Глава шестнадцатая. Опора

      С первыми лучами рассвета Катрин уже стояла возле дома, скрестив руки на груди и, конечно, как всегда, в полной боевой готовности духа, какого не хватало большинству солдат армии ещё со времён Сто Четвёртого. Жан спустился с крыльца, поправил лямку сумки и поднял глаза на маму, которая выглядела бодрой, хотя почти не спала.       Впряжённая в телегу лошадь фыркала и нетерпеливо перебирала копытами. Сегодня было тёплое утро. Лучи рассветного солнца освещали поля района Троста. Сухие ветки деревьев отбрасывали тени длинными тонкими полосками.       — Лекарства я положила сверху, — говорила мама. — Там ещё хлеб, пара банок тушёнки.       — Мам… — тихо позвал её Жан.       — И носки. Я связала, пока вы спали. Три пары. У вас там, в казарме, небось, холодина.       — Мам, — повторил он и шагнул ближе. — Спасибо. — Жан немного наклонился и обнял её за плечи.       — Ты там... — начала она и осеклась, будто вспомнила, что говорить про это лучше не стоит. — Ладно. Ты сам знаешь. — Катрин чуть отвернулась и махнула рукой, мол, так, пустяк, ничего серьёзного, но сердце замирало от одной только мысли — сын снова ввязался в войну. Она не знала подробностей, Жан не рассказывал, но по его глазам ей всё всегда становилось понятно. Даже больше любых объяснений.       — Знаю, — кивнул он.       — Я её не обижу, — тихо добавила Катрин ему в плечо.       Жан отстранился, услышал скрип половиц дома и тут же обернулся. На пороге показалась Микаса. Она что-то говорила или просто шевелила губами — он не слышал. И вдруг она медленно пошла к нему. Слишком бесшумно. Микаса всегда ходила тихо, даже в своей лучшей форме, даже сейчас, когда едва держалась на ногах. Вдруг остановилась, вцепившись одной рукой в косяк перил. Огромная фланелевая рубашка, которую он накинул на неё вчера, смотрелась на ней мешком. Босая. Волосы растрепались во сне, на виске — тