Глава восьмая. Визит

      Жан прильнул к дверному глазку, но никого не было видно. Перед ним открылась пустая площадка подъездного пролёта. Либо они стояли ближе к лестнице, либо глазок не брал нужный радиус обзора. Или его просто закрыли пришедшие. Тёмная область справа. Они там.       — Кто? — бросил Жан в щель между дверью и косяком, стараясь, чтобы голос не дрогнул.       — Капитан Кирштайн. Откройте. По приказу Командования, — голос за дверью прозвучал ровно, безразлично, не допуская возражений.       Йегеристы. Худший визит. Жан медленно, со скрипом, отодвинул тяжёлый засов и приоткрыл дверь, оставляя её на цепи. Обрез по-прежнему держал в руке, прижав к ноге, скрывая его от непрошеных гостей.       В проёме стояли двое. Двое йегеристов в безупречной чёрной форме. Не мальчишки-новобранцы, а старшие сержанты, волки с пустыми, выцветшими глазами, видавшими многое за срок своей службы. Старший, с тонкими, поджатыми губами, сделал едва заметный жест рукой, показывая пустую ладонь — «мы без оружия», но мышцы челюсти заметно напряглись.       — Капитан, — кивнул старший. Его взгляд скользнул по Жану, заглянул через плечо в полумрак комнаты, мгновенно зафиксировал лежащую на кровати фигуру Микасы и вернулся к Жану. — Командование поручило нам обеспечить безопасность объекта. Вы сменили локацию, не поставив в известность. Это создаёт оперативные сложности.       — «Объекта»? — выдавил из себя Жан, пальцы впились в шершавую рукоять обреза. — Вы про женщину в той комнате?       — Мы про символ, капитан, — поправил его второй, помоложе. В его голосе прозвучала лёгкая, почти фанатичная нотка.       Старший сержант чуть повернул голову, и молодой тут же замолчал.       — Капитан Кирштайн, выходите, — старший сказал мягко, но в голосе чётко улавливались ноты стали, надменности и неприкрытой ненависти.       Жан ощутил, как по спине пробежал холодок. Он оглянулся на Микасу. Она не двигалась. Жан закрыл дверь, поставил обрез между комодом и стеной и вышел на лестничную площадку, прикрыв за собой дверь. Холодный воздух ударил в лицо.       — Говорите, — прошипел Жан, оставляя между ними полшага. — И быстро.       Старший сержант сложил руки за спиной.       — У командования есть к вам вопрос, капитан. И просьба. Вопрос: понимаете ли вы, какое значение имеет личность, находящаяся на вашем попечении? — Он сделал паузу, давая вопросу повиснуть в воздухе. — Не просто гражданская Аккерман. Это — память. Это — знамя. И знамя не должно пачкаться.       — Вы о чём? — его голос прозвучал хрипло, с раздражением.       — Мы наблюдаем, — продолжил старший сержант, не меняя тона. — Мы видели, в каком состоянии вы её забрали. Мы видим, как вы пытаетесь её... реанимировать. Командование это ценит. Но есть грань. — Он шагнул вперёд на полшага, сократив дистанцию. Его серые и холодные глаза впились в Жана. — Просьба командования проста: делайте свою работу. Мойте её, кормите, не дайте сдохнуть. Но не пересекайте черту.       Форстер. У Жана не было никаких сомнений. Они действуют по его велению. Говорят его словами, его голосом, по его приказу.       — Какую ещё черту? — Жан чувствовал, как ярость подкатывает к горлу.       — Ту, за которой «символ» превращается в «женщину», — старший сержант говорил с лёгким оттенком брезгливости. — Ваши... попытки утешить... могут быть неверно истолкованы. Они оскверняют её статус. Она — вечная невеста Падшего. У неё не может быть другого. Усвойте. И не заставляйте нас вмешиваться.       Второй йегерист одобрительно, почти незаметно кивнул.       Ярость, кипевшая в Жане, наконец прорвалась. Он сделал шаг навстречу, встав с сержантом грудь в грудь.       — «Не дайте сдохнуть»? — горячая волна поднялась от живота к груди, дыхание прерывалось потоками ярости. — А где вы были, чёрт возьми, все эти месяцы?! — Он ткнул пальцем в сторону двери. — Вы говорите, наблюдали! Значит, видели! Видели, как она гнила заживо у его могилы? Как она не ела, не пила, как её рвало собственной желчью? Она медленно умирала на ваших глазах! И вы, такие бдительные, такие верные идеалам Йегера, ничего не сделали! Почему?! Почему вы не принесли ей хоть стакан воды тогда, а не теперь, когда я пытаюсь вернуть её к жизни?!       Глаза старшего сержанта сузились. На его каменном лице на мгновение промелькнуло холодное презрение, сродни отторжению, чему-то мерзкому.       — Символу, капитан, полагается страдать, — ответил он ледяным голосом. — Страдание символа — часть легенды. Оно вдохновляет. Очищает. Мёртвый мученик — икона. Живая, счастливая женщина — уже просто... женщина. И подобное никому не интересно. Наша задача — сохранить символ, а не спасти женщину. Вы теперь — часть процесса. Не забывайте.       Старший сержант уже сделал шаг на лестницу, но замер. Повернулся. Не к Жану, он смотрел куда-то мимо него, в стену подъезда, словно зачитывая сводку.       — К слову о состоянии объекта. Наш полковой врач передал. — Он вытащил из внутреннего кармана мундира плоский, аптечный пакетик из плотной вощёной бумаги, заклеенный сургучной печатью. Жан видел контур маленькой ампулы внутри. — Лауданум. Двойной очистки. Для купирования острых психомоторных возбуждений. Беспроигрышный вариант, когда ваши бромиды не справятся, и она начнёт представлять опасность для себя... или для вас. Вам оставить? — Он не протягивал пакет, лишь держал его на ладони. — Или доложить командованию, что в средствах капитан Кирштайн не нуждается и полностью контролирует ситуацию своими методами?       