Глава четырнадцатая. Взрыв

      Смрадный подвал одной из баз радикалов напоминал простую заброшку, полную пыли, хлама и явно дерьмовой проводки, из-за которой свет мигал, заставляя прищуриваться. Хитч сидела за хлипким столом в углу, прислонившись к прохладной кирпичной стене, и курила, растягивая каждую затяжку. Дым служил ширмой — от запаха, от взглядов, от необходимости ввязываться в разговоры. Она была здесь пока чужой, но медленно заслуживала доверие. А пока её, озлобленную, выгнанную йегеристами за пьянку девку, которой некуда деваться, использовали для самой грязной мелкой работы.       Дверь наверху лестницы с грохотом отворилась, впустив внутрь клубы влажного ночного воздуха и трёх человек. Они спускались, еле волоча ноги, и даже в тусклом свете керосиновых ламп было видно: они провалились. Один придерживал руку, из-под пальцев которой сочилась тёмная полоса, другой хромал. Третий, самый молодой, с трясущимися руками, нёс в охапке чёрные балахоны и деревянные маски, стилизованные под оскал титанов, которые Хитч приметила в ящиках, грузившихся с этого склада пару дней назад. Они швырнули их в угол с таким видом, будто скидывали с себя чумную падаль.       В центре подвала, за столом, сколоченным из грубых досок, сидел Вуд — главарь одного из отрядов «Освободителя Элдии». Мрачный тип. Хитч уже давно присматривалась к нему. У них, вроде, даже было что-то общее. На удивление или на удачу, но приёмы обольщения, которыми Хитч пользовалась в прошлой жизни, помогли ей стать к нему чуточку ближе. Он сунул ей в руки сигареты, когда заметил дрожь её пальцев. Тогда всё волнение списали на побочку пьянки, повышенный депрессант, но Хитч знала правду — она своими руками подложила бомбу друзьям и с каждым днём тряслась от страха, ожидая, где именно она прогремит.       Вуд отличался жилистой шеей, коротко стрижеными щетинистыми волосами и глазами, в которых горела холодная, прагматичная ярость хозяина, чью собственность испортили.       — Ну? — его голос прозвучал тихо, и от этой тишины по спине у Хитч пробежали мурашки. Она притушила окурок о подошву сапога и перевела взгляд на троих пришедших радикалов. Странно, утром отсюда уходил отряд из пятнадцати человек. Где остальные?       Трое остановились, выстроившись в нечто, отдалённо напоминающее строй. Хромающий, мужчина лет тридцати с лицом мясника, начал первым. Голос у него был сиплым, сдавленным, но Хитч видела по бегающим глазкам страх.       — Часовня... Всё шло по плану. Показали реликвии, экстаз... мы начали зачистку, как и договаривались. Но...       — «Но» мне не интересно, Герхард, — перебил Вуд. — Где тела? Где Арлерт? Где Кирштайн?       Второй, тот, что держал руку, громко отхаркался. На лбу от волнения проступили капли пота, но он не стал их вытирать. Хитч знала эту реакцию. Так всегда тряслись рядовые, что провалили миссию и теперь стояли отчитывались старшему по званию, уже придумывая в голове оправдания.       — Кирштайн... Он вынес ту девчонку. Раненую. Сквозь толпу. Мы стреляли... попали в неё, она закрыла собой Кирштайна. Наверное, в живот. Он её уволок. Должна была сдохнуть по дороге, кровь хлестала...       — Должна была, — Вуд произнёс эти слова с такой ядовитой сладостью, что мужчина отступил на шаг. — Мне плевать на эту девку. Арлерт? Где «Змей»? Где его цепной пёс?       Наступила пауза, а потом самый молодой сорвался на подобие крика, когда набираешь побольше воздуха в лёгкие перед долгой тирадой.       — Он... он как демон был! Мы его отсекли, он остался один! У него был только пистолет! А у нас... мы окружили! Но он... стоял за этим прилавком, и глаза... Глаза, как у того титана, что на картинках, колосс — пустые. Он будто знал, где мы все прячемся. Сначала того, кто слева, потом того, кто высовывался из-за колонны... Каждый выстрел — убийство. У нас преимущество было! А он... он просто методично... раскидал нас. Как пустые бутылки.       Герхард, хромающий, кивнул, глядя в пол.       — Больше половины нет, Вуд. Из пятнадцати — трое на месте. А он... ушёл. Сам. С царапиной на руке.       В подвале повисло молчание. Его нарушил только треск коптилки да тяжёлое дыхание раненых. Вуд медленно поднялся, не поднимая на них головы. Обошёл свой стол и подошёл ближе, почти вплотную.       — Вы мне рассказываете, — начал он почти хрипло, — что один человек. Один худой, бледный интеллигент, которого вы называете «предателем» и «пустым мечтателем»… в одиночку, в давке, под огнём, переиграл и перебил подготовленный отряд? Что вы, вооружённые, с инициативой, с внезапностью... были, как щенки, разбросаны этим... этим сопляком?       Ярость, наконец, вырвалась наружу, сорвавшись на крик. Вуд ударил кулаком по столу. Карта, кружки, патроны — всё подпрыгнуло и загремело.       — Где моё преимущество? Где удар по их репутации? Вы должны были грохнуть их там, на глазах у всех! Сделать из них трусов и неудачников! А вы что? Вы сделали из Арлерта... Чёртова неумолимого призрачного воина! Он теперь в легендах будет не «змеем», а «демоном часовни»! — Он схватил Герхарда за грудки, сжимая ткань его кофты в кулаках. — Он вас всех просчитал как детей!       Вуд тяжело дышал, его плечи ходили ходуном. Хитч видела эту панику, видела, как он не знал, что делать дальше. Он слишком хотел получить тела Армина и Жана, слишком хотел их смерти. И Хитч знала, что дело вовсе не в личных счетах, у него их просто не могло быть. Он хотел выделиться перед кем-то выше, тем, кто жаждет смерти альянса куда пуще этой пешки. Именно в этот момент Хитч решила, что её тихое наблюдение закончено. Настал момент вбросить нужную мысль. Как циничная девка, выброшенная на улицу, которой всё это уже осточертело.       Она неспешно спихнула окурок в лужу конденсата на полу, где тот зашипел, и поднялась. Лениво, почти устало она прошла ближе и села за стол Вуда сбоку от места главаря, вальяжно закинув ноги на столешницу, показывая, что ей нечего терять, что она может себе позволить это, ведь не видит цены жизни.       — Дешёвый цирк, — произнесла Хитч сиплым, нарочито грубым голосом, которым говорила последние недели. Все взгляды, включая горящий взор Вуда, устремились на неё. — А толку?       — Что ты сказала, шлюха? — прошипел Герхард, обрадовавшись возможности перевести гнев начальника на кого-то ещё.       Хитч позволила себе ухмылку — кривую, почти враждебно-саркастичную.       — Я говорю, вы все тут правда как малые дети. Разбили свою самую дорогую игрушку и теперь плачете. — Она сделала паузу и достала новую самокрутку. — Вы что, правда думали, главнокомандующим Разведкорпуса — тот самый, что выжил сначала за стенами, что считалось невозможным, потом при осаде Марли, при осаде Парадиза, в битве у Сальты и в Гуле Земли — будет какой-то хилый слабак? Тот, кого лично Смит выбрал себе в подопечные при операции у Марии? Чей военный опыт больше, чем у всех вас, собравшихся здесь, включая вашего папочку, — она кивнула на Вуда, — умноженный на два?       Вуд замер. Его ярость сменилась ледяным, пристальным вниманием. Он ненавидел, когда его перебивали, но ненавидел ещё больше очевидную правду, которую ему только что кинули в лицо.       — Продолжай, — тихо приказал он.       Хитч прикурила от лампы, затянулась, выпустила струйку дыма в потолок.       — Вы выбили из колеи Кирштайна. Молодцы. Показали ему волосы его стонущей принцессы. Он, конечно, на стенку полезет. Но Арлерт... — она покачала головой с почти что сожалением. — Армин умеет держать голову холодной даже в самой гуще пожара. Он не тот, кто паникует. Даже когда умирают его друзья. — Она сделала паузу, посмотрев чуть в сторону. — Особенно когда умирают.       Хитч сделала ещё одну затяжку, глядя на троих неудачников.       — Он всего лишь стратег, у него не должно быть много сил… — начал говорить самый младший.       — Сразу видно, что вы его плохо знаете. — Хитч усмехнулась. — Он Колоссального титана победил, а потом, когда пришлось, сам им стал. Огонь, пепел, море крови за спиной. — Хитч посмотрела прямо на Вуда. — Вы думали, что стрельба в церкви его напугает? — Она демонстративно засмеялась в полный голос. — Он из таких мест, где стрельба — это тихая музыка на фоне. Он вам не по зубам. Не такими методами. Продолжите вот так, в лоб, — она махнула рукой в сторону принесённых масок, — и он найдёт это логово.       — Он не сможет выйти на нас, — продолжал давиться от ненависти тот, что в центре, тот, что пуще остальных пытался оправдать свою неудачу.       — И что же он сделает, раз ты так хорошо его знаешь? — Вуд подошёл ближе, поставил руки на столешницу и почти навис над Хитч, смотря в её глаза пристально, будто ища в них признаки лжи или фальши.       — Мне кажется, сначала он попробует найти ваши следы и пути снабжения, заблокирует счета, через которые вы оружие покупаете. Он сделает так, что вас начнёт выдавать ваша же паства, потому что хлеб им будет важнее ваших проповедей. Короче, разденет вас догола и оставит дрожать на морозе. А потом придёт уже Леви Аккерман с его отрядом для уборки мусора. Он даже в инвалидной коляске отпинает твоих дебилов…       В подвале воцарилась гробовая тишина. Даже тяжёлое дыхание раненых затихло. Герхард и его люди смотрели на Хитч с немым, животным страхом. Они слышали холодный, безжалостный прогноз, в правдивости которого не смели сомневаться.       Вуд не сводил с Хитч глаз. Его пальцы медленно барабанили по столу.       — И что ты предлагаешь, умница?       Хитч пожала плечами, изображая безразличие.       — Я? Ничего. Я здесь посуду мою и грязь вычищаю на складе. А… ещё принеси-подай. Вы не доверяете мне, а я вам весь расклад дала. Но если бы я была на вашем месте... я бы искала слабость. Только бить надо не в лоб, а тихо. Чтобы он даже не понял, откуда ветер дует, пока крыша не рухнула ему на голову.       Она докурила самокрутку до фильтра и бросила окурок туда же, в лужу.       — А теперь извините. У меня голова разболелась от запаха тупости. Пойду воздухом подышу. Или вы мне ещё мыть что-то принесёте? — она бросила вызов своим взглядом, полным презрительного равнодушия, и, не дожидаясь ответа, потянулась к грязной тряпке и ведру.       — Стой, — чётко, почти на весь подвал приказал Вуд. — Какая слабость у Армина?       Хитч замерла и еле заметно сглотнула слюну. Конечно, она знала его слабость. Ту самую ледышку, которую ей четыре года пришлось охранять в подвале штаба военной полиции. И как бы Хитч ни хотела побыстрее втереться в доверие «освободителей», была информация, которую она никак не могла раскрывать.       — Кто знает, — пожала она плечами. — Мы не настолько были близки, а Арлерт слишком умен, чтобы раскрывать свои слабости…       — Ты мне лжёшь, — Вуд резко сократил расстояние между ними и схватил её за волосы на затылке. — По глазам вижу, ты знаешь, что у него за слабое место.       Хитч тонко вскрикнула от резкой боли, но тут же сжала зубы, больше не пикнув. Глаза горели от ярости и непроизвольно подступивших слёз, которые она сдержала, не позволив никому их увидеть, даже Вуду, что пристально всматривался в каждую мышцу её лица. Но… сомнения закрадывались в её сознание. Может, сейчас нужна была не сила, а крошечная слабость, показывающая её мотивы?       Заставив своё тело обмякнуть в его хватке, Хитч сделала вид, что сопротивление сломлено. Слёзы текли по вискам в волосы, и это было хорошо — свидетели видели не железную девку после долгой службы, а униженную, испуганную бабу.       — Я… — её голос сорвался на хриплый, сдавленный шёпот, полный искренней горечи, которая, как признавалась Хитч сама себе, вовсе не была игрой, — Я знаю только одну… одну его «слабость». Ту, из-за которой я здесь, в этой вонючей яме!       Вуд не ослабил хватку, но его взгляд стал ещё внимательнее. Он ждал.       — Его слабость — это долг! — выкрикнула Хитч, и в голосе прорвалось всё накопленное за эти недели отчаяние. — Чёртов долг перед всеми! Перед мёртвыми, перед живыми, перед этой сраной страной! Он… он ради этого долга людей на части рвёт! Своих же!       Она сделала судорожный вдох, глотая воздух, и слова полились, быстрые, сбивчивые, как исповедь:       — Меня… Марло! Знаете Марло? Идеалиста, который сдох под шквалом, потому что хотел всё исправить! Мы были… я была с ним. А Эрвин его в ту самую дыру и отправил! Знал, что там смерть! Знал! Но «план», видите ли, «жертва необходима»! И Армин такой же! Он слабак? Да он — ледяной, чёрт! Его слабость в том, что он слишком сильный! Сильный настолько, что сожрёт любого, даже того, кто за него горох готов грызть, если это нужно для его великой цели!       