Глава тринадцатая. Идол

      Солнце ударило Жану в глаза, прорезав щель между неплотно сомкнутыми шторами. Он уже не спал. Всю ночь не мог удобно улечься, чтобы заснуть, хоть и понимал, что всё из-за переживаний, а не матраса. Мысли метались по замкнутому кругу, словно загнанная в клетку лошадь — от образа часовни к лицу Армина, от лица Армина к уверенным глазам Элис, и снова — к выкованному из железа древу скорби. Услышав тихий назойливый звон будильника, он прихлопнул его ладонью и одним движением скинул с дивана одеревеневшие ноги.       Сегодня. Мысль отдалась глухим ударом под рёбрами. Сегодня они идут в ту часовню. Плохое предчувствие скручивало живот в тугой болезненный узел, но другого выхода не было. Приказ есть приказ. Они втроём — он, Армин и та зелёная пылкая девчонка — войдут в самое пекло и увидят всё своими глазами.       Жан медленно поднял взгляд на кровать за небольшой хлипкой ширмой. Микаса спала, лишь грудная клетка еле заметно приподнималась от ровного беззвучного дыхания, так что порой ему приходилось присматриваться к слабому движению пледа. Иногда становилось не по себе от её состояния. Да, она не плакала, больше не просилась на могилу, не оставляла на запястьях свежих кровавых дорожек. Она ела, покорно глотая ложку за ложкой, не сопротивлялась лечению и лекарствам. Но… она походила на прекрасную отреставрированную куклу. И теперь он не понимал, какое из двух состояний было хуже: яростная, разъедающая изнутри агония или это леденящее восковое спокойствие? Тяжело выдохнув, будто выталкивая из лёгких ночной затхлый воздух, он поднялся, в последний раз со щемящей нелепой нежностью глянул на Микасу и пошёл в ванную.       Вода хлестала по его рукам ледяными игольчатыми струями, но ни она, ни едкое серое мыло не могли отмыть до конца следы красной краски. Они въелись в кожу, как пятно позора или память о несовершенном преступлении. Забавно, но на волосах Микасы её осталось меньше. Он и не заметил, как вчера цвет потускнел, смывшись с её прядей, словно мимолётный румянец со щёк. А ведь продавец божился — хватит на три-четыре смывания. Ещё одна ложь в длинной череде городских обманов.       Он пожал плечами, и это движение отдалось тупой болью в напряжённой шее. Надо успеть накормить её, обработать едва розовеющие, но уже не кровоточащие раны, а после — в штаб, на операцию, в самое горло этой новой тихой заразы. И слушать, как ту, кто сейчас лежала через тонкую стенку, величают вечной невестой падшего, великомученицей и святой. Её личные муки превратили в общественное достояние, в икону для тёмных молелен.       Подняв взгляд на зеркало, затуманенное конденсатом, Жан напряг скулы до чёткого жёсткого рельефа на лице. Раздражало. Всё это бесило до скрежета зубов. Культ Стены были фанатиками, боготворившими стены, хотя знали, что в них — титаны. Теперь на их место пришли другие. Теперь боготворили ту, что убила их искупителя. Ирония была настолько горькой, что вызывала привкус желчи на языке.       Ополоснув лицо, Жан ещё немного постоял, склонившись над бушующим ревущим потоком воды, позволяя шуму заглушить назойливый гул в голове. И тогда услышал шум с кухни. Не грохот, а тихую неуверенную возню — скрежет фаянса о дерево, звяканье ложки. Выключив кран и наскоро — жёсткими отрывистыми движениями — вытерев лицо, шею и обнажённую, покрытую мурашками от холода грудь, он вышел из ванной и замер.       Микаса стояла за кухонным столом. В лучах утреннего солнца, падающих ромбом через окно, она казалась призрачной, почти бледной. Она пыталась из тяжёлого, почерневшего от накипи чайника налить воду в две кружки. Её трясло, вода из носика выплёскивалась крупными дрожащими каплями на потёртый, в пятнах стол, но она с упрямой детской сосредоточенностью старалась поймать нужное место. Жан ждал. Сердце стукнуло один раз, громко, где-то в районе горла. Он улыбнулся. Настоящей, невымученной улыбкой, от которой щёки заболели от непривычки. Это прогресс. Она сама решила налить чай.       Потом медленно прошёл на кухню, остановился неподалёку, сознательно давая ей пространство, но готовый в любой миг рвануться вперёд. Микаса, закусив нижнюю губу, всё-таки налила в одну из кружек кипяток, медленно подняла на него тёмные, уже не совсем мёртвые глаза и так же неспешно протолкнула кружку в его сторону. У Жана на миг перехватило дыхание.       Потом она опустила взгляд и начала ловить прицел на следующую, уже для себя. И тут её лицо, только что озарённое усилием, исказилось. Не просто болью — внутренней судорогой, молчаливым криком. Руку свело, ноги обмякли, и тяжёлый неудержимый чайник полетел прямо на неё.       