Молчание длилось три секунды. Ровно столько, чтобы Жан успел представить: ампула бьётся в кармане, звенит при каждом шаге. Доклад Форстеру: «Капитан Кирштайн отказался от эффективного средства контроля над объектом».       Жан не взглянул на сержанта. Он взял пакет. Не поспешно, не с вызовом. Взял, как берут патрон перед штурмом — безэмоционально, потому что он может понадобиться. Кончики его пальцев похолодели. Пакет оказался на удивление лёгким.       — Ситуация под контролем, — тихо ответил Жан. — Можете идти. — Он развернулся, толкнул дверь в квартиру и вошёл внутрь, не оборачиваясь.       В комнате ничего не изменилось. Микаса всё так же лежала на кровати. Но теперь Жан смотрел на неё другими глазами. Глазами, в которых горела не только жалость и ярость, но и леденящее осознание: он боролся не только с её болезнью, но и с целой системой, которая переписала её самый ужасный поступок в святую легенду и теперь требовала, чтобы она до конца дней служила живым памятником лжи. Они не хотели её смерти. Форстер хотел, чтобы она была вечно умирающей. Или, как вариант, умерла красиво, на глазах у всех.

***

      Утро ворвалось в комнату бледным, безразличным светом. Жан, не спавший полночи, уже стоял у края кровати в расстёгнутой рубашке, с засученными рукавами. Его пальцы, привыкшие сжимать приклад, подрагивали от предстоящего. Ему нужно было сделать всё быстро: промыть, обработать, успеть в штаб к собранию, доложить о вчерашних гостях и их предупреждении.       — Микаса, — спокойно сказал Жан и сглотнул, смотря на нее с чувством какого-то внутреннего опустошения. — Пора. Ванная.       Она почти не шевелилась, затаилась, будто в надежде, что Жан просто уйдёт и не будет её трогать. Тонкие, почти костлявые пальцы Микасы впились в край матраса. Она тяжело дышала.       — Сама, — выдохнула она, почти безвольно. Жан видел в этих попытках простое человеческое желание оградиться, забиться в безопасный угол и не выходить из него.       — Не сможешь, — отрезал Жан, не давая надежде разрастись. Он не стал ждать ответа.       Поднявшись, он, не спрашивая разрешения, обхватили её руками: одна под коленями, другая — под лопатками. Он решил действовать быстро, чтобы не дать даже самому себе надежды на то, что этого можно избежать. Нельзя. Не успев поднять, он почувствовал, как она затрепыхалась, слабые кулаки упёрлись в обнажённую грудь, и он ощутил весь жар её тела. Её колотило.       — Сама! — её крик сорвался хрипло. Жан с решительным кивком отшатнулся.       Она скинула ноги с кровати, но не смогла сделать и шаг. Ноги подкосились сразу, не выдержав жалкой тяжести собственного тела. Пошатнувшись, она нашла единственную опору — его. Жан машинально поддержал её за талию.       — Дай мне помочь тебе, — тихо прошептал он и вновь поднял её на руки, чтобы пронести в ванную.       Как только он зашёл, в лицо ударил тёплый воздух и пар. Он заранее подготовил воду с пеной. Не для романтики, а для неё же — чтобы хоть мутная завеса стала стеной между ними. Микаса увидела воду и еле заметно сглотнула.       Поставив её на пол, Жан всё ещё придерживал её. Стоять ей всё равно было сложно, ноги подкашивались, она резко вцепилась в его рубашку и уткнулась головой в грудь.       — Держись, — тихо скомандовал он, и его пальцы потянулись к застёжке на её ночной рубашке. От лёгкого прикосновения Микасу начало трясти. Послышался протяжный всхлип.       — Не надо, — тихо говорила она. — Прошу не надо. Я сама.       — Я не хочу, чтобы ты упала и разбила себе голову, — продолжал он, развязывая узел на её спине.       Микаса зажмурилась и притихла.       Рубашка оказалась слишком простой, завязки на её лопатках под его пальцами расплетались сами собой, почти от одного прикосновения. Жан стянул её с острых плеч. Ткань мягко шурша, сползла вниз и упала на кафель. Он не смотрел. Знал, что должен смотреть — на воспаления, на раны — но не мог заставить себя опустить взгляд с её напряжённой, отведённой в сторону головы.       Врач. Сейчас врач. Просто врач. Врач не чувствует едкого стыда, пожирающего изнутри. Врач не ощущает каждым нервом, как её ненависть и страх обжигают ему кожу. Друг бы умер прежде, чем сделать ей так больно. Перед ним стояло чуть залитое паром зеркало, а в его отражении — Микаса. Он увидел. Не женщину. Не ту сильную, мускулистую Микасу, которую он помнил. Перед ним был хрупкий каркас, обтянутый бледной кожей. Рёбра выпирали частоколом, острые ключицы.       Его взгляд, против его воли, скользнул вниз. Туда, куда ему приказала смотреть мать.       Кожа на внутренней стороне её бёдер и в паху покрылась красными, воспалёнными пятнами и мелкими сухими корочками. Признаки раздражения, опрелости, запущенного воспаления, которое не ушло после одной лишь помывки и сбривания зарослей. Требовалось лечение. Жан чётко помнил слова матери. Она их даже продублировала на листке бумаги, что положила вместе с некоторыми вещами. И он дал слово, что будет делать все, несмотря на её сопротивление, боль, стыд, слёзы и ненависть, несмотря на собственное отвращение… к себе.       