Хитч всхлипнула, и это не было полностью притворством. Воспоминание о Марло, о своей настоящей боли, было её лучшим прикрытием, потому что ей не приходилось думать о чувствах, которые были бы правдоподобнее прочих. Она просто слегла ослабила свою защиту и дала порцию искренности, которая сработает на руку. Главное — сохранять контроль и не позволить утечке стать слишком обильной, слишком опасной для дела.       — Думаешь, я поверю в этот бред про силу и трезвый разум? Он остался закрывать своих, ушёл последним из часовни, — Вуд ещё крепче сдал хватку. — Баба, — кивнул он. — У него должна быть баба. У всех мужиков это слабое место.       — Я вас умоляю, — сглотнула Хитч. — Он заядлый девственник, который дрочит на уставы корпуса. — Она ужесточила взгляд, смотрела исподлобья, уже прилично устав от тянущей сзади боли. — Даже если у него есть кто-то, вы думаете, он вас пощадит, если вы его любимую тётку возьмёте? Он сам её принесёт в жертву, если расчёты сойдутся! Он оружие в руках совета. Бесчувственное, используемое всеми орудие, которое в случае чего заменят новым роботом. Ищите слабости в его работе.       Она замолчала. Тяжёлое дыхание жгло горло, и ей оставалось только надеяться, что больше ничего не придётся говорить. Слёзы текли сами собой. Она выдала миф о бесчувственном монстре-прагматике. И это было страшно близко к правде, которую видели со стороны. Армин и правда казался таким после Гула. И это была лучшая защита для Энни — потому что кто будет искать слабость в «машине»? Машины не любят. У машин нет девушек, которых они семь лет скрывали ото всех.       Вуд медленно отпустил её волосы и отступил на шаг. Больше он ничего не говорил, лицо казалось слишком спокойным, наверняка обдумывал всё, что сказала ему Хитч, и уже не знал, как ковырнуть её поглубже.       — Ненавидишь его, — прошипел Вуд.       Хитч, потирая онемевшую кожу на затылке, подняла на него мокрое от слёз, но полное выжженной ярости лицо.       — Я ненавижу всех, — прошипела она с совершенной, обжигающей искренностью. — И его, и вас, и себя за то, что всё ещё здесь дышу этой дрянью. Так что решайте быстрее, кого мне резать. А может, дадите наконец чего покрепче выпить, раз уж «умницу» из меня пытаетесь сделать?       Она бросила вызов не прося пощады, требуя уважения к своей озлобленности. Это был риск, но единственно верный ход. Жалкая, сломленная женщина была бы бесполезна. А вот циничная, ядовитая фурия с личной враждой к командованию — это ценный актив. Они должны были клюнуть на неё. А минутная слабость лишь докажет — она настоящая.       Вуд смотрел на неё ещё несколько долгих секунд, а потом уголок его рта дёрнулся в чём-то, отдалённо напоминающем уважение.       — Ладно, Дрейс. Иди. Допиливай свой барак.       Хитч лишь хмыкнула, вытерла лицо грязным рукавом и, пошатываясь, направилась к выходу, всем видом показывая, что этот разговор её только взбесил. Вуд дал ей уйти. Потому что её «признание» было страшнее любой тайны. Оно рисовало портрет врага, против которого не было простого ключа. И это заставляло задуматься.       Вуд молча наблюдал, как она, ворча, поднялась по скрипучей лестнице. Он не доверял ей. Но зерно сомнения в эффективности силового удара и намёк на другой путь были брошены. И Хитч знала, что он их обдумает. Потому что он не был идиотом. Он был фанатиком, которым управлял кто-то выше, но прагматичным фанатиком. А прагматики, когда сталкиваются со стеной, которую не могут пробить, начинают искать лазейку.       Хитч ненадолго остановилась на последних ступеньках лестницы, прежде чем выйти совсем. Её уже не видели, она решила прислушаться.       — Скажи санитару, пусть отправляют подготовленный подарок по гуманитарной линии.       — Хорошо.       Поднявшись наверх, в холодные сумерки, Хитч прислонилась к стене перед выходом и закрыла глаза, давая дрожи в коленях утихнуть. Она прошла. Через боль, через память, через саму себя. Она защитила Энни, подкормив врага бесполезной правдой об Армине. И теперь ей стало ещё страшнее. Потому что Вуд был умен. И рано или поздно он захочет проверить все её слова, и тогда её полуправды уже не хватит.       Выйдя на улицу, в колючий холодный, ночной ветер, Хитч сделала глубокий вдох. Всё шло по плану Армина. Теперь оставалось ждать, в какую сторону качнётся маятник — к осторожности или к новой, более изощрённой опасности. И она, и Армин прекрасно понимали: второй вариант был вероятнее.

