Глава пятнадцатая. Ссылка

      Столовая Разведкорпуса гудела от тревожных перешёптываний солдат. Они не смели поднимать голоса, как это было обычно — не было привычного гвалта. Все слышали доносившийся крик командующего со второго этажа.       — Чего-то сегодня патруль с утра нервный. Мимо казармы пробежали, лица белые. Думал, опять радикалов где накрыли, — начал Верд, лишь бы разбавить обстановку, хоть каждый понимал, отчего именно командующий сорвался.       — Пожар, скорее всего. Может, склад какой подорвали, — Марина протянула, глядя в окно. — Радикалы это любят. Я дым на юге видела. Густой такой, чёрный.       — Со стороны лагеря, — кивнула Лиза.       — Я… надеюсь, это просто совпадение, — сглотнул парень, что сидел с краю. — Там моя сестра в медпункте работает.       — Да, — отмахнулась Марина, — поругались беженцы, может, подпалили что из их старья, да и всё.       Наверху раздавшийся крик ненадолго замолк, но стоило солдатам подумать, что всё закончилось, как голос эхом вновь разорвался по стенам корпуса.       — Второй час они уже так, — отозвался Верд. Он крепко сжимал свою кружку с уже почти остывшим чаем, но давно не делал ни единого глотка.       — Наш капитан сильный, — тут же возразила Марина, — а наш командующий его друг, ничего серьёзного не будет с ним.       — Ничего серьёзного? — вмешалась девушка, сидевшая почти с краю стола. — Лангер в тяжёлом состоянии. Капитан Кирштайн провалил операцию.       — Мне кажется, ты за неё так переживаешь только потому, что тебя вместе с Лангер отселили в отдельную комнату, чтобы ты за ней присматривала, — махнула рукой Марина.       — Дело не в этом, — покачала головой Лиза, но по тому, как она резко начала поправлять свои рыжие сухие волосы, Верд уловил фальшь.       — …он, говорят, просто стоял, — после затянувшейся паузы открыл рот парень, последний за столом, сидевший рядом с Мариной, до сей поры молчавший. — Капитан Кирштайн просто стоял и смотрел, пока Элис закрыла его. А наш командующий… с пистолетом. А их было, чёрт знает, человек десять, вроде, — он приложил большой палец к подбородку, явно пытаясь вспомнить все подробности слухов, — И каждого… в голову. Без промаха. Как на учениях.       — Бред, — отмахнулась Лиза, пытаясь казаться скептиком, но пальцы её нервно барабанили по столу. — Главнокомандующий? Арлерт? Он же… Он же стратег. Кабинетный. По нему не скажешь, что он так силён и слажен.       — Кабинетный?! — фыркнула Марина. — Ты явно его недооцениваешь, Лиза! Или повелась на пропаганду йегеристов? — Она скрестила руки на груди. — Эй, Рид, а ты откуда столько узнал? — спросила она уже у того парня, что опять замолчал и смотрел куда-то в сторону, а тот не спешил отвечать.       Наступило тягостное молчание.       — Но всё же Кирштайн… — всё же начал говорить Рид. — Он Элис на руках вынес. Провалился, конечно. Допустил, чтобы его подопечную подстрелили. Но… всё же очухался и вынес. А командующий сам остался прикрывать! Вы вообще видели когда-нибудь, чтобы командующий уходил последним?       Наверху раздался сильный грохот, последовало минутное молчание, а после — редкие отрывистые фразы, которые Армин, очевидно, уже не знал, как вдалбливать в голову Жана. Все четверо за столом понимали, что нервы командующего сдали от хронической усталости, недосыпа, недоедания и катастрофического переизбытка стресса.       — Старики всё громят, — вздохнул Верд. — Аккерман-то где? Раньше хоть он по казарме гонял, светился как пугало. А сейчас…       — Вроде старая рана. Та самая, от взрыва в битве Неба и Земли. Обострилось, — говорила Марина, подперев руку кулаком. — Врач новый, этот… — она задумалась, пытаясь вспомнить имя мужика, которого притащил Армин на базу разведки. — Вайс! У него сейчас дежурит. Говорят, Леви даже встать не может, температура под сорок. Воспаление или…       — Если у него нога обострилась, причём здесь температура? — Лиза скривила лицо. — Может, он просто уехал по приказу командующего, а это лишь отговорки, чтобы лишнего не спрашивали, — она махнула рукой, всем видом показывая, что не желает слушать эти бредни.       — Эй, — Рид перешёл на шёпот и чуть наклонился, почти прижимаясь к ребру стола. — А что вы вообще думаете про старую гвардию? Про них столько на улицах говорили сразу после войны, чуть ли не монстрами называли, а глянул — обычные люди.       — Хочешь обсудить капитанский состав? — Верд скрестил массивные руки на груди и вытянулся, смотря на Рида сверху вниз.       — Ну, я… — голос Рида дрогнул, он тут же выставил руки вперёд, открытыми ладонями к Верду, заикаясь от волнения и страха.       — Ладно, не ссы, — выдохнул Верд. — Кирштайн нормальный, умный, преданный своему делу…       — Будто про бабу говоришь, — подхихикнула тут же Лиза, но вытянула губы в трубочку, заметив грозный взгляд Верда.       — Но он слишком часто стал отвлекаться от работы. Не о том думает, и его вообще-то понять можно, а командующий понимал слишком долго, вот и слетели предохранители.       — Ему бы сейчас не здесь быть, — как-то меланхолично протянула Марина с тяжёлым вздохом. — Бьюсь об заклад, он хотел бы быть сейчас с ней. А он здесь, потому что командующий держит. И оба сходят с ума.       — А про остальных что скажешь? — продолжал Рид.       — Да что про них говорить, — Верд почесал голову и снова взял в руку кружку, будто её присутствие и уже холодный сплав алюминия помогали держать мысли ясными. — Капитан Спрингер и прапорщик Райнер явно что-то делают по секретному заданию командующего. Они то приходят, то уходят. Райнера всё чаще вечерами нет на базе.       — Он просил не это, а что ты про них думаешь, — вмешалась Марина, — мы все видим эти странные передвижения капитанов, и это очевидно, что они что-то разнюхивают в городе.       — Я не могу к ним плохо относиться, потому что они поступали по чести, — наконец выдал Верд и положительно кивнул. — А вы что скажете?       — По чести? — Лиза фыркнула и отставила от себя кружку. — Они своих убивали, какая тут честь? Я вот думаю, может, они нас всех в расход пустят. Старая гвардия между собой не поделила что-то, а мы, новички, будем пушечным мясом в их новой войне.       — Ну, не знаю, — протянул Рид. — Я думал, они… не знаю, правда монстры какие-то, как их рисовали. А капитан Спрингер вчера мне бутерброд свой отдал, сказал, что я слишком худой.       — А нахер ты тогда пошла в разведку, раз командование бесчестным считаешь? — встрепенулся Верд, тут же уставившись на Лизу.       — Это лучше, чем каждый день драить общественные толчки в КВБ! Удивительно, но это худший корпус, какой только можно представить.       — Они заменили гарнизон, а денег на содержание выделяют копеечные, конечно, корпус будет заплывать в дерьме… стен-то нет! — усмехнулась Марина.       — Да причём здесь стены! Если у егеристов забрать инициативу патруля земель и передать корпусу внутренней безопасности, будет логично и всё на своих местах, — продолжал Верд.       — О чём ты говоришь, — скривился Рид, — даже я понимаю, что этот корпус держат как ребят для битья, скидывая на них все промахи егеристов, козлы отпущения, которые согласны быть такими. Если на разведку скинуть бомбу, Армин молчать не станет, а вот те будут.       — А патруль — это слишком ценный приток информации для Форстера, он не отдаст этот козырь, — пожала плечами Марина. — Так что сейчас ВКБ просто игрушка у егеристов, сменная шина. Многие пошли в разведку, лишь бы не оказаться в КВБ.       — Смешно получается. У КВБ доступ ко всем складам с оружием и боеприпасами, они отвечают за силы обороны Парадиза, но всем рулит Форстер. Маркус Роде — тряпка, там надо менять командующего, и не будет у Форстера такой власти.       — Я слышал, что Маркус Роде — это муж двоюродной сестры Форстера или что-то вроде того… — перешёл на шёпот Рид.       — Как много ты знаешь сплетен, Рид, — усмехнулась Марина. — Буду называть тебя главной сплетницей корпуса.       Дверь резко распахнулась с мощным грохотом. В здание вбежал бледный тощий парень. Он, спотыкаясь и не смотря себе под ноги, бежал со сбившимся дыханием сквозь всю столовую прямиком к лестнице на второй этаж, крепко сжимая в руках донесение.       — Смельчак, летит в кабинет командующего, когда он явно не в настроении, — кивнула Лиза.       — Ты видела, что у него в руке? — сказал Верд сразу после того, как парень скрылся за хлопнувшей дверью.       — Красная лента. Что-то срочное. Может, от совета, — вздохнула Марина и встала из-за стола. — Давайте, у нас ещё работы много, а скоро, я чувствую, её станет ещё больше.       — Ну что, сплетник? Беги, узнай, что там в этом донесении! — поднималась Лиза следом за Мариной, бросив на Рида саркастичный взгляд.       — Заткнись, — грубо прервал её Верд. — На свитке чёрная печать. Массовые жертвы.       Солдаты остановились. Кто-то уже встал, кто-то замер на полусогнутых, а после каждый, кто услышал в столовой о жертвах, поднял взгляд наверх. Корпус застыл в тишине. Больше голоса командующего никто не слышал. Донесение прочитано.

***

      За окном разрывался свист ветра, проникая в кабинет главнокомандующего разведкорпуса. Светало. Этой зимой рассветы не радовали. Армин стоял у окна, спиной к Жану, смотрел на плац, где маршировали новобранцы. Больше никого не было. Они только недавно вернулись на базу, перетащили Элис в комнату, которую ей выделили, Вайс осмотрел, зафиксировал стабильно тяжёлое состояние и ушёл к Леви. База кипела жизнью, но в телах Жана и Армина уже давно кипело напряжение и сковывала усталость. Больше суток без сна и отдыха. Пережитая засада сказалась на обоих. И оба понимали причину.       — Она заметила прицел на тебе, когда ты выпал из реальности. — Наконец начал Армин, всё также глядя на плац, где солдаты уже расходились. — Она совершила единственно верное с тактической точки зрения действие: устранила угрозу командиру, заняв его место на линии огня.       Жан стоял посреди кабинета, сжав кулаки. Рубашка, на которой всё ещё виднелись пятна крови Элис, натирала свежие, жгучие волдыри. И, казалось, что каждое слово Армина лишь добавляло на них соли.       — Ты хочешь сказать, что она... — Жан тряхнул головой и зажмурил глаза до противной красноты, лишь бы не видеть холодного лица друга. — Что это был «верный» поступок? — голос сорвался на хрип.       — С точки зрения сохранения командного ресурса — да, — ответил Армин. Жан резко распахнул глаза, он не верил, что перед ним стоял тот самый Арлерт, которого он всегда знал. Его лицо стало маской. Только в глубине глаз, там, где когда-то горел огонь мечты о море, теперь лежал лёд бездонного, чёрного озера. — Капитан с многолетним опытом, знающий все устои йегеристов изнутри, ценнее рядового, прослужившего всего год. Это расчёт, Жан.       — Расчёт?! — рёв Жана оглушил тишину кабинета. Он сделал шаг вперёд и остановился. — Ты о чём, Армин?! О каком расчёте речь?! Это девчонка, чёрт возьми! Шестнадцать лет! Она смотрела на меня и… и спрашивала: «Зелёная, да?»! Ты её просто в таблицы свои занесёшь и всё? Она кровью на моих руках захлёбывалась, а для тебя это правильное оперативное решение?       — Да, — отрезал Армин, и в его глазах проскользнул гнев, который он, очевидно, подавлял в себе всё это время. — Из-за твоей неспособности контролировать эмоции в ключевой момент Элис Лангер выбыла из строя, — он сорвался на крик, слова вылетали быстрее обычного, а в глазах Жан больше не видел того же льда, — она в последние недели демонстрировала аналитические способности выше среднего, отличную наблюдательность и потенциал солдата. А ты... — Армин сжал кулак и со всей дури долбанул стул, спинка которого тут же разломилась пополам, — ты был тем, кто должен был её прикрыть. И не справился!       Жан замер, словно получил удар в солнечное сплетение. Воздух вырвался из его лёгких с шипением, и он упёрся руками о столешницу. Да, его ошибка, он понимал. Злился. Хотел выплеснуть гнев на Армина, но прекрасно понимал, что просто пытался найти этому гневу выход.       — Хотя, быть может, мне следовало её сделать капитаном, а тебя гонять как рядового, — без тени сомнения продолжил Армин, чуть восстановив дыхание, но голос тише не стал. — В последнее время её вклад в оперативную картину был более весомым. Ты увяз в личном, Жан. Ты перестал видеть поле.       — Ты перестал видеть в людях — людей, — сказал Жан, но всё же сделал шаг назад. — Ты всё чаще мне напоминаешь просто машину, что сидит в этом кабинете и пишет свои рапорты и приказы, да переставляет фигуры на карте.       Армин рванул к ближайшему стулу, схватил его и с силой швырнул в стену. Дерево треснуло с сухим, яростным звуком.       Жан, ошеломлённый этой вспышкой, замер. Воздух в кабинете наэлектризовало. Но прежде чем Армин смог что-то ответить, дверь резко распахнулась. На пороге стоял перепуганный бледный рядовой. Отдышка резала ему горло, сам побелел как мел, но крепкой хваткой всё равно держал скрученный в руке документ с красной лентой. Что-то важное.       — Господин главнокомандующий! Срочное донесение... из лагеря «Зета-7»... Взрыв... массовые жертвы... Королева Хистория прибывает в Сигансину. Созван Высший военный совет. Вам и майору Леви приказано явиться.       Армин выхватил бумагу из дрожащих рук солдата. Глаза пробежали по строчкам.       — Райнера Брауна. Немедленно сюда. Если он не явится в течение пяти минут, объявить его дезертиром.       Рядовой выскочил, словно ошпаренный. Жан, всё ещё под впечатлением от сцены, молча смотрел на Армина, который стоял, сжимая донесение в побелевшем кулаке.       Армин медленно, слишком медленно положил бумагу на стол. Все споры, вся ярость мгновенно ушли в никуда, сменившись холодным ужасом. Жану даже показалось, что его губы на мгновение побледнели. Удар нанесён. И не по нему. По самому уязвимому месту — по тому, за что он нёс ответственность. По тем, кого должен был защитить.       — Жан, — его голос снова стал командным, но лишь на мгновение в нём слышался надлом. — Ты сегодня же, сейчас, отвозишь Микасу к своей матери. В Трост.       — Зачем? — Жан сглотнул и свел брови. — Там не безопаснее, чем...       — Чем здесь, где к ней уже приходили с ножницами?! — голос Армина снова сорвался на резкий, сдавленный крик, но ещё пытался овладеть собой в ту же секунду. Вспышка ярости. Ярости, которая не могла больше сдержаться. — Они могли не прядь отрезать, Жан. Они могли перерезать горло. И ты бы ее не защитил, потому что Микаса там постоянно одна. Твоя мать — гражданское лицо в забытом богом городке. Её не будут искать. Это не идеально, но это лучший из худших вариантов.       — Армин...       — Мне нужен тот Жан Кирштайн, который не отключал голову из-за красной пряди! — Армин ударил кулаком по столу в отчаянном требовании. — Тот, который принимал решения за секунды. — Он снова крикнул. — Тот, который видел поле боя, а не свою боль. Он мне нужен. Сейчас. — Крик лишь нарастал. — Потому что игра только что закончилась. Началась война. И нам не на что больше отвлекаться. Понял?       — Ты называешь Микасу объектом для отвлечения от чего-то более важного? — Жан сделал пару шагов вперёд. — Раньше она была важнее всего, а сейчас готов бросить её ради…       — Ради Элдии, Жан! Ради Парадиза. Ради всех тех, кто сдох за это же. — Армин резко поднял голову и тут же оступился. — Я не бросаю её, а пытаюсь освободить твои руки хотя бы на время. — Уже тише проговорил он. — Твоя мама справится. И, думаю, эффект будет даже лучше. Она не будет заперта в одиночестве в этой каморке.       Жан молчал и не мог подобрать слова. Да, возможно, именно из-за одиночества прогресс такой медленный. Жан видел в ней потухшую свечу и не знал, сможет ли снова зажечь. Как видел и в Армине не командира, а друга, который стоит на краю пропасти и цепляется за него, Жана, былую рассудительность как за последнюю верёвку. Всю ярость, всю обиду как волной смыло. Осталась только тяжёлая, знакомая горечь долга.       — Понял, — хрипло сказал Жан. — Сегодня.       Райнер пришёл быстро. Он был в пыли и какой-то глине. Очевидно, что прилетел моментально, даже не закончив дело, которым был занят. Он вошёл, увидел разбитый стул, бледного Жана и статую Армина у окна — и, казалось, всё понял.       — Браун, — начал Армин, не оборачиваясь. — Лагерь «Зета-7». Взрыв. Массовые жертвы. Гуманитарная поставка, оформленная на моё имя, доставленная и принятая вчера вечером. Ты отвечал за логистику и безопасность периметра. Объясни. Как под твоим присмотром в лагерь въехала бомба? Почему поставка шла ночью, в нарушение всех протоколов?       Райнер остолбенел.       — Ночью?.. Ничего не шло ночью. Все поставки завершаются до заката. Пик... Пик этого бы никогда не...       — Пик Фингер в критическом состоянии, — перебил Армин и обернулся.       — Её отец — среди погибших. Габи и Фалько — пропали без вести. Твоя система безопасности, Райнер, оказалась решетом. Или ты хочешь сказать, что кто-то провёл телегу с бомбой мимо тебя, не оставив следа?       — Я не... я не мог быть везде! — голос Райнера сорвался, в нём зазвучала паника. — Я проверял утром! Всё было чисто! Если что-то пришло ночью... это мог быть только внутренний приказ, обходной мандат! От... от КГБ, от штаба! Я не имел права останавливать...       — Ты имел право остановить любого в этом ебанном лагере! — Армин ударил кулаком по столу. — Твоя задача была не допустить именно этого! А ты чем занимался? Где ты пропадаешь вечерами? Откуда возвращаешься ночами?       Жан видел, как Райнер съёжился, будто от удара. Но Армина было не остановить. Весь его страх, вся ярость от провала с Элис, от беспомощности, от этого удушающего кольца — всё вылилось на того, кто был рядом.       — Они использовали моё имя, Райнер! Они убили людей, за которых я нёс ответственность, и повесили это на меня! И ты, с твоей «охраной», оказался слепым и глухим!       — Хватит, — тихо, но чётко произнёс Жан.       Армин и Райнер замолчали, оба повернувшись к нему.       — Хватит, — повторил Жан. Его собственный гнев куда-то испарился, сменившись ледяной усталостью. — Орёшь на него, как на рядового. Он не виноват, что у КГБ и Форстера больше власти, чем у нас на своей же земле. Его вина в одном — он, как и я, позволил личному затмить долг. Но это делает его человеком, Армин. А не козлом отпущения.       Армин тяжело дышал, переводя взгляд с одного на другого и обратно. А потом рухнул на своё кресло, и, казалось, всё его тело обмякло, почувствовав точку опоры. Лишь по напряжённым до белых костяшек на руках все видели его напряжение. Каждый понимал — нанесли самый грязный удар. И виноватыми выставили их.       — Дежурный! — крикнул Армин в дверь.       В кабинет снова вбежал солдат.       — Немедленно найти и доставить сюда капитана Спрингера. А также передать майору Леви Аккерману: если он в состоянии подняться с койки — я требую его присутствия на экстренном капитанском совете. Сейчас же. — Армин перевёл взгляд на Жана. — А ты свободен. Ты всё равно пока бесполезен. Увези Микасу и возвращайся.