В его горле встал ком, но не от брезгливости, а от ярости на самого себя и весь чертовый мир.       Жан не позволил себе ни секунды промедления. Твёрдо и решительно обхватив её за талию, он поднял её и опустил в тёплую воду. Пена тут же скрыла её обнажённое тело. Микаса вся сжалась и напряглась, когда вода коснулась воспалённой кожи. У неё вырвался тихий, сдавленный вздох.       Некоторое время он просто сидел рядом, пару минут, не больше, давая ей время привыкнуть к воде, а после взял мягкую мочалку. Жан старался не смотрел ей в лицо, не встречаться с ней взглядом. Он смотрел на её спину, на выпирающие позвонки и начал с них. Мыльная пена скользила по её коже. Методично, чётко, заглушая в себе ярость к собственным действиям, он начал с лёгкого, с того, чтобы привыкнуть к самой мысли предстоящего.       — Голову назад, — тихо сказал Жан и наполнил кувшин водой.       Она не сопротивлялась. Жан быстро намылил ей голову и также быстро смыл пену. Потом настала очередь ног. Он поднял одну, потом другую, омывая их почти под водой. Ровно дыша, Жан старался даже не менять выражение лица. И вот настал черёд самого сложного. Он заставил свои пальцы не дрогнуть. Надо промыть. Под водой. Не глядя.       — Раздвинь, — прошептал он, повиснув над ней, — пожалуйста.       В ушах прозвучал ровный, безразличный голос сержанта: «Символу, капитан, полагается страдать. Это часть легенды». Он резко тряхнул головой, отгоняя все слова вчерашних гостей.       Микаса лишь плотнее сжала ноги друг с другом. Скрытая водой, она всё же инстинктивно пыталась сохранить последние островки неприкосновенности.       Жан замер, его рука застыла в воздухе. Вода скрывала всё, кроме общих очертаний её истощённого тела. Он не видел, глубоко вздохнул, заглушая в себе всё — и стыд, и ярость, и жалость.       — Микаса, — его голос прозвучал приглушённо в шуме воды. — Я должен промыть. Всё. Иначе станет хуже. — Он сделал паузу, его рука замерла над водой. — Можешь... сделать сама. Я отвернусь.       Он ждал. Секунду. Две. Он видел, как её пальцы бессильно лежат на краю ванны. Они не сжались в кулаки, не дрогнули. Они просто лежали, как плети. В её глазах, устремлённых в точку перед собой, не было ни согласия, ни отказа. Только пустота, густая и непробиваемая, как смола. Её тело стало чужим ей самой, брошенным на произвол судьбы предметом, о котором больше некому было заботиться.       Жан медленно, давая ей последний, уже призрачный шанс отпрянуть, опустил руку под воду. Тёплая вода обняла его запястье. Он не видел её тела — только мутную воду и контуры её бёдер. Он вёл руку вниз, по её ноге, к тому месту, где бёдра смыкались. Он чувствовал кожей напряжение её мышц, дрожь, пробегавшую по ногам.       — Раздвинь, — снова попросил он, уже почти шёпотом, и его пальцы левой руки мягко, но неотвратимо легли на внутреннюю сторону её бедра, едва касаясь кожи, направляя, а не заставляя. Прошла вечность. Она не реагировала и Жану пришлось медленно, будто старался сделать так, чтобы она и сама не заметила, всего на пару сантиметров раздвинул ее ноги.       Жан не видел ничего. Только мутную воду. Он действовал вслепую, на ощупь, провёл один раз, стараясь не давить и не тереть. Он почувствовал под подушечками пальцев не кожу, а что-то слизкое, неестественно горячее, бугристое. Воду он заварил на ромашке, как и говорила мать. В полной ванне промывать пах оказалось гораздо проще. Не смотря. Хоть Жан и понимал, что всё равно придётся. Позднее. Всё заняло не больше десяти секунд. Он резко убрал свою руку. Всё её тело свела судорога, он услышал, как воздух со свистом вырвался из её сжатых лёгких. Но Микаса не кричала.       — Всё, — выдохнул он, отодвигаясь и вытирая лоб тыльной стороной руки, пытаясь справиться с собственным напряжением. — Всё... Готово.       Жан не смотрел на неё, а куда-то на воду, скрывшую и его действие, и её унижение. Первый бой был выигран. Но он знал — война только начиналась. Жан встал с тяжёлым выдохом, его мокрая рубашка прилипла к телу. Он взял большое банное полотенце. Наклонился, обхватил её и поднял из воды. Её тело было совсем безвольным. После промывания он тщательно промокнул кожу в паху мягким полотенцем, давая ей немного проветриться. После укутал Микасу в полотенце с головы до ног, скрывая её хрупкость, и от неё самой и от самого себя, и вынес из ванной обратно в комнату, посадил на край кровати. Полотенце медленно пропитывалось влагой.       Отойдя в сторону, давая ей хоть какую-то передышку, Жан чувствовал себя отвратительно, и понимание предстоящего только усилило ненависть к себе. Взгляд упал на окно в кухонной нише. Солнечный свет бил прямо на кровать, выхватывая каждую деталь — бледность её кожи, влажные следы на простыне. Он резко дёрнул шнур, шторы с лёгким шелестом сомкнулись, отсекая внешний мир и погружая комнату в мягкий, полумрачный сумрак. Теперь здесь были только они. И то, что ему предстояло сделать. Жан подошёл к комоду, где стояла та самая жестяная банка. Его руки не дрожали. Только холод и чёткость. Не думать, делать, иначе будет ненавидеть себя ещё больше. Открыл её. Резкий, лекарственный запах дёгтя и гусиного жира ударил в нос.       Микаса сидела на краю кровати, закутанная в большое банное полотенце. Она смотрела в стену, сжатые плечи выдавали её напряжение, как у загнанного зверя. Она всё понимала. Жан подошёл и, не говоря ни слова, взял со стула сложенное чистое платье — простое, свободное, из мягкой хлопковой ткани. Он аккуратно, не глядя ей в лицо, снял с неё мокрое полотенце и тут же, одним плавным движением, накинул платье через голову. Ткань упала на её тело, скрывая худобу и давая клочок иллюзорной защищённости.       — Теперь надо обработать, — его голос прозвучал глухо, будто из другой комнаты. — Чтобы не воспалялось дальше.       Она резко затрясла головой, её дыхание участилось, стало прерывистым, свистящим.       — Нет... — выдавила она.       Слёзы, которых не было в ванной, теперь текли по её лицу ручьями, бесшумно и обильно. Её мышцы на бёдрах внезапно свела жесткая, болезненная судорога, от которой Микаса зажмурилась, сама прижала ноги друг к другу. Казалось, даже без выбора. Просто спинномозговой рефлекс, такой же бессмысленный, как подёргивание колена от удара молоточка. Её сознание в этом не участвовало. Микаса отползла от него дальше на кровати, выставив перед собой одну руку, которой собиралась будто бы отбиваться. Жан ненавидел этот момент. Ненавидел себя. Но его лицо оставалось каменным. В его глазах не было ни жалости, ни гнева — только пустота решимости.       — Надо, — коротко бросил он.       — Сама, — выдохнула она. И её рука потянулась к банке. Пальцы наткнулись на холодный металл, обвили его... и замерли. Они не сжались. Не смогли сжаться. Сухожилия на тыльной стороне ладони напряглись белыми верёвками, но кончики пальцев безвольно скользнули по жести. Она смотрела на свою руку с таким же отстранённым недоумением, как если бы это была чужая, отрубленная конечность. Команда из разрушенного командного центра до мышц не доходила.       Жан сел перед ней на колени. Пришлось откинуть её корпус, чтобы она легла на кровать, и тут же, пока не встала, одной рукой твёрдо, но без жестокости, взял её за лодыжку и положил её ногу себе под колено, вдавив её в кровать. Край платья откинулся, открывая доступ к воспалённой коже. Она вскрикнула — коротко, надорвано, и попыталась вырваться.       — Держи её, — прошипел он сам себе сквозь стиснутые зубы.       Его левая рука легла на её колено второй ноги, фиксируя её. Его хватка была стальной, не оставляющей возможности для движения. Микаса оказалась в ловушке. Она плакала, её тело билось в мелкой дрожи, но он продолжал. Резко Микаса слабо сжимающимися ладонями схватилась за его руку, которой он фиксировал её ногу. Жан не видел реального сопротивления — её тело сработало на уровне спинного мозга, как отдергивание от огня. Осознанного решения остановить его не было. Не могло быть. Жан проглотил тяжёлый ком.       Он свободной рукой обмакнул пальцы в тёмную мазь. Запах дёгтя ударил в нос едкой волной. Первое прикосновение к воспалённой коже.       Микаса вздрогнула всем телом, как от удара током. Из её горла вырвался не крик, а короткий, надорванный звук, похожий на хрип раненого зверя. Мазь, попадая на раздражённую, почти живую плоть, наверняка жестоко щипала, и он видел по судорожному подрагиванию мышц на её бёдрах. Жан стиснул зубы, втирая мазь. Пальцы скользнули по горячей, бугристой коже. Желудок Жана сжался в тугой холодный узел. Жан сглотнул, продолжил. Под подушечками пальцев отдавался частый, нитевидный пульс. Его собственные пальцы онемели, будто это были не его руки. Жан не смотрел на её лицо. Он смотрел только на раны. Он втирал тёмную, липкую субстанцию в багровые пятна, в мокнущие расчёсы, в трещины на иссохшей коже. Жан видел, как она сжималась от каждого его движения, как её пальцы впивались в его запястье, оставляя на коже красные царапины. Но его рука не дрогнула ни разу.       Чтобы добраться до самых труднодоступных складок, ему приходилось сильнее раздвигать её бёдра. Его пальцы впивались в её бледную кожу, оставляя на ней чёткие белые отпечатки, которые медленно наливались багровыми следами. Он чувствовал под пальцами не просто жар воспалённой кожи, а её неровную, зернистую текстуру, влажную от воспаления. Он чувствовал, как бьётся её пульс где-то глубоко под тонким слоем плоти — частый, нитевидный, как у загнанного животного.       Вдруг её тело под его руками не просто дрогнуло — оно съёжилось. Совсем по-другому. Не как у солдата, пытающегося вырваться. А как у.… испуганного ребёнка, который пытается стать меньше. Сопротивление требовало хоть какой-то энергии, хоть тени воли. Его не осталось. Теперь перед ним лежало не тело солдата, а клинический случай: полная психомоторная заторможенность из-за препаратов, которые принимала. В точности как предупреждал врач.       Мозг, отключивший команды. Она могла бы лежать так и сгореть заживо, не сделав ни одного движения, чтобы спастись — потому что спасаться уже было нечем и незачем. Она просто лежала, безвольно откинувшись на подушки, и плакала. Тихими, безнадёжными, уставшими от всего слезами, которые текли по вискам и впитывались в простыни. Её пальцы всё так же цеплялись за его руку, то ослабевая, то снова сжимаясь от очередного спазма и мышечных сокращений.       — Почти... — начал он, но не закончил.       