Жан сорвался с места, даже не думая, телом помня старый рефлекс прикрывать товарища. Отдернул её за руку и закрыл своим телом. Кипяток ошпарил спину шквалом ослепительного белого огня, заставив протяжно, со свистом прошипеть.       — Ж… Жа… — Микаса подняла на него глаза. Широко открытые, влажные от непролитых слёз. И в них был не пустой взгляд сквозь него, а настоящий живой панический страх. Капля жизни. Горькая, солёная, но жизнь.       — Всё хорошо, — выдавил сквозь стиснутые зубы Жан, пытаясь втянуть улыбку в губы. — Мне не больно, ты не до конца вскипятила чайник. Вода уже остывала, пока летела, — врал он, чувствуя, как кожа на лопатках немела и тут же начинала пылать с новой силой. Вся спина горела, пульсируя синхронно с ударами сердца, но он сжался, стерпел. Всё, чтобы только не увидеть в её глазах тот призрачный огонёк вины. — Ты молодец. Спасибо за чай.       Микаса опустила взгляд. Её ногти чуть вцепились в его кожу на груди от напряжения. Казалось, она всё поняла, но не стала говорить.       — Мне скоро уходить, надо всё сделать, — тихо, почти ласково проговорил Жан и, превозмогая волну жгучей боли, поднял её на руки, ощущая, как её худое, но уже не костлявое тело доверчиво прижалось к нему, и понёс в ванную.       Он посадил её на холодный корпус стиральной машины и тут же развернулся к ванне, пуская воду. Знакомый успокаивающий рокот наполняющейся ванны. Взгляд зацепился за уже почти пустую жестяную банку с той самой вонючей чудодейственной мазью из жира и дёгтя. Запах вызывал тошноту, но ассоциировался с исцелением. Он добавил в воду по привычке, на автомате, ароматный гель для пены, щепотку сушёной ромашки — по заветам матери, говорившей, что это «для спокойствия духа и очищения тела» — и контролировал температуру ладонью, как когда-то делала она.       Неожиданно, до быстрых мурашек и лёгкого разряда по спине прошёлся нежный холодок, а следом — что-то влажное и густое. Боль отступила, словно отпрянув от прикосновения. Он повернул голову и увидел, как Микаса, стоя за его спиной, держала в руках открытый тюбик успокаивающего крема и, легко, по-детски дуя на его воспалённую кожу, наносила его. Неуверенность всё ещё чувствовалась в её движениях, но он видел и сосредоточенность, почти ту же, что была на кухне.       Жан замер. Улыбка сама, против его воли, поползла по лицу. Она… очнулась? Нет, не очнулась. Но выглянула на мгновение из своей скорлупы. Боль уходила, и он был уверен — помог вовсе не крем от ожогов, что она нашла на полочке возле себя.       Вода набралась до нужного уровня. Тихий плеск, убаюкивающий звук. Жан закрыл кран и медленно, боясь спугнуть мгновение, повернулся. Микаса положила тюбик обратно и начала стягивать с себя лямки ночной рубашки. Её пальцы вдруг замерли, запутавшись в ткани. Она опустила взгляд к кафельному потрескавшемуся полу. Руки дрожали. Она будто застыла на грани — между потребностью в чистоте и страхом обнажиться даже перед ним, своим спасителем и тюремщиком в одном лице.       — Я могу выйти, — тихо, давая ей выбор, сказал Жан. — Но… только если ты твёрдо встанешь на ноги.       Он знал, что она не сможет, но ему нужно было дать ей хоть иллюзию контроля. Микаса отрицательно покачала головой, не поднимая глаз, будто разговаривая с собственной тенью. Потом одним резким, почти отчаянным движением сняла лямки и замерла. Ткань рубахи скатилась по выздоровевшему, обретшему мягкие женственные изгибы телу и упала белым безмолвным ореолом вокруг её ног.       Жану с каждым разом становилось всё сложнее. Теперь он видел не пациента. Он видел женщину. Ту самую, из своих юношеских грёз, только изломанную и заново собранную. Чуть больше двух месяцев упорного чёрного будничного труда — и вот результат. Она не проклинала его больше. Казалось, доверяла своё тело. Но её душа, её истинное «я», по-прежнему находилось где-то далеко, в крепости, ключ от которой, быть может, навсегда потерян, зарыт в той самой могиле. У того самого дерева.       — Хорошо, — выдохнул Жан и, подавив ком в горле и стыдный жар внизу живота, сделал шаг и подхватил её на руки. Тело стало тяжелее, здорово тяжелее, упругим. От каждого соприкосновения по коже бежали мурашки. — Что сегодня тебе рассказать? — начал говорить Жан, лишь бы подавить в себе это постыдное желание. Он каждый раз во время купания и ухода что-то рассказывал ей, лишь бы не думать обо всём происходящем, лишь бы отвлечь и её саму. Подобно тому, как они с парнями в казарме спасались за картами и тупым обсуждением пива, что им привозил конюх после каждых выходных.       Микаса ничего не ответила, как всегда. Жан мягко погрузил её в воду и встал на колени возле ванны. Пена закрыла грудь, оставив лишь открытые голые плечи.       — У нас возле штаба небольшой рынок есть, так там у одной женщины, что торгует хлебом, пацан бегает забавный, может года четыре, почти не болтает, правда, — начал Жан, беря в руки губку. — Вчера с Конни пошли к этой женщине, взять Армину поесть, а то так с голоду умрёт, так этот пацан Конни папой назвал! — Жан заметил, как Микаса дрогнула и повернула голову, заинтересовалась. — Ты бы видела реакцию Конни. Сначала замер от шока, а как женщина начала мальчугана своего отчитывать, да извиняться перед нами, он чуть не умер. Оказывается, отец этого пацана… — Жан остановился. Да, он пал при обрушении стен три года назад. И не знал, как сказать об этом Микасе. — В общем, нет отца у этого пацана. А Конни, как узнал, будто и не против стал. Поднял пацана, сказал, приходить время от времени будет. Не знаю, чего это он…       Жан замер. У Микасы на губах дрогнула совсем крошечная улыбка. Внутри потеплело, он продолжил намывать её волосы, смывать чуть розоватую пену с тела и рассказывать, как Конни потом ходил и говорил, что у него теперь есть сын. Пусть в штабе все и смеялись, но в этом забавном случае будто каждый нашёл немного подпитки, чтобы выиграть ещё немного места жизни у войны.       — Так, ну всё, — Жан уже на автомате поднял её из воды, вытащил резиновую затычку, чтобы вода начала уходить, накинул на Микасу большое банное полотенце и снова поднял на руки, вынося из ванной и захватив с собой мазь.       Времени почти не оставалось. Он протянул Микасе банку, как бы спрашивая, справится ли она сама. После того как она встала и впервые сделала что-то сама — налила чай, обработала ему ожоги кремом, — Жану хотелось верить, что к ней возвращается сознание, что она выкарабкивается из своей внутренней войны, побеждает в ней. Но Жан столкнулся лишь со стеной. Былой луч надежды растворился, и он столкнулся с тем же самым холодом и забвением. Она больше не двигалась. Смотрела в одну точку перед собой и, казалось, ничего не видела. Такое бывало, когда он ненароком рассказывал что-то, что вызывало в ней воспоминания об Эрене. Видимо, так произошло и сейчас.       Легко положив её на спину, Жан сделал всё быстро, накинул на неё чистое платье, укрыл одеялом и поспешил одеваться. Хлебнул уже остывший, но самый вкусный чай, приготовленный Микасой, и вылетел из квартиры, не забыв вырубить электричество, лишь бы она не решила ещё раз налить чай. Дверь захлопнулась с глухим щелчком. Жан на секунду прислонился лбом к холодной бетонной стене. Он запер её одну — с её призраками, с её тихой войной, в которой он был всего лишь неуклюжим санитаром. А сам шёл на другую войну, где его ждали исковерканные души, молящиеся на её страдание. И у него не оставалось сомнений: граница между этими двумя фронтами вот-вот рухнет.

***

      Жан добежал до штаба почти вовремя. Уже поздоровался с новобранцами, встретил Райнера и Конни, которые в последнее время по приказу Армина работали вместе, видел Леви, который привычно для многих гонял солдат с уборкой. Благодаря ему здание блестело, не было ни пылинки, ни намёка на то, что база стояла почти заброшенной три года. Жан прошёл в кабинет командующего. Стоя напротив окна, он переводил дыхание, пытаясь вернуть трезвость и холод ума, не думать о лишнем, быть готовым к любой ситуации.       После свёртка с письмами, после отчёта Элис о шепотах в трущобах, после их парной вылазки Армин не стал разглагольствовать. Взял карту, обвёл район вокруг новой «Часовни Падшего» и сказал чётко: «Нужно увидеть своими глазами». Приказ. Новая операция.       — Мне всё равно кажется, мы могли бы и вдвоём пойти, — не унимался Жан, его голос прозвучал хрипло, будто он сам сомневался в уместности это повторять. Он повернулся к Армину, его лицо в тени казалось высеченным из того же гранита, что и подоконник. — Без лишних глаз. Проще.       Армин, казалось, не отрываясь от составления в уме маршрута, покачал головой. Его пальцы постукивали по краю стола, будто он что-то отчитывал.       — Два мужика — это подозрительно… — он наконец поднял ясный холодный взгляд, лишённый сомнений. — Элис разбавит картину. И вот мы уже не два солдата, а семья. Два старших брата повели младшую сестру помолиться на могилу героя. Или послушать проповедь. Гораздо естественнее.       Жан почувствовал, как в его скулах напряглась та самая мышца, что всегда сводилась, когда ему приходилось играть не свою роль. Роль, которую теперь придётся играть и новому поколению, за которое они сражались столько лет и не смогли оградить от новых войн.       И как будто по сигналу, ровно в назначенное время, раздался стук в дверь и медленный скрип. Элис застыла на пороге, и на секунду в кабинете воцарилась абсолютная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей в камине.       