***

      Жан вышел с базы, не обращая внимания ни на новобранцев, ни на бегущего мимо Конни. Он что-то спросил, Жан не слышал его слов и просто пошёл дальше. Отвезти её в Трост. Звучало отвратительно, но ещё хуже было понимать, что Армин прав. Разорваться между двумя фронтами невозможно. Особенно сейчас, после взрыва, после провокации корпуса. Как он добрался до дома, Жан не помнил.       Резко отворив дверь, он ворвался внутрь, тут же ища глазами Микасу. Она сидела на диване в гостиной, в той же позе, в которой он её оставил вчера утром. Завернутая в его старый свитер, смотрела в окно на ранние зимние сумерки. Она не обернулась на звук двери.       Жан скинул окровавленную рубашку, лишь бы не пугать её лишний раз, накинул первую попавшуюся под руку футболку, подошёл к дивану, опустился перед ней на колени. Паркет холодно давил на коленные чашечки. Он взял её ледяные, неподвижные руки в свои.       — Микаса, — его голос прозвучал хрипло, почти отстраненным. — Мне нужно спросить. Это очень важно.       Она медленно перевела пустой взгляд с окна на него.       — Тот день… когда я красил тебе волосы. Или… после. — Он сглотнул ком в горле. — Кто-нибудь… приходил сюда? В квартиру? Когда меня не было?       Она не отвечала. Просто смотрела сквозь него.       — Пожалуйста, — его голос дрогнул. Жан сжал её руки сильнее, не отдавая себе отчёта. — Пожалуйста, подумай. Может, ты слышала шаги? Скрип двери? Голоса? Ничего? Ты спала? Может, чувствовала что-то на… себе?       В её зрачках что-то дрогнуло. Словно рябь по поверхности чёрной воды.       — Они… они показывали что-то сегодня, — Жан говорил быстро, с отчаянной, нелепой надеждой. — Прядь волос. Говорят, твою. Но это не может быть твоей, правда? Это бред. Они просто… увидели, как я покупал краску. И сделали похоже. Сымитировали. Так ведь? — Он всматривался в её лицо, ища хоть малейший знак согласия, отрицания, чего угодно. — Скажи, что это не твои волосы. Скажи, что они не были здесь. Скажи, что я просто схожу с ума от усталости.       Молчание. Потом её нижняя губа задрожала. Сначала почти незаметно. Потом сильнее. Глаза наполнились влагой, но слёзы не текли — они просто стояли там, огромные, делая взгляд стеклянным и беззащитным.       — Ми… — начал он.       Она дёрнула головой, резко, как будто пытаясь стряхнуть что-то. Из её горла вырвался тихий, сдавленный звук — будто предвестник истерики, клокочущий где-то глубоко в грудной клетке. Потом ещё. Она затряслась вся, мелкой, неконтролируемой дрожью, и слёзы наконец хлынули ручьями, беззвучно, лишь с прерывистыми всхлипами, разрывавшими тишину. Микаса захлёбывалась, но продолжала молчать.       Жан получил ответ — всё, что боялся узнать. Ледяная пустота внутри вдруг заполнилась густой, чёрной яростью и таким всепоглощающим чувством вины, что ему перехватило дыхание.       — Шшш, — прошептал он, отпуская её руки и осторожно, как хрусталь, взяв её за лицо. Он подушечками пальцев вытер слёзы с её щёк. — Тише. Всё. Я понял. Я понял.       Он притянул её к себе, обнял так крепко, как только мог, стараясь своим телом, своим дыханием, своим теплом задавить эту дрожь. Она уткнулась лицом в его плечо и, казалось, чуть успокоилась.       — Они больше не придут, — бормотал он в её волосы, и его голос стал низким, твёрдым, почти металлическим. Он повторял это как заклинание, как клятву, которую давал не ей, а самому себе, вселенной, призраку Эрена в Путях. — Они больше не придут сюда. Не тронут тебя. Никогда. Я… я не знаю как, но я их убью, если они посмотрят в эту сторону. Я защищу тебя. Слышишь? Я защищу.       Он говорил, пока её дрожь не начала стихать, пока рыдания не сменились прерывистыми, глубокими вздохами. Потом осторожно отпустил её, поднялся на ноги, чувствуя, как колени ноют. Подошёл к шкафчику, где стояли пузырьки с лекарствами, которые выписал Вайс. Налил воду, встряхнул пузырёк.       — Выпей, — сказал он мягко, поднося стакан и маленькую белую таблетку к её губам. — Всё будет хорошо. Просто выпей.       Микаса послушно открыла рот, проглотила, запила. Действовало быстро. Через несколько минут её веки начали тяжелеть, дыхание выровнялось, тело обмякло. Жан уложил её на диван, укрыл пледом, погладил по волосам. И тут, при свете лампы, увидел. На левом виске, там, где когда-то лежала та самая прядка, которую он покрасил… небрежный срез. Слишком неровный, словно волосы вырывали одним резким движением. Прямо у корней.       Жан отдернул руку, будто обжёгся. В глазах потемнело. Он стоял, смотря на этот жалкий срез и чувствовал, как внутри него что-то рухнуло. Не гнев. Не ярость. Стыд. Глухой, давящий стыд за то, что допустил это. За то, что они видели её вот такой — сломленной, беззащитной, спящей. И взяли себе сувенир. А он ничего не смог сделать.       Он не помнил, как собрал вещи. Две сумки: её немногочисленные личные вещи, лекарства, тёплая одежда, пачка сухарей и консервов из неприкосновенного запаса. Всё делалось на автомате. Потом он осторожно разбудил Микасу, помог ей надеть пальто, застегнул на все пуговицы, как ребёнку. Она шла покорно, почти во сне, опираясь на него.       У подъезда ждала запряжённая телега — одна из немногих, оставшихся в распоряжении корпуса. Он усадил её на сиденье, укутал ещё одним одеялом, забросил сумки сзади. Тронулись под вечерний свет Сигансины.       Дорога в Трост напоминала тёмный туннель. Лошадь фыркала, изредка позвякивая упряжью. Ветер свистел в ушах, пробирая даже сквозь толстую шинель. Микаса дремала, склонившись к его плечу. А Жан думал. Думал об Армине с его «расчётом». Думал о Форстере. Думал о неровном срезе на виске.       Жан чувствовал себя отвратительно. Не просто уставшим или виноватым. Униженным. Он, Жан Кирштайн, капитан, один из тех, кто остановил Гул Земли, был вынужден тайком, под покровом близившейся ночи, везти ту, кого поклялся защитить, в глухую деревню к собственной матери. Потому что не мог обеспечить безопасность. Потому что система, которую они с Армином пытались отстроить, оказалась карточным домиком, и в ней нашлись щели, через которые пролезли крысы с ножницами.       Обращение за помощью к матери было последним, самым горьким признанием поражения. Он всегда хотел быть для своей матери опорой. Сыном, который выстоял, который добился чего-то. А вместо этого он снова и снова привозил к её порогу свою войну в виде израненной девушки, своей сломанной гордости, своего страха. Она никогда не упрекала. Но он читал это в глубине её глаз тяжёлую, бесконечную усталость женщины, чья жизнь стала пристанищем для чужих катастроф.       «Ты готов ли, твоя любовь стать шваброй и тазиком?» — спрашивала она тогда. Он тогда кивнул. Но теперь понимал, что солгал. Правдой оказался этот побег. Его «любовь» не смогла стать даже крепким замком на двери.       Он сжал вожжи так, что костяшки побелели. Холодный воздух обжигал лёгкие. Он смотрел в темноту впереди, на тусклый свет редких деревенских окон, и клялся себе, что это в последний раз. В последний раз он привозит сюда свой позор. В последний раз просит маму убрать за ним последствия. После этого — либо он найдёт способ быть крепостью, либо погибнет, пытаясь. Жан помнил хорошо, как когда-то что-то подобное сказал Армин перед одной из решающих операций. Сделать, или погибнуть, пытаясь. Третьего не будет. Обещание Эрена, его собственное достоинство, её безопасность — всё требовало одной и той же цены. Цены, которую он, наконец, был готов заплатить полностью. Без скидок. Без помощи.       