Из её сжатого горла вырвался звук. Не стон, не крик. Тонкий, высокий всхлип. Такой, какие он слышал в Сигансине после падения Стены, доносящиеся из-под развалин. Его руки замерли. Он поднял взгляд на её лицо. Микаса широко раскрыла глаза, но смотрела не на него. Куда-то сквозь него, в потолок, с стеклянным, невидящим ужасом. Слёзы текли по вискам ручьями, но она даже не моргала.       — …Ма... — Её влажные от слёз губы беззвучно шевельнулись.       Жан прислушался. Сначала ему показалось, что скрипнул матрас, но он ошибался. Шепотом Микасы. Он увидел форму губ. Детскую, беспомощную.       — Мама…       Микаса Аккерман? Нет, теперь она походила на семилетнюю девочку с пепелища, которую он когда-то видел. Она в тот день погибла. На нее упала глыба от стены, когда колоссальные титаны освободились. И этой девочке некому было помочь. Тем, кто причинял Микасе боль, был он. Жан резко отдернул руку, как от раскалённого железа. Мазь капнула с его пальцев на простыню, оставляя жирное, тёмное пятно.       На её бледной коже, помимо старых шрамов и красных пятен воспаления, теперь проступали свежие, синеватые отпечатки его пальцев там, где он держал её с необходимой, безжалостной силой. Он опустил её ногу, встал и отнёс банку обратно к комоду. Его руки блестели от жира и пахли адским составом так сильно, что запах стоял в воздухе. Жан подошёл к раковине и начал мыть руки. Он тёр их с таким остервенением, будто хотел содрать с них кожу. Смыть не мазь, а память о моменте. О её слезах. О её стыде. О своём собственном насилии, совершённом во имя спасения.       Жан обернулся. Микаса лежала, отвернувшись к стене, её плечи всё ещё вздрагивали. Процедура окончилась. Физически. Он стоял спиной к ней, глядя на безразличный город за стеклом. Во дворе напротив, в арке соседнего дома, он различил едва заметное движение и крошечную красную точку — тлеющую сигарету. Они никуда не ушли, просто отступили в тень. Тошнота, которую он подавил, когда его пальцы нащупали ту самую, больную кожу, снова подкатила к горлу. Он сглотнул, протолкнул комок обратно, заставил себя дышать ровно. Война продолжалась. И он только что сжёг один из последних мостов между собой и тем, кем он был когда-то.       Развернувшись, он перешёл к следующему пункту. На прикроватный столик поставил тарелку с остывающей овсяной кашей, которую он сварил ещё до того, как разбудить её, и стакан воды для лекарств. Он протянул ей пузырёк с микстурой.       — Выпей, — без каких-либо интонаций говорил Жан, стараясь задавить в себе стыд и боль, но рука не дрогнула.       Микаса не обернулась. Жан не ждал осознанного согласия. Его мать перед их отбытием, сказала чётко: «При такой меланхолии ты будешь делать всё за неё."       Жан тяжело вздохнул и присел на край кровати. Ему пришлось приподнять ее, поднести стакан к губам, чтобы она могли пить и она стала глотать горькую жидкость, морщилась, руки дрожали, но не издала ни звука. Жан поднялся, оставив Микасу сидеть сгорбившейся на кровати. Её взгляд упал на тарелку с кашей. Она не притронулась к ложке, лишь смотрела на еду, будто пытаясь прожечь её пустым, остекленевшим взглядом. Жан не стал настаивать. Он отошёл к вешалке и начал собираться. Надевал капитанскую форму — тёмно-зелёный мундир, ремень с пряжкой, сапоги. Он застёгивал пуговицы и всё это время краем глаза видел её.       Лекарство делало своё дело. Её веки медленно закрывались, голова клонилась. Она всё ещё сидела на краю кровати, но её тело медленно валилось на бок. Не было сил даже чтобы лечь под одеяло, на подушку. Она просто накренилась и рухнула на простыню рядом со столиком. Глаза закрылись. Дыхание стало чуть глубже, ровнее.       Жан, застёгивая последнюю пуговицу мундира, почувствовал, как взгляд самопроизвольно прилип к её неподвижной фигуре. Он не хотел смотреть, но не смог остановиться. Его глаза, против воли, выхватили в полумраке деталь: на фоне бледной кожи её бёдер, среди багровых пятен воспаления, чётко проступали свежие, синеватые отпечатки — следы его собственных пальцев, впившихся в плоть, чтобы удержать её во время обработки.       В горле встал спазм. Доказательство того, что его прикосновения, даже во имя спасения — насилие. Он сделал шаг к кровати, чтобы поправить одеяло, переложить её удобнее, стереть хоть один из этих следов — но рука не поднялась. Внутри всё кричало от отвращения — не к ней, никогда к ней, — а к самому себе, к рукам, к необходимости причинять боль, чтобы исцелить.       Он просто погасил в себе последний импульс. Не позволил себе даже такого жеста. Потому что любое его прикосновение теперь было осквернением. Жан отключил все чувства: процедура выполнена. Дыхание ровное. Признаки жизни присутствуют. Задание выполнено. Развернулся, пошел к выходу. На пороге обернулся. Она спала, лицом в простыни. Жан щёлкнул выключателем и вышел, закрыв дверь без звука, а в подъезде лишь на миг прислонился лбом к холодной стене, пытаясь восстановить свое дыхание.       Жан боролся не с её упрямством, а с её болезнью. То, что выглядело как вспышки силы — её хватка, её всхлипы, — было лишь глухой телеграммой от тонущего корабля. Сам корабль уже давно шёл ко дну, и ему приходилось быть и штурманом, и матросом, и спасательным буйком в одном лице.