Она была в платье. Не в форменной юбке, а в платье — из тёмно-зелёной, чуть потёршейся, но добротной шерсти, которое облегало её прямые плечи и узкую талию с неожиданной, почти вызывающей тщательностью. Высокий воротник оттенял линию её молодой упрямой челюсти и острой, немного открытой ключицы. Волосы, обычно собранные в жёсткий служебный пучок, ниспадали по плечам, и в них, даже в тусклом свете кабинета, отдавался тусклый медный блеск. И запах — не казарменное мыло и порох, а что-то слабое, цветочное, напоминающее о сушёных травах и мирном времени, которого никто из них уже не помнил. Элис остановилась напротив Армина и застыла, ожидая приказов.       — Рядовой Элис, — произнёс Армин ровным негромким голосом. — Это… перебор.       Жан ничего не сказал и отвернул взгляд, пытаясь рассмотреть, что делает Райнер у небольшого склада, куда обычно скидывали всё поломанное снаряжение и мебель. Он пытался скрыться от своих собственных мыслей, ведь увидел в рядовой не солдата, а девушку. Совсем юную девушку, которая хотела показать это, выбраться из формы разведки и решила, что сейчас будет подходящий момент. Понял, с какой отчаянной жалкой тщательностью этот наряд был подготовлен. И понимал, насколько ей неприятно сейчас осознавать своё заблуждение.       — Мы должны сливаться со средой, — продолжал Армин, холодно демонстрируя Элис её просчёт. — Ты будешь выделяться, как маяк. Ткань, покрой, этот… аромат. Всё привлекает внимание. А нам нужна тень. Нужна незаметность.       Элис стояла, не двигаясь, но её щёки медленно заливались алым румянцем. Она медленно перевела широко раскрытые глаза на Жана, который именно в эту секунду решил посмотреть на неё, и они встретились. Она смотрела и, казалось, искала в его лице хоть какую-то реакцию, оправдание её позору. Жан отвел взгляд в пол.       — Мне… я думала… — начала она, и голос её, обычно чёткий, дрогнул.       — Сколько вам лет, рядовой? — вдруг спросил Армин, нехотя перебив её. Вопрос прозвучал резко, выбивая почву из-под ног. Жан резко поднял голову на Армина, моментально вспомнив их разговор в кабинете о том, что она ребёнок. Ей пятнадцать или чуть старше.       Элис вздрогнула.       — Шестнадцать, господин главнокомандующий. В Разведкорпус вступила в прошлом году.       Шестнадцать. Слово повисло в воздухе. Армин слегка прикрыл глаза. Шестнадцать. Почти ребёнок. Жан сжал кулаки за спиной. Шестнадцать. В её возрасте он мечтал о Микасе и боялся титанов. А она мечтает… и боится, кажется, только одного — быть ненужной, неполезной.       — Именно поэтому вам нужна не красота, а невидимость, — сказал Армин, и в его голосе впервые пробилась усталая нота. — Вы будете моей сестрой. И его. — Он кивнул на Жана. — Простой девчонкой из предместья, у которой одно приличное платье, и она в нём идёт в часовню. Поняли?       — Тогда… — Элис кивнула, сжав губы. Она выдохнула, и в её глазах загорелся новый острый огонь. — Тогда скажем, что я ваша девушка. — Она резко, будто на рефлексе, посмотрела на Жана. — Так даже естественнее для улицы. Чтобы руки держать или… — она не договорила, снова покраснев, опустила взгляд к полу. Плечи выдавали её тяжёлое дыхание.       — Нет. «Девушка» вызовет лишние вопросы, — Армин покачал головой. — Слишком личная связь для случайной проверки. «Сестра» — проще, скучнее, вызывает меньше интереса.       Недолго думая, началось перевоплощение. Без лишних слов. Жан, избегая её взгляда, снял свой старый растянутый свитер из грубой шерсти и протянул ей.       — Надень. Поверх. И скомкай его хорошенько.       Армин достал из ящика стола горсть пепла из камина. «Для лица. Умеренно».       Элис, молча, как автомат, натянула свитер, поглотивший все линии её фигуры. Распустила волосы и снова собрала их в небрежный жидкий пучок, выдернув несколько прядей. Армин сухими точными движениями пальцев нанёс ей на скулы и лоб серую вуаль пепла, стёр с губ намёк на блеск.       Она смотрела в пустоту, и в её глазах гас последний отсвет того, ради чего она наряжалась. На её месте стояла бледная усталая ничем не примечательная девочка. Совершенный инструмент.       — Готово, — сказала она ровным пустым голосом.       — Идём, — коротко бросил Жан, накидывая на себя простой тёмный плащ, и отвернулся, чтобы не видеть, как она съёживается внутри его огромного свитера.       Они вышли в коридор под стук каблуков, эхом отдававшийся по зданию. Армин шёл впереди, с чуть сутулой спиной, будто он и сам был рад скинуть ненадолго звание командующего. Жан — чуть сзади, охраняя тыл. А между ними — Элис, с опущенной головой, в чужой одежде. Её первое платье за долгие месяцы службы пролежало на стуле в кабинете главнокомандующего, как сброшенная кожа, как ненужное доказательство того, что у войны не бывает передышки. Им теперь было не до того. Впереди была Часовня, проповеди и слепая удушающая любовь целого народа — враг, против которого были бессильны их винтовки.       