***

      Тени приближающейся ночи опустились на лагерь беженцев густым покровом. Они выползали из проломов старых стен, за которыми разжигали огонь, и растекались между бараками вязкой, грязной чернотой, заполняя всё, что днём ещё притворялось плодородными полями. Пик стояла на краю лагеря беженцев, спиной к чадящему костру, и смотрела, как тьма стирает очертания палаток, временных навесов, человеческих фигур. Сначала исчезали ноги, потом лица. Оставались только голоса — хриплые, усталые, переплетающиеся в общий гул.       В руках она держала блокнот и карандаш. Потом опустила взгляд на цифры. Сто семьдесят три человека. Сорок семь — дети до двенадцати. Одеяла: недостача — восемьдесят девять. Смотреть на эти ужасные цифры, к сожалению, ей было легче, чем на людей. Они не смотрели в ответ пустыми, голодными глазами. Не ждали обещаний, которые нельзя было сдержать. Они просто существовали, просто показывали всю убогую ситуацию, в которую попала она и все её люди из Гетто Ребелио.       Отец подтверждал её опасения, когда спокойно, почти буднично, склоняясь над чертежами, пытался помочь найти выход, но… ничего. Его твёрдая рука выводила чёткие линии на картах, а сам он говорил: «Всё держится на давлении и опоре. Найди, куда давит вес, поставь подпорку — и конструкция выстоит». Он хотел, чтобы она строила «мосты» между собравшимися, пыталась их примерить, а не считала пайки и не рыла выгребные ямы.       Пик оглядела лагерь. Здесь давило всё сразу: голод, холод, страх, взаимная ненависть — элдийская к марлийцам, марлийская к элдийцам, всех — к самим себе за то, что остались живы, когда другие легли в землю. А ведь они все один народ, который разделила страна проживания и участь, уготованная их семьям.       Здесь были люди с Марли, что были ей ближе прочих, ведь прожили слишком долго в концлагере, разделяли одну судьбу; люди с других стран, которых также послали как вшивое стадо со своих земель, чудом оставшись в живых после Гула. А ещё была часть коренных жителей Парадиза — бывшие преступники, которых выгнали с тюрем на окраину, лишь бы стереть пару строк расходов из своих смет. И ей приходилось каждый день гасить конфликты и пытаться вытянуть их из этого болота всеобщей ненависти, но её подпорки были хрупкими, как гнилое дерево: нормы выдачи, бочки с дезинфектантом, бесконечные переговоры. Они трещали под многотонным грузом реальности.       — Госпожа куратор…       Пик обернулась. К ней подошёл Айзек — сухой, маленький старик, один из немногих, кто говорил с ней без показной вежливости или затаённой злобы. Его лицо казалось высушенным из-за натянутой на изящный каркас костей кожи.       — Привезли поставку, — сказал он. — Со складов в городе. По распоряжению Арлерта.       Армин. Значит, получилось. Значит, Армин всё-таки продавил бюрократическую трясину. В груди на мгновение шевельнулось что-то похожее на надежду — не на спасение, нет. На краткую, драгоценную ниточку, что ещё пару дней она сможет прокормить этих никому ненужных людей. Но... почему сейчас? Ночью?       — Где? — спросила Пик.       — У ангара. Две подводы.       Она кивнула и пошла, утопая сапогами в раскисшей, вонючей земле, пахнущей тлением. Единственный склад их лагеря — длинный, полуживой ангар с пробитой крышей. Туда свозили всё полезное. И здесь же оно быстрее всего превращалось в новую проблему.       Разгрузка уже шла. Двое беженцев, сгорбленные под тяжестью, таскали ящики под безучастным взглядом солдата из вспомогательных. Короткие, отрывистые команды, тяжёлое, свистящее дыхание, скрип дерева по дереву. Пик сверяла накладную с грузом: мука, соль, мыло, свёртки грубой, колючей шерсти. Простые, спасительные вещи. Спасительные именно своей скудной, будничной реальностью.       Но, подняв взгляд на одного из прибывших с телегой, она прищурилась. Что-то кольнуло в её сердце от плохого предчувствия. Новый грузчик? Лицо незнакомое — не то из йегеристов, не то из прикреплённых. Он вытаскивал из глубины повозки плотный свёрток, туго перетянутый бечёвкой и обёрнутый в серо-коричневую мешковину. Упаковка — обычная. Но форма — нет. Не ящик, не мягкий тюк. Угловатая, жёсткая, собранная с нездоровой аккуратностью.       Он подхватил свёрток, и его тело напряглось. Она видела это замешательство в его движениях — иначе, чем под тяжестью мешка муки или коробки с мылом. Он будто слишком боялся его повредить. Парень почти торопливо пронёс ношу мимо Пик, не глядя, и унёс вглубь ангара, туда, где складывали непищевое: гнилые доски, ржавые вёдра, бесформенное железо. Пик остановилась. Карандаш в её пальцах завис над бумагой. В висках снова щёлкнуло. Слишком аккуратно. Слишком специфическая упаковка. Слишком короткий, рассчитанный шаг.       