***

      Кабинет Армина уже слышал крики и возмущения Жана. На столе, заваленном картами и отчётами, стояли нетронутые кружки с остывшим чаем. Измождённый бессонницей Армин слушал, подперев голову рукой. Райнер стоял у окна и не двигался. Не выспавшийся Конни вертел в руках зазубренный нож. Леви, в своей коляске, находился в тени, он слушал и наблюдал. Жан ходил по кабинету, такой же злой, как дикий тигр в клетке. Он только что выложил им всё. Визит. Слова сержантов. Угрозы.       — «Символу полагается страдать», — выдохнул Жан, останавливаясь посреди комнаты, сжимая кулаки. — Они не просто охраняют её. Они хотят, чтобы она продолжала умирать. Красиво. Для вдохновения.       В кабинете повисла тягостная пауза. Конни первым не выдержал. Он с силой швырнул нож в стену. Тот с глухим стуком вонзился в деревянную панель рядом с дверью.       — Суки… — прошипел он. — Они что, совсем ебанулись? Она же чуть не сдохла!       Конни резко развернулся, чтобы продолжить, и случайно оказался вплотную к Жану. Конни сморщился, его нос непроизвольно дёрнулся.       — Чёрт, Жан, от тебя воняет как от марлийского полевого госпиталя... аптекой и какой-то жжёной дрянью...       Он не закончил. Его взгляд скользнул по пустому, выгоревшему лицу Жана, потом взгляд упал на его руки. На те самые руки, что только что сжимали кулаки. И Конни всё понял. Мгновенно. Слишком быстро. Его собственное лицо исказилось — не от брезгливости, а от внезапно нахлынувшей, неловкой и горькой жалости, которую он не знал, куда деть.       — Виноват... — пробормотал он, отступая на шаг и опуская глаза. — Просто... прости.       Конни не смотрел больше ни на кого. Райнер, стоявший у окна, медленно перевёл взгляд на Жана. Не на его лицо, а на его руки. Леви в своей коляске не шевельнулся, но его взгляд сузился, став ещё более острым. Никаких вопросов больше не последовало.       Но в голове Армина, залитой усталостью и яростью, слова упали не в пустоту. Полевой госпиталь. Временное сооружение. Не дом. Не частная территория. Объект, развёрнутый по приказу командующего в зоне ответственности корпуса. Объект, который может находиться где угодно, если на то есть санитарно-оперативная необходимость. Взгляд Армина, скользнувший по бледному, пустому лицу Жана, по его рукам, от которых всё ещё тянуло едким лекарственным запахом. Полевой госпиталь для одного человека. Уже развёрнут. Фактически.       А раз так... нужно сделать его легальным. Превратить слабость в укрепление позиции. Уязвимость — в оперативный пункт. Не защищать частное жильё, которое Форстер может объявить вне зоны юрисдикции корпуса. Создать новый военный объект. На своей территории. По своим правилам. Он медленно поднял голову. Жан не сказал ни слова. Он лишь медленно разжал кулаки, его плечи, всего на мгновение, безвольно опустились.       — Они не ебанулись, — раздался хриплый голос Леви из угла. Он медленно открыл глаза. — Они просчитались. Думали, она тихо угаснет, и они получат свою святую мученицу. А этот идиот, — он кивнул на Жана, — начал её откачивать. Испортил им красивый конец. Теперь они следят, чтобы спектакль продолжался по их сценарию. Форстер не дурак. Он строит религию. А для религии нужна вечно страдающая святая, как доказательство его веры.       — Больше похоже не на простую слежку, Армин, — Жан повернулся к командующему. — На прямое идеологическое давление. Они сказали «мы всегда рядом». Они дали понять: её жизнь, её тело, её состояние — не её личное дело, а вопрос государственной важности.       Армин медленно поднял голову.       — Хуже, — тихо сказал он. — Вопрос легитимности. Форстер и его йегеристы строят свою власть над народом на культе Эрена. Микаса — последнее живое звено, связывающее их с ним. «Вечная невеста Падшего». Если она «осквернит» себя связью с другим, предположительно с тобой, их весь идеологический конструкт даст трещину, народ начнет видеть то, чего не должен, религией она ослеплены. Ты для них — угроза их власти. Не личная. Системная. — тихо, почти для себя, продолжил Армин, его пальцы постукивали по карте.       — Значит, — Райнер оторвался от окна, — они не тронут её. Но они будут давить на него, — он кивнул на Жана. — Чтобы он знал своё место. Сиделки. Изощрённо.       — Что будем делать? — спросил Конни, выдергивая нож из стены. — Не можем же мы просто ждать, пока они снова придут и будут указывать, как ему ухаживать за своей же…       — Они не «придут», Спрингер, — перебил Леви. — Они уже здесь. Не штурм. Удушение.       