Рынок гудел жизнью. Торговцы привлекали внимание к своим товарам, дети бегали из стороны в сторону, родители пытались их дозваться, и вроде ничего удивительного или выбивающегося из нормы этого места. Армин вёл по заученному маршруту товарищей прямо к часовне, что находилась в конце этой длинной улицы. Уже виднелась её крыша. Йегеристы отстроили высокое здание, чтобы видно было со всех уголков площади. Подойдя ближе, они заметили широкие двери, в которые уже входили люди, пришедшие на воскресную службу.       — Пойдёмте, братья, — ласково, почти натурально проговорила Элис и ступила первой, за ней пошли и Жан с Армином, держась чуть позади. Это хорошо, первой запомнят Элис — невзрачную девушку, что пришла на службу. На них двоих не должны обратить особого внимания.       Первое, что впечаталось в сознание, как только они вошли внутрь, стало Древо посреди алтаря на противоположной стене от входа. Древо Скорби. Так они его называли. Гигантское, чёрное, кованое из обломков разбитой техники и корабельной брони, оно вздымалось к потолку, изображая стилизованный искорёженный Хребет Титанов. И на этом Древе Мира, пронзённый десятком стальных шипов, был распят Искупитель.       Не Эрен Йегер, не их друг, которого они знали долгие годы и делили с ним кров и еду. Искупитель. Деревянная скульптура, грубая и пугающая в своей выразительности страдания. Лицо, искажённое нечеловеческой агонией, рот в беззвучном крике. Из ран по запястьям, бокам и лодыжкам струилась липкая бурая субстанция — не краска, а особая смола, смешанная с пеплом и ржавчиной. «Реки Истории», омывающие подножие. Шипы впивались в ключевые точки, где, по легенде, сходились Пути. Соединение с силой предков через муку. Добровольное проклятие.       Жан смотрел на это изваяние — на пародию на гримасу друга, на карикатуру его последних мук, возведённую в абсолют, но не ощущал ни ярости, ни боли. Только леденящую пустоту признания: это то, во что они превратили его. Это то, чем он для них теперь навсегда останется.       Армин тихо, но неумолимо потянул его за локоть вглубь зала, к столбам, укрытым тенями. Там будет безопаснее. Армин тоже скользил взглядом по скульптуре с холодным интересом, но дрожащая мышца на его шее выдавала злость. Жан сглотнул ком, вставший в горле. Его рука под плащом сжалась так, что ногти впились в ладонь.       Службу вёл священник, который называл себя Наследником. Йегерист в чёрном мундире, но с нашивкой на груди — стилизованное Древо, пронзённое шипом. Его слушали как зомбированные, казалось, даже игнорируя военную форму вместо традиционных одеяний священника или любого, кто хоть как-то относил себя к религии. Люди слишком поддались их пропаганде. Жан осмотрел присутствующих, в их глазах читалась абсолютная преданность, ни капли сомнений.       — …и Он воззрел на Грех Предков наш и на малодушие наше, и возопил! И принял Лик Чудовища, дабы мы обрели Лик Людей! Он стал Искуплением, пав от руки Того, кого называл другом. Пал он от змея-предателя, да очистился и духом и телом…       Толпа ответила глухим согласным стоном.       — И Она, Хранительница, — голос проповедника сорвался в шёпот, полный псевдосвященного трепета, — Она ныне хранит Сердце Его в груди своей, обагрённой самой чистой кровью! Её скорбь — светильник наш в ночи! Её верность — мера всех наших клятв! Горе тому, кто дерзнёт коснуться этой святыни, предложив забвение! Ибо можно ли исцелить рану на самом Древе? Вырвать шип? Нет! Это есть кощунство Сомневающихся и ересь пустых мечтателей!       Армин и Жан стояли смирно и слушали речь йегериста. Элис, прижавшись к холодному камню колонны, вслушивалась в шёпоты зомбированного народа, которые слышались с каждого уголка часовни.       — …прими мою боль, Хранительница, добавь к своей, да станет она чище…       — …йегеристы сказывают, кощунник тот, что к ней ходит, руки на неё возлагает… надо молиться, дабы Венец Верности не сломил его, а низвёл…       — …слыхала, Змей его руками водит… тот, что за морем пустым гнался…       Змей. Прозвище, родившееся в народе для Армина. Тот, кто предал мечту об исключительности ради мира-призрака. Кто жив, когда Искупитель мёртв. Антигерой их мифа.       Жан больше не смотрел на это Древо. Он впился взглядом в затылки молящихся. В эти согбенные спины, в эти руки, сжимающие не молитвенники, а «шипы покаяния» — ржавые гвозди, которые они потом вобьют в специальные брёвна у Древа Скорби. Он видел, как мать прижимает к себе ребёнка и тычет пальцем в измученное лицо Эрена: «Смотри. Вот Искупитель. Он умер, чтобы мы стали сильными. Чтобы мы помнили».       