Она знала это ощущение. Так было перед атакой, перед новой операцией, перед битвой. Миг, когда нужно превращаться в титана и идти убивать врагов. И она знала, на что похож вид того парня. Вид человека, в руках которого оказалась власть распоряжаться жизнями.       — Госпожа Фингер?       Пик вздрогнула, оторвавшись от гипнотизирующего наблюдения. Перед ней стоял солдат с накладной. Он ждал, когда она подпишет её, и они смогут уехать с этих вонючих земель, подальше от этого скота. Они никогда даже не скрывали своего пренебрежения к беженцам.       — Проверьте. По списку всё совпадает, — отчеканил тот.       Она подписала автоматически. Ровно, без единой дрожи, поставив подпись куратора сектора. Глаза её тем временем метались по полумраку ангара, выискивая в сутолоке того грузчика. Его уже не было. В дальнем углу, среди груд тряпья и ящиков, пятно мешковины слилось с наступающими тенями, и она больше не видела этот свёрток, но он не давал ей покоя.       — В том углу… — сказала Пик, и собственный голос показался ей чужим, доносящимся издалека. — Что туда отнесли?       — А? — солдат поднял усталый и непонимающий взгляд. — Новое. Непищевое. Какое-то сырьё. — Он пожал плечами, лениво пролистывая бумаги, заляпанные грязью. — Детали для помпы. Или инструмент. Обычное.       Обычное. Да. Солдат больше ничего не говорил. Пик молча вернула накладную.       — А почему вы приехали почти ночью? Поставка обычно рано утром.       — Приказ, — также безучастно ответил солдат.       — Благодарю. Распределение начнём утром.       Солдат пожал плечами и развернулся к телеге. Они уезжали. Как обычно — быстро, подальше отсюда. Лагерь вернулся в привычное состояние: плач ребёнка, раздирающий кашель, треск огня, перебранки. Но она знала — там, в тёмном углу ангара, среди мешков со спасением, лежало нечто другое, лишнее. Нечто, чей истинный вес знали только руки того, кто его принёс. И, возможно, тот, кто отправил этот «гуманитарный груз» по специальному каналу.       Развернувшись резким движением, Пик прошла ближе к ангару, чувствуя, как грязь засасывает подошвы, будто не желая отпускать. Надо проверить, что там, или это не даст ей покоя до утра. Она и так толком не спала, толком не ела, впрочем, как и все здесь. Голова гудела. Надо проверить чёртов свёрток.       — Госпожа Пик! — раздался крик сбоку, отчего она остановилась почти у самого входа в ангар.       К ней подбежал Фалько, его мальчишеское, когда-то открытое лицо теперь было серьёзным и запавшим от хронического недоедания, тени легли глубокими впадинами под скулами. За ним, как неотвязная тень, следовала Габи. Её некогда острый, ястребиный взгляд, всегда выискивающий слабину, теперь притупился всепоглощающей усталостью.       — Южный барак. Опять драка. Из-за пайка! Кто-то украл со склада!       Пик кивнула, не находя в себе сил даже на вздох. Она поплелась за ними. Сапоги с хлюпающим звуком вязли в чёрной, зловонной каше из грязи и нечистот. У барака уже столпились люди. Двое мужчин — элдиец и марлиец — молча, с тупой, животной яростью лупили друг друга, не разжимая стиснутых зубов, лишь хрипя на выдохе. Неподалёку от них лежал небольшой коробок, размером с ладонь ребёнка, не больше. Сахар. Они украли кусочек сахара. Вокруг стояли другие — одни с мрачным, одобрительным вниманием, другие со страхом, третьи просто отводили взгляд, будто это их совсем не касалось. Опять. Всё как обычно. Ничего нового.       — Хватит! — голос Пик прозвучал хрипло и негромко, но в нём была та же сталь, что когда-то направляла челюсть Титана на нужную цель. Да, она устала, но она не даст этому побоищу продолжаться, не даст и другим поднимать руки на того, кто их бесит.       Они не услышали, захлёбываясь взаимной ненавистью. Габи, без лишних слов, шагнула вперёд, поставила блок локтем, точный толчок, разводящий дерущихся. Фалько тут же встал между ними, растопырив руки, как живой, хрупкий щит.       — Паёк будет разделён поровну, — прокричала Пик, глядя в пустоту между их багровыми от злости лицами. Она прошла к куску сахара в коробочке и подняла его. Быстро засунула себе в карман. Стало настолько противно, что хотелось отрубить собственную руку, что сжимала этот шершавый от песка коробок. — Следующий, кто поднимет руку, останется без еды на трое суток.       