Жан тяжело вздохнул и подошел ближе к столу. Резко, почти судорожно засунул руку в карман, вытащил тот самый смятый вощёный пакет и швырнул его на карту, прямо поверх начерченного района Сигансины. Пакет приземлился с глухим шлепком.       — А это — от их полкового врача. На случай, если «ситуация выйдет из-под контроля». — Жан почувствовал на себе тот же оценивающий взгляд, что скользил по нему сегодня утром в подъезде. Он не смотрел ни на кого, уставившись в пакет. — Лауданум. Крепкий.       В кабинете повисла тишина. Все смотрели на пакет.       Первым зашевелился Леви. Он подкатил к столу на коляске, взял пакет. Повертел в пальцах.       — Щедро, — проскрёб он наконец. — Значит, им очень важно, чтобы она не кричала. Интересный приоритет.       — И что, они думали, ты будешь её... усыплять, как бешеную собаку? — Конни скривился, будто учуял запах гари.       Армин медленно протянул руку. Леви отдал ему пакет. Армин разорвал бумагу — аккуратно, без спешки. Вынул маленькую ампулу с тёмной жидкостью. Поднял её к свету лампы.       — Они думают на два шага вперёд, — сказал Армин тихо, почти для себя. — Они не предлагали тебе помощь. Это — тест. Проверка на лояльность. — Он опустил ампулу на стол. Она закатилась и замерла рядом с карандашом. — Ты взял его. Значит, признал их право оценивать твои методы. Они запишут.       — Я.… об этом не подумал, — сглотнул Жан. — Я думал только о том, чтобы они ушли.       — Что с ним делать? — спросил Райнер.       — Хранить. — Армин откинулся на спинку стула. — Как вещественное доказательство. Доказательство того, что их «забота» — стерилизация боли. Превращение человека в тихую, удобную реликвию. — Он посмотрел на Жана. — Твой козырь, Жан. Теперь ты знаешь, чего они на самом деле боятся. Не того, что она умрёт. А того, что она закричит так громко, что их миф разлетится вдребезги.       — И.… что, мы ей не дадим эту дрянь, если ей станет реально плохо? — Конни бросил взгляд на ампулу.       — Нет, — тут же ответил Жан. — Я не буду ее травить.       — Они обозначили границы. Любое наше действие теперь будет расценено как нарушение, — продолжил Райнер.       — Не любое… — ответил Армин, встал и подошёл к большой карте Сигансины висевшей на стене. — Леви прав. Эскалация, но другого рода. Они показали клыки, не нарушая устава. «Обеспечение безопасности объекта». Всё по протоколу. — Его лицо оставалось каменным. — Они уверены в одном, — тихо продолжил Армин. — Если мы захотим прямо ограничить им доступ к тебе, то есть концентрация сил у твоего дома — фактическое превышение полномочий. Но они ошибаются в возможности его интерпретации. — Он ткнул пальцем в точку на карте. — Объект №8, закреплённый за капитаном Кирштайном как служебное жильё по приказу №47-РК находится на стыке трёх районов, в двухстах метрах от старой канализационной насосной и в четырёхстах метрах от заброшенного зернохранилища №7.       Армин не успел договорить. В дверь кабинета раздался робкий, но настойчивый стук.       Все вздрогнули. Вошла одна из рядовых — Элис. Она влетела в кабинет с растерянным выражением лица, каштановые волосы прядями выбились из высокого хвоста и упали на лицо, которые она не стала поправлять, а просто отдала честь, твердо ударив себя кулаком в грудь.       — Господин командующий… — начала она с тяжелой отдышкой. — Простите за вторжение. Срочное донесение от патруля. — Она протянула смятый листок. — На окраине Сигансины, в районе Старых Складов… зафиксированы первые случаи стремительно растущей инфекционной опасности. Подозрение на тиф.       Кабинет замер. Конни смотрел на бумагу, будто она горела. Райнер мрачнел ещё больше. Тиф — смерть, паника, конец и без того хрупкому порядку. И тут все взгляды непроизвольно перевелись на Армина и он чувствовал на себе эти вопросительные, давящие взгляды, от него ждали решений. Взгляд Армина прилип к бумаге, но видел не слова, а сети водоснабжения, расположение казарм, зоны ответственности. Тиф. Антисанитария. Карантин. Его пальцы непроизвольно постучали по карте в том самом месте — стык районов, старая канализация... И два факта в голове щёлкнули, как патрон в патронник: угроза Форстера и вспышка тифа. Не две проблемы. Одна задача. Одно решение.       — Йегеристы видят квартиру Жана как частным дом. — продолжил Армина на моменте, на котором его прервали, но теперь, с новой информации, он моментально внес корректировки в своей стратегии. — Я вижу штабную квартиру разведкорпуса, расположенную в стратегически важной точке. — Его голос приобрёл стальные нотки. — С сегодняшнего дня объект получает статус «Полевой оперативный пункт „Дельта“».       — Полевой... что? — Конни исказился в недоумении. — Армин, это же просто квартира!       — Служебное помещение корпуса, находящееся в зоне моей прямой оперативной ответственности, — парировал Армин. — Приказ №1: капитан Кирштайн назначается начальником пункта «Дельта». Его задача — координация санитарных и разведывательных операций в прилегающем секторе. Приказ №2: — он перевёл взгляд на карту, — смена патрулирования. Отныне маршрут патруля №3 проходит через улицу, где расположен пункт «Дельта». Патруль делает обязательную остановку для доклада и получения возможных новых приказов. По сути это можно расценить, как охрана, но это не так, обеспечение бесперебойной связи с оперативным пунктом в зоне потенциальной санитарной угрозы. Они будут наблюдать, и они будут видеть нас, будут видеть, что территорию контролируем мы. Ты понял? — Армин посмотрел на Жана. — Ты больше не частное лицо в своем доме. Ты — командир оперативного пункта на территории служебного объекта корпуса. А Микаса... — Армин сделал крошечную паузу, — ...является «гражданским лицом, находящимся на территории военного объекта в рамках проведения санитарно-восстановительных мероприятий». Форстер не имеет юрисдикции над служебным жильём моего корпуса. Он может пытаться оспаривать в Совете, но займёт месяцы. А пока — у нас есть законные основания. Дальше… — Армин перевел взгляд на докладную. — Йегеристы… Их протоколы… не для санитарных операций. Они для зачисток и парадов. Они не умеют бороться с тифом.       Армин прошел к своему столу и положил бумагу на него, взгляд пал на закладку Ханджи, и внезапно в груди зажёгся тот самый холодный огонь, он чувствовал похожий в бою, когда уничтожал флот Марли.       — Они пришли к тебе, Жан, чтобы напомнить о твоей роли, — Армин твёрдо обратился ко всем. — О роли Микасы. О том, что они — хозяева города. — Он ударил кулаком по листку с донесением. — А вот и наш ответ. Мы не будем с ними спорить об их мифах. Мы займёмся канализацией.       — Канализацией? — непонимающе переспросил Конни. — Армин, там люди мрут!       — Потому что это — реальная проблема, перед которой их идеология бессильна. Они хотят контролировать символ? Прекрасно. Мы возьмём под контроль грязь под его ногами. Объявляю начало операции по карантину и санации сектора Старых Складов.       — А что, если они решат убрать «угрозу»? — мрачно спросил Райнер. Все поняли, что он имел в виду не Микасу, а Жана.       — Тогда они совершат ошибку. — Армин холодно улыбнулся. — Потому что переведут конфликт из тихого в горячую фазу. А на войне, — он взял паузу, — у нас пока что больше опыта. — Армин еще раз глянул на карту Сигансины и резко посмотрел на Райнера. — Райнер!       — Командующий! — Райнер вытянулся по стойке «смирно».       — Склад №4 в подвале здания. Там остатки нашего старого полевого снаряжения. Там ящики с надписью «Хлорная известь. Каустик».       — Так точно. Ещё с экспедиций за стены, — немного удивлённо, но тут же кивнул Райнер.       — Всё, что найдёшь, грузи на повозку. Немедленно.       Армин повернулся к Жану, даже не дожидаясь, пока Райнер развернётся к выходу.       — Жан! Аптека Шрёдингера на Рыночной улице. Подними хозяина. Скажи, что долг за прошлогоднюю поставку антисептиков мы закрываем списанием его налога. Я оформлю приказ постфактум. Бери всё, что можно использовать для дезинфекции и против лихорадки.       — Понял! Но… он согласится? — широко раскрыв глаза, спросил Жан.       — Он согласится. У него нет выбора. Или он получит списание, или я объявлю его склад очагом заразы и конфискую всё по санитарному протоколу. Беги!       Жан вылетел из кабинета.       Армин повернулся к Конни.       — Врачей нет. Но в том же районе живёт фельдшер Нойманн, которого выгнали из службы йегеристов за пьянство. Он хорош. Найди его, привези, пообещай, что мы закроем глаза на его «болезнь», если он поможет. Это его шанс вернуться.       Наконец, он посмотрел на Элис. Его голос стал не таким резким, но всё таким же неумолимым.       — Элис, поднимите остальных. Ваша задача — создать видимость порядка из хаоса. Раздайте средства, организуйте пункты кипячения воды, составьте списки больных. Покажите всем, что пока они охраняют призраков, мы спасаем живых. И записывайте всё, что услышите. Каждую жалобу, каждое имя.       — Так точно, господин командующий! — собравшись, ответила Элис.       Она развернулась и почти побежала исполнять приказ.       — Канализация, — хрипло, с одобрением произнёс Леви. — Наконец-то нашлось дело, подходящее для нашей репутации. Предстоит разгребать дерьмо.