Его тошнило. От яда этой веры. От святой неприкосновенной тюрьмы, которую они выстроили вокруг его друзей, им самим, выгрызшим победу столькими жертвами, живой, дышащей, умирающей женщины в его доме.       Они простояли до конца, пока толпа не начала подходить к подножию Древа, чтобы оставить жалкие дары — краюхи хлеба, обрывки красной ткани, жестяные кружки с водой — «влагу для Рек Истории». Армин дал знак. Они потекли к выходу с толпой. И тут Жан, а за ним Армин, почувствовали взгляд. Не рассеянный. Не случайный. Прицельный, тяжёлый, как приклад винтовки.       У ниши в стене стоял мужчина. Невзрачный, в потрёпанном пальто. Но его глаза — маленькие, свиные, неподвижные — были прикованы к их группе. Он видел. Видел слишком прямые спины «братьев». Видел, как Жан машинально, с отточенной реакцией солдата, поставил блок локтем против толкотни. Видел, как Армин повёл группу не по течению, а по кратчайшей траектории к выходу. Пока все проходили вглубь часовни ближе к возвышению, они пытались уйти, пока не стало слишком поздно. Но пришлось остановиться, когда поток перестал быть контролируемым.       Жан, Армин и Элис стояли у задней стены, стараясь раствориться в этой человеческой массе. Легенда работала: три испуганных, потрёпанных жизнью родственника в поисках утешения. Армин в простой поношенной куртке смотрел вперёд неподвижным взглядом, впитывая каждую деталь. Элис, закутанная в слишком большой платок, лишь изредка поднимала глаза, но Жан видел, как они бегают, фиксируя лица, жесты, шёпоты. А он сам… он старался дышать ровно, подавляя инстинктивное желание найти пути к отступлению, расчистить периметр. Здесь периметром была спина впередистоящего мужика, от которой разило луком.       Уже другой проповедник на импровизированном возвышении — не тот вербовщик с площади, другой, с фанатичным блеском в глазах и жилистой шеей — продолжал надрывать глотку. Он повторял всё те же слова: о Падшем, принявшем на себя грех мира. О Страдалице, несущей его боль в своём сердце. О чистоте страдания. О еретиках-Сомневающихся, что несут разложение, как черви в здоровом теле.       — И они среди нас! — закричал проповедник, и толпа завыла в ответ, единым горлом. — Они прячут свои лица, но Глаз Искупителя видит! Он видит тех, кто хочет украсть нашу веру, нашу память, нашу боль!       Жан почувствовал, как по спине пробежал холодок. Его взгляд встретился со взглядом Армина — секундный, ледяной контакт. Они знают? Играют на общих страхах? Или… Проповедник замер, его рука вытянулась в сторону боковой ниши, скрытой до сих пор чёрным занавесом. Двое мужчин в простых, но чистых одеждах вынесли небольшой предмет. Ларчик из тёмного дерева, с грубой, но явно новой резьбой. Они поставили его на алтарь, и факелы вспыхнули ярче, будто по команде.       Сердце Жана ёкнуло, забилось где-то в горле. Глупая иррациональная надежда — пусть это будет что угодно. Поддельный дневник. Обугленная щепка. Что угодно. Проповедник с благоговейным театральным жестом открыл крышку. Внутри, на тёмном бархате, лежала прядь волос. Длинная, аккуратно перевязанная чёрной лентой. Ярко-алая прядь, как только что пролитая кровь, как тот дешёвый тюбик с рынка. Медный, вызывающий оттенок на фоне тёмной подложки.       Весь воздух вырвался из лёгких Жана разом. В ушах зазвенела оглушительная тишина, заглушившая замерший гул толпы. Он узнал. Узнал ту самую прядь, которую сам, своими руками, окрашивал позавчера вечером. Видел, как этот цвет лёг на чёрные волосы. Чувствовал её текстуру под своими пальцами. Они были в доме.       Мысль вонзилась в мозг острым клинком, вышибая возможность анализировать трезво. Пока он вчера, уставший до немоты, проверял оружие и зубрил легенду с Армином… Кто-то вошёл. Кто-то подошёл к ней. Кто-то взял ножницы. Они были возле неё.       Он стоял, вросший в каменный пол, и мир вокруг рассыпался на осколки. Часовня, толпа, проповедник — всё поплыло, стало ненастоящим. Реальностью была только эта алая прядь, лежащая в ларце, и тихая комната, где он оставил её одну, беззащитную. Краска не смылась с её волос, нет, как он думал утром. Их просто отрезали. Вырезали как что-то чужеродное.       — И узрите! — голос проповедника прорвался сквозь звон в ушах, истеричный, торжествующий. — Даже в своём великом страдании, наша Святая носит знамение! Цвет нашей веры! Цвет искупительной жертвы! Это — знак для истинно верующих! Свидетельство того, что её мука — это наша сила!       Толпа взорвалась рёвом. Люди рвались вперёд, тянули руки, рыдали. Жан видел, как женщина рядом с ним пала на колени, исступлённо крестясь. Его тошнило. В этот миг, в пик всеобщего экстаза, раздался хлопок. Не громкий. Невыразительный. Как лопнувший пузырь. Потом ещё один. И ещё.       