Толпа нехотя, ворча, начала расходиться. В воздухе повисло тяжёлое напряжение: кто-то хотел продолжения, кто-то просто разочаровался от ничьи. Даже тут нашлись те, кто делал ставки на свои пайки — азартные ублюдки, сдохнут же. Напряжение давило. В каждом опущенном взгляде. В каждом шёпоте за спиной. Пороховая бочка, ждущая спички. Отец был прав. Этому лагерю нужна подпорка, но, чёрт возьми, какая? В чём эти люди увидят опору и смогут объединиться?       Всё тело ломило от усталости, хотелось просто лечь, просто забываться обо всём. Пик, как только люди начали расходиться по своим палаткам и комнатам, вернулась в свою сторожку, в душную конуру, прозванную кабинетом. Отец спал на небольшой кровати в углу. Пик опустилась на табурет, достала из кармана сахар и бросила на стол, а после уронила голову на сложенные на столешнице руки. Хотелось реветь от усталости, но слёз не осталось. Была только тяжёлая, свинцовая пустота в груди и одно навязчивое, чёткое воспоминание.       Свёрток с поставки. Туго перетянутый, с красной восковой печатью на грубой обёрточной бумаге, испещрённой каракулями, похожими на древние руны. И грузчик, тот самый, с пустым, ничего не отражающим взглядом. Она видела, как он сунул его в самый дальний, тёмный угол склада, за гору мешков с углём, и быстро ушёл, не оглядываясь, растворившись в толпе.       Пик резко поднялась на ноги. Надо проверить тот угол. Что в нём, что за свёрток? Сделав один шаг к двери, та скрипнула. Габи вошла медленно, ногой придержав хлипкую дверцу, а после толкнула её, чтобы та прикрылась с тихой дрожью. В руках она держала две кружки с заметными сколами. Габи лишь мельком бросила взгляд на отца Пик, что во сне перевернулся на другой бок и ещё громче засопел. Габи знала про его болезнь и то, что, скорее всего, из-за недостатка лекарств и еды он вскоре умрёт. Одну кружку Габи протянула Пик. Внутри плескалась тёплая, жидкая похлёбка цвета грязной земли. Впрочем, от неё и пахло чем-то похожим.       — Поешь хоть немного, — коротко бросила она.       Пик машинально поднесла кружку к губам. Пресный вкус отдавал бумагой и щепкой. То, что приходилось подмешивать в полупродовольственные пайки, этим и питались, когда совсем ничего не оставалось. Она рухнула обратно на стул, Габи присела напротив. Так и сидели. Габи подросла, стала девушкой. Вытянулась, волосы чуть отрасли. Но в глазах Пик всё равно видела ту воительницу, которая отказывалась проигрывать.       — От Райнера ничего не слышно? — тихо спросила Габи.       Пик закрыла глаза и медленно отрицательно покачала головой.       — Я стала воином, чтобы у моего отца были лекарства и возможность жить достойно, — тихо начала Пик. — А теперь я не могу даже накормить его. И в чём был смысл наших войн, Габи?       — Я не знаю, — также шёпотом ответила та и Пик уже не узнала в ней ту самую девчонку, что в одиночку подорвала бронепоезд, залезла в дирижабль легионеров. Теперь каждый из них думал — а зачем оно все вообще было, если исход — такой?       Пик расслабилась всего на секунду. Чтобы не видеть ничего перед собой. Чтобы не слышать, что происходит за стенами сторожки. Тёплая кружка грела руки, и, казалось, присутствие Габи её немного успокоило.       Неожиданно воздух схлопнулся. Стало тяжелее дышать.       В ноги ударила сильная дрожь, отдающая в диафрагму. Воздух вырвался из лёгких единым, беззвучным выдохом. Потом стена сторожки перед её лицом вздыбилась, изогнувшись противоестественной, почти медлительной грацией, как тонкий лист бумаги в пламени костра. И только потом, с опозданием в полсердца, пришёл звук взрыва. Ангар.       Глухой, всепоглощающий, первобытный рёв, который вырвался, будто из-под самой земли, затопив собой лагерь. Он бил по барабанным перепонкам, взрезался в мозг, выжигая всё, кроме чистой, белой, слепящей паники. Потолок сторожки и часть стен обвалились.       Пик не помнила, как её отшвырнуло. Кто? Где Габи? Отец? В ушах стоял писк, перед глазами всё плыло. Жгло. Половину тела она не чувствовала вообще. Что-то влажное. На руках что-то вязкое, влажное. Пик лежала на земле, уткнувшись лицом в землю, и дышала, подрагивая мелкими судорогами. В ушах стоял пронзительный, звенящий вой — сигнал повреждённых перепонок. Она попыталась вдохнуть, и в горло хлынула волна горячей, сладковато-металлической пыли, перемешанной с едким запахом серы, гари и… жареного мяса. Знакомый запах.       Она подняла голову, отбрасывая с лица комья грязи. Отец. Где отец? Место, где стояла его кровать, было завалено обломками стены. Она не видела его. Отец. Стены её сторожки больше не было вообще. Всё пылало, лежало грудой обломков. Ветер трепал языки пламени, лишь разжигая их ещё больше.       