Он почувствовал, как Микаса глубже прижалась к нему во сне. И, ведя телегу в тёмную, холодную ночь, к единственному причалу, который у него оставался, Жан Кирштайн впервые за долгое время почувствовал не бессилие, а страшную, безоговорочную ясность. Дорога назад кончилась. Впереди была только война. И он знал, на чьей стороне в ней будет сражаться. Не за Элдию. Не за Парадиз. Даже не за человечество, что вбивали им в головы многие годы. К чёрту. За одинокий дом в Тросте, за спящую на его плече девушку и за тихую, усталую женщину, которая снова, в который раз, открывала им дверь…       Показался знакомый дом. Людей на улицах уже не было. Горели фонарные столбы, часть из них мигала. Где-то за близстоящим деревом раздался громкий крик непонятной птицы, и Микаса проснулась. Она проснулась, подняла голову, но не смотрела по сторонам. Она будто устремила взгляда куда-то внутрь себя, в ту тихую войну, которая не прекращалась ни на миг. Жан гнал лошадь, чувствуя, как с каждым толчком колёса по кочкам ожоги на спине кричали тупой, навязчивой болью.       Оставив телегу у дома, он спрыгнул на землю, как вдруг дверь его дома открылась и на пороге показалась мама. Она знала о их приезде? Армин успел послать гонца, всё понятно. На лице уже давно обсыпанное морщинами и старческими пятнами даже не дрогнуло в удивление. Лишь глаза все также наполнялись печалью. Взяв сумки, Жан помог Микасе слезть с телеги и, придерживая её за талию, они пошли к дому.       — Входи, — сказала мама и отошла в сторону.       — Мама, я… прости, что опять... — начал Жан, но слова застряли в горле.       — Тише, сынок, — она положила руку ему на щёку. — Говорить будешь потом. Сейчас — внутрь.       Она взяла Микасу за руку с той же практичной, нежной уверенностью, что и месяцы назад. Провела её в дом, усадила на диван в гостиной, застеленный чистым, вылинявшим покрывалом. В комнате пахло хлебом и сушёными травами — тем самым запахом детства, в котором ещё существовал покой и которого больше нет ему нигде.       Жан стоял на пороге, чувствуя себя чужаком. Он положил сумки возле дивана и остановился, будто не смея двигаться в собственном доме. Спина горела всё сильнее, будто волдыри напоминали ему вовсе не о попытке Микасы жить, а о том, что произошло после, о том, как он не справился. Ни с чем. Жан резко сжал кулаки до скрипа, до щелчка суставов.       — Мама, тут она ненадолго. Пока... пока не уладится.       — Пока не уладится, — кивнула Катрин, уже ставя чайник на плиту. Она не спрашивала «что», не задавала никаких вопросов. Как обычно. Просто приняла, понимая, что её дом — это единственное пристанище для сына. И она будет принимать его всегда, пока ему это нужно.       Микаса сидела неподвижно и пальцами теребила край шарфа. Она выглядела маленькой и потерянной в этой простой, уютной комнате, но её короткое движение пальцем по контуру какого-то вышитого на пледе цветка всё же говорило — она понимала. Возможно, смутно, возможно, нехотя, но понимала приезд в дом, в котором была ранее.       Жан отвернулся, чтобы скрыть внезапную влагу в глазах. Боль в спине нарастала, пульсируя в такт ударам сердца — глухими, горячими ударами, будто кипяток снова лился на кожу. Он снова просил мать разделить его бремя. Он снова не мог сделать всё сам.       — Наладится, — повторила мать, будто угадывая его мысли. В тихом женском голосе читалась непоколебимая, каменная уверенность женщины, пережившей падение стен, смерть мужа и сына-солдата, который раз за разом возвращался к её порогу с новыми ранами. — Сейчас чаю выпьете. А там видно будет.       Жан кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он смотрел на Микасу, на её профиль, освещённый мягким светом лампы. Старые ожоги на спине, под грубой тканью, будто впитывали в себя весь холод, весь ужас и всю яростную, бессильную тяжесть этого дня. Они горели. И самым страшным во всём этом было осознание предстоящей гари, что уже накрывала Сигансину.