Сначала никто не понял. Кто-то в первом ряду дёрнулся и осел на пол, будто подкошенный. Кто-то рядом закричал от недоумения. Потом крик стал пронзительнее. И ещё один.       — Они стреляют! — чей-то визг разрезал гул.       Часовня взорвалась хаосом. Грохот, уже настоящий, оглушительный, пошёл из дальнего угла. Люди в чёрных балахонах, с лицами, скрытыми грубыми деревянными личинами, стилизованными под оскал титана, выросли из толпы, словно демоны. Пламя факелов выхватывало блеск стволов. Дым заволакивал воздух едкой гарью.       Жан стоял. Все инстинкты, всё, чему его учили годы войны, утонуло в ледяном оцепенении. Он видел, как Армин резко дёрнул Элис вниз, за прилавок с потухшими свечами. Видел, как пули со звоном выбивают каменную крошку со стены над их головами. Но сам он был парализован. В голове стучало только одно: они были у них дома. Они дотронулись до неё.       Выстрел пришёл слева. Он не видел вспышки. Не слышал звука отдельно от общего ада. Он лишь ощутил резкое движение у своего плеча, толчок, сбивающий с ног. И боль. Но не свою.       Элис вскрикнула — коротко, сдавленно, больше от неожиданности, чем от ужаса. Она отлетела в него всем телом, а потом сползла по нему на пол, оставляя на рубашке Жана тёплую, стремительно расползающуюся влагу.       — Элис! — тихо позвал её Жан, всё ещё находясь в вакууме, не понимая, что происходит. Откуда кровь? Что за выстрел? Что она сделала?       В широко раскрытых глазах Элис читался шок. Прерывистое дыхание лишь ускоряло кровотечение, которое заливало его руки. Элис смотрела на него, а губы еле шевелились, но звука не было. Или он не слышал из-за этого писка в висках? Из её живота, чуть ниже грудной клетки, сочилась кровь. Плотной тёмной волной, пропитывая простую ткань её платья мгновенно.       — Кирштайн! — рёв Армина пробился сквозь грохот. Он был уже рядом, пригнувшись, его лицо искажено не страхом, а чистой холодной яростью. Пуля сорвала кожу с его предплечья, но он, казалось, не замечал. — Прикрою! Выноси её! Сейчас же, блять, Жан, сейчас!       Крик заставил его дёрнуться. Оцепенение лопнуло. Жан, не думая, схватил Элис и поднял на руки. Она была на удивление лёгкой. Кровь залила ему руки, руки, которые день назад красили волосы Микасе. Он поднял её, прижал к себе, чувствуя, как её слабое прерывистое дыхание бьётся о его шею.       — Держись, — прохрипел он ей в волосы, не зная, слышит ли она. — Держись, рядовой, это приказ.       Он рванулся к чёрному ходу, который они заметили заранее. Армин остался сзади, короткими точными выстрелами из пистолета отвечая на огонь из толпы, отсекая погоню. Переулок за часовней поглотил их. Здесь было тихо, немыслимо тихо после того ада. Только тяжёлое дыхание Жана да слабый хлюпающий звук. Он опустил Элис на мокрую от дождя мостовую, прислонил к стене, чтобы осмотреть рану. Пуля попала ниже груди. Кровь обильно пропитывала одежду. Она ещё оставалась в сознании, но бледное лицо и синие губы говорили о том, что она вот-вот отключится. И только сейчас Жан вспомнил то, что из-за пелены на глазах не заметил, — прицел был на него. А Элис закрыла его своим телом. Спасла жизнь и сейчас умирала в его руках на грязной мостовой сразу за часовней. Слышались взрывы. Армин всё ещё был там.       — Ка… капитан… — её губы дрогнули.       — Молчи. Экономь силы.       Он рванул подол её платья, пытаясь нащупать рану, оценить ущерб, перевязать хоть частично, хоть немного остановить поток. Кровь пульсировала с каждым ударом её слабого сердца. Артерия. Задело артерию.       Вайс.       Имя врача всплыло в сознании, как спасательный круг. Он был ближе всех. Он знал, что делать с такими ранами. Он спас Микасу от инфекций. Он… Жан снова подхватил Элис на руки, теперь уже бегом, не обращая внимания на косые взгляды редких прохожих, на крики «Что случилось?». Он нёсся по улицам, безмолвно молясь, отчаянно, чтобы её сердце билось ещё хоть минуту. Чтобы эти ресницы не опустились в последний раз. Дверь в приёмную Вайса он выбил плечом.       В маленькой, пропахшей карболкой комнате сидел пожилой мужчина с повязкой на руке. Вайс, стоя у шкафа с пузырьками, что-то ему говорил. Он обернулся на грохот, и раздражённая фраза «Я же сказал, приём по очереди…» замерла на его губах.       Его взгляд упал на Жана, на бледное лицо Элис, на алое пятно, уже покрывавшее половину его плаща и капающее на чистый пол.       — Всё, — отрезал Вайс, и в его голосе не осталось ничего, кроме ледяной деловитости. — Вон. Сейчас. Капитан — на кушетку. Быстро.       Мужчина что-то пробормотал, но, встретив взгляд врача, засеменил к выходу. Жан в почтительном бреду уложил Элис на кожаную кушетку. Вайс уже был рядом, ножницами разрезая ткань, обнажая страшную, пульсирующую дыру под аккуратной грудью, обмотанной эластичными бинтами.       — Не могу остановить, — сквозь зубы процедил Вайс, уже накладывая жгут выше, зажимая то, что можно было зажать. — Бьёт из глубины. Задела, скорее всего, надчревную. — Он поднял на Жана взгляд. — Кровопотеря критическая. Через десять минут её не станет.       — Что делать? — сорвался Жан на хрип.       — Есть вариант. Рискованный. Побочки жуткие. Тромбы, отказ почек, всё что угодно. Можно искусственно загустить кровь на местном уровне, чтобы я мог найти и зашить артерию. Но…       — Но от потери крови она умрёт раньше, — договорил Жан. — Делайте.       Вайс кивнул, развернулся к шкафу. За его спиной Жан опустился на колени рядом с кушеткой. Его рука нашла холодную, липкую от крови руку Элис и сжала её.       — Капитан… — её шёпот был едва слышен, но Жан разбирал слишком отчётливо.       — Замолчи. Держись.       — Не жалею… — она выдохнула, и в уголке её губ дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку. — Сделала… что должна. Я… в строю.       — Элис…       — Вы даже… прицела не заметили… — её глаза, мутные от боли и шока, поймали его взгляд. Она продолжала говорить, несмотря на слова капитана молчать. В её словах не было гордости. Спокойствие. — А я… заметила… Зелёная, да?       Слова, его же слова, вернулись и вонзились ему прямо в сердце. Ком в горле стал таким огромным, что перекрыл дыхание. Что-то горячее и солёное заструилось по его щеке. Он не стал это вытирать.       — Хватит, пожалуйста, — прохрипел Жан, сжимая её руку так, что, должно быть, было больно.       — Я не ж… капитан, — продолжала Элис, сглатывая подступающую во рту кровь, её тонкие ручейки выливались из уголков губ. — Ни о чём не жалею.       — Заткнись и борись, рядовой. Это приказ! Выполняй беспрекословно, ты же…       Вайс вернулся со шприцем, наполненным мутной жидкостью.       — Отойдите. Это не для зрителей.       Но Жан не отошёл. Он видел, как игла вошла в кожу рядом с раной. Видел, как Вайс, бормоча формулы и проклятия, начал своё чёрное таинство — вводил один препарат, потом другой, ставил капельницу. Видел, как пульсирующий фонтан крови начал слабеть, превращаться в ровное густое сочение. Потом он взял иглу и нить, какую-то слишком тонкую, почти как прозрачную проволоку. Вайс работал молча, с сосредоточенностью ювелира, зашивая разорванную плоть и сосуды внутри неё. Мир сузился до этого светлого круга под лампой, до звуков звяканья хирургических инструментов, до прерывистого дыхания Элис, которая прикрыла глаза и больше ничего не говорила и не двигалась.       Казалось, прошла вечность. Наконец Вайс сел на стул, откинулся и вытер лоб тыльной стороной запястья.       — Всё. Сделал, что мог. Артерию зашил. Сосуды коагулировал. — Он сменил капельницу на другую, с прозрачной жидкостью. — Это нейтрализатор. Чтобы не свернулась вся кровь в жилах. Дальше — дело за организмом. И… за удачей.       Элис лежала без движения, её грудь едва заметно поднималась. Но она дышала. Она была жива.       Дверь приоткрылась, в кабинет вошёл бледный, уставший Армин с несколькими ранами, в крови — и не только своей, — и решительно прошёл дальше в кабинет. Его глаза мгновенно оценили обстановку: Жан на коленях в луже крови, Вайс у капельницы, неподвижная, но живая Элис на кушетке.       — Так и знал, что вы здесь, — тихо произнёс он.       Вайс, не отрываясь от капельницы, кивком показал на свободный стул.       — Садитесь. Посмотрю, что с вами. Выглядите не лучше неё.       Армин опустился на стул, позволив врачу разорвать рукав и начать обрабатывать глубокую, но неопасную рваную рану от пули. Но его взгляд не отрывался от Элис, а потом медленно перешёл на Жана.       — Она?       — Жива, — выдавил Жан, не поднимая головы. — Пока.       — Вайс, — Армин обратился к врачу, пока тот бинтовал его руку. — Ваши услуги сегодня были бесценны. Такие навыки нужны не в частной практике. Нужны в Разведкорпусе. Официальная должность, полное снабжение, доступ ко всем архивам и материалам. И… к самым сложным случаям.       Вайс на секунду замер, потом туже затянул бинт.       — Приказываете или предлагаете, главнокомандующий? — спокойно спросил он.       — Предлагаю, — холодно ответил Армин. — Я не могу вам приказывать, но нам нужен свой врач.       В кабинете воцарилась тяжёлая тишина, нарушаемая лишь бульканьем жидкости в капельнице и тихим ровным дыханием Элис. Снаружи доносился далёкий тревожный гул города, уже узнавшего о стрельбе в часовне. Жан сидел на коленях в запёкшейся крови, сжимая холодную руку солдата, которого не смог уберечь, и думал о том, что там, в его тихом доме, у него украли прядь алых волос. И что война, наконец-то, вползла к нему через порог, пока он этого даже не подозревал.