Там, где секунду назад стоял длинный барак склада и гребень прилегающих палаток, теперь зияла дыра. Чёрный, дымящийся кратер, окаймлённый покорёженными, обугленными обломками, торчащими из земли, как рёбра мёртвого гиганта. Из его жерла валил густой, едкий дым, клубящийся в ночном небе. А вокруг… вокруг лежали другие обломки. Мягкие. Из плоти, тряпья и костей. То, что ещё минуту назад было людьми. Бараки сложились как карточные домики. От палаток и вовсе ничего не осталось.       Где-то в стороне слышался пронзительный, нечеловеческий визг раненого ребёнка, режущий воздух. Глухое, хлюпающее клокотание того, кто пытался вдохнуть через разорванные лёгкие. Рыдания, переходящие в истерику. Беспорядочные, полные ужаса крики имён: «Мама!», «Где ты?», «Помогите!». И над всем этим — жадный, потрескивающий треск огня, пожирающего то немногое, что ещё могло гореть. Отец. Понимание медленно доходило до сознания. С щеки упала горячая капля. Пик сжала руку, когтями впиваясь в землю, цепляясь за доски того, что недавно называлось хлипким, кинутым на почву без фундамента полом.       Пик попыталась встать. Правая нога отозвалась тупой, глубокой болью, будто кость ниже колена наполнили жидким свинцом. Она посмотрела вниз. Шина её грубых брюк была тёмной, мокрой, и эта темнота с каждым ударом сердца расползалась всё шире. Она не видела раны, но знала — осколок. Крупный. Он остался на поверхности.       И тут, сквозь шок, сквозь боль, сквозь оглушительный рёв ада, в её сознании, как чёрная, обжигающая вспышка, возник образ. Ясный. Кристально чёткий. Красная восковая печать, похожая на каплю крови. Испещрённый таинственными каракулями пергамент. Сильные, привыкшие к работе руки грузчика, бережно, почти с почтением опускающие свёрток в темноту склада.       Намеренный подрыв. И цель стала ясна, как надпись на собственной могильной плите. Провокация. Взорвать марлийских беженцев на их же, отведённой им, территории. Оставить обломки, дым, растерзанные трупы. И указать пальцем: «Смотрите! Диверсанты! Марлийские крысы взорвали сами себя! Или это легионеры-предатели подложили им бомбы под видом помощи!» Армин. Сказали, поставка от него. Это диверсия. Попытка подорвать власть. Столкнуть лбами. Идеальное, циничное убийство. Идеальная, непоколебимая ложь. Козлы отпущения были выбраны заранее. Они, все они здесь, были всего лишь расходным материалом в чьей-то грязной, далёкой игре в Сигансине. Или в Митрасе?       Из груди вырвался протяжный стон. Сухой, лающий звук, полный всесокрушающей ярости и полного, леденящего душу краха. Она снова попыталась подняться, цепляясь за горячий, осыпающийся обломок стены. Габи? Её откинула Габи? Где она сама? Лихорадочный взгляд метнулся к тому месту, где был стол и выход из сторожки. Ничего. Даже намёка на труп или тело. Габи просто… исчезла? Отец. Она повернула голову, пытаясь из-под завалов рассмотреть его тело. Дым жег горло и нос. Она не видела. Чёрная пелена нависла на глаза, не давая ей чётко видеть перед собой.       Пустота внутри вдруг наполнилась абсолютным, вселенским холодом. Холодом окончательного понимания. Она знала. Она чувствовала опасность. И не успела. Не успела ничего. Ни подпорки не поставила, ни отца не спасла, ни этих людей, чьи крики теперь наполняли мир…       Она нашла в себе остаток сил, чтобы найти опору, прижимаясь спиной к горячей, шершавой плите, и смотрела, как лагерь окончательно превращается в филиал преисподней. Где-то в клубах едкого дыма метались знакомые фигуры — Фалько, лицо искажено гримасой усилия, тащил за плечи безвольное тело; какая-то девушка, с щеки которой стекала чёрная, густая кровь, безуспешно пыталась сдвинуть тяжёлую балку, под которой виднелась чья-то рука.       Её рука инстинктивно потянулась к пустому поясному ремню, к портупее, где когда-то висел сигнальный пистолет. Ей нечем было стрелять. Нечем было кричать. Нечем было даже позвать на помощь. Осталось только смотреть.       Первый, истинно грязный ход был сделан. И цена выплачена их кровью. Её кровью. Кровью её отца. Пик расслабила руку, так и не коснувшись несуществующего пистолета. Сигналом к этой войне стал взрыв. И она, сидя в луже собственной крови среди руин и криков, смотря на заваленное обломками место, где лежало или уже раздробилось мёртвое тело отца, понимала — её война, та, что велась пайками и попытками спасти этих людей, только что закончилась. Для неё больше не было места.       Только роль свидетельницы.       Или — одной из многочисленных, безымянных потерь.

КОНЕЦ ВТОРОЙ ЧАСТИ

Продолжение следует…