щелчком, отсекая внешний мир. Тишина. Пахло свежей краской, воском для дерева и… чистотой. Жан потратил почти день, чтобы выскоблить эту конуру до блеска, смывая пыль забвения и чужую энергетику. Микаса замерла на пороге. Она была в том самом простом платье, что дала ей мать. Белая ткань висела на ней мешком, подчёркивая болезненную хрупкость.       — Проходи, — тихо сказал Жан, отходя в сторону, чтобы дать ей пространство.       Микаса не двинулась с места. Вместо этого её пальцы потянулись к шнуровке грубых башмаков. Микаса не смотрела на него, её движения были медленными, неуверенными. Она сняла сначала один, потом другой. Не из-за чистоты. Жан заметил, как она на мгновение зажмурилась, снимая правый ботинок. Потом увидел на её бледной, почти синюшной коже пятна красных, свежих мозолей. Она молча терпела эту боль всю дорогу.       Босиком, она бесшумно проскользнула вглубь комнаты, словно тень, и встала перед небольшим окном, выходящим на узкую, почти всегда пустующую улочку. Её руки повисли плетьми вдоль тела, спина была прямой, но вовсе не из-за силы, больше походило на спазм или застывшие кости в ее теле. Она смотрела в окно, но будто не видела города. Жан вздохнул и принялся за дело. Его взгляд скользнул по их новому «дому». Студия. Всего одна комната, совмещённая с кухонной нишей. Из комнаты выходил коридор к входной двери. Из коридора небольшая дверь вела в ванную.       Вот она, наша крепость, — пронеслось в голове, и от этой мысли что-то ёкнуло в груди. Если убрать все «но» — войну, травмы, её горе, его безумие, — это почти как... семейное гнёздышко. Картинка на мгновение вспыхнула нестерпимо ярко: утро, она у окна, он заваривает чай, обычная жизнь... Жан резко тряхнул головой, вышибая эту опасную чепуху. Бред. Не смей даже думать об этом, Кирштайн.       Он выбрал это место не из-за романтики, а из-за расположения — один вход, одно окно, которое легко контролировать.       Кровать напротив кухонной ниши. Широкая, с новым матрасом. Одна. Он будет спать на раскладном тахте, который сейчас стоит сложенным за дверью. Это его пост. Ширма — его взгляд упал на свёрнутый у стены деревянный каркас с натянутой тканью. Он купил её первым делом. Если ей понадобится уединение, если она захочет скрыться от его взгляда, он мгновенно установит этот хлипкий барьер. Это её право. Её крепость внутри крепости.       Жан развязывал первую сумку. Руки сами, на автомате, раскладывали припасы, привезённые от матери и приобретенные по дороге. Мука, крупа, соль... в шкаф. Мясные консервы... тоже туда. Банка с мазью, которую дала мать, для тех самых ран. Он поставил её на полку в ванной, на самое видное место. Пакет с новой, тёплой домашней одеждой для Микасы. Он аккуратно сложил вещи в комод, который сам же и собрал.       Он украдкой наблюдал за ней. Микаса не шевелилась. Была как изваяние, поставленное к окну для украшения интерьера. Но он видел малейшие детали: как ветерок с улицы шевелит чёрные, теперь чистые волосы на её висках. Как её пальцы чуть вздрогнули от резкого крика мужика на улице. Жан закончил с продуктами и взялся за последнюю, самую тяжёлую сумку. Со «специфическими» покупками. Бинты. Успокаивающие травы. Пузырьки с лекарствами, которые он теперь знал, как аптекарь. Жан прятал их на верхнюю полку, подальше от глаз, но так, чтобы легко дотянуться ночью.       И вот всё было разложено. Сумки сложены у двери, чтобы потом выбросить. В комнате воцарился порядок. Его порядок. Уютный, продуманный, отчаянный.       Жан остановился посреди комнаты, вытирая ладони о брюки. Он смотрел на её спину, на тонкий силуэт в белом платье на фоне вечернего неба. В этой чистой, тёплой, подготовленной им клетке она выглядела ещё более одинокой и чужой. И он не был ей семьей, мужем, возлюбленным. Скорее тюремщиком или надзирателем, которого вскоре она сама же и возненавидит.       Он сделал всё, что мог. Принёс её с поля боя её собственного горя в тыл. Обустроил этот тыл. Теперь он не знал, что делать дальше. Оставалось только ждать.       Жан щёлкнул выключателем. Комната погрузилась в полумрак, нарушаемый лишь мягким светом торшера в углу, который отбрасывал длинные, неуверенные тени на голые стены. Он медленно подошёл к Микасе со спины, всё ещё стоявшей у окна. Свет падал на её шею, на чистую кожу у линии роста волос. Всего на секунду его мозг нарисовал картинку: прикоснуться губами к этому месту, согреть её своим дыханием, ощутить, что она жива, по-настоящему жива...       Жан с силой сглотнул, отгоняя видение. Остановись. Она стеклянная.       — Вид... ничего, — тихо сказал он, глядя в окно поверх её плеча. — Улица тихая. Никто не ходит. Днём солнце будет светить прямо сюда. — Он говорил в пустоту, просто чтобы заполнить тишину, дать ей понять, что он рядом. — Мама передала варенье. Говорит, к чаю... если захочешь.       Он ждал. Ответа не было. Только ровное, почти неслышное дыхание.       — Завтра... я принесу цветок. В горшке. Чтобы... чтобы не так пусто было.       — Шумно... — тихо произнесла она.       Микаса говорила не про улицу, а про тот самый крик внутри нее.       — Я знаю, — прошептал Жан. — Но здесь тише. Я обещаю.       Вдруг её плечи дёрнулись. Сначала он подумал — слёзы. Но нет. Её тело внезапно обмякло, потеряв всю остаточную упругость. Она беззвучно пошатнулась и начала падать, как подкошенный колосс.       — Микаса!       Жан шагнул вперёд, подхватив её на руки прежде, чем она успела удариться о пол. Её голова беспомощно откинулась на его грудь, веки сомкнулись. Обморок. Её истощённый организм просто отключился. Сердце Жана бешено колотилось. Он бережно, почти бегом, перенёс её к кровати, уложил, поправил подушку, накрыл одеялом. Жан потянулся к аптечке...       И в дверь постучали.       Стук был негромким, но отточенным, металлическим. Три чётких удара. Не случайный прохожий. Не сосед. Жан замер, кровь застыла в жилах. Его первая, обжигающая мысль:       Никто. Никто не знает, что мы здесь.       Мысленный список пронёсся в голове с быстротой пули:       Армин. Райнер. Леви. Конни.       Четверо человек. Все, кому он доверил этот адрес. Все, кто знал, что в этой конуре он пытается воскресить из пепла Микасу. И все они сейчас в штабе. Ледяной ужас сковал его. Значит, за дверью... Не друг. Он бросил взгляд на бледное лицо Микасы. Потом на дверь.       Стук повторился. Тот же холодный, настойчивый ритм. Тихо, на цыпочках, он подкрался к прихожей. Рука сама потянулась к обрезу, висевшему на ремне за дверью кошмы. Он взял его, почувствовав знакомую тяжесть стали.       Кто там? Друг? Враг? Форстер? Радикалы?       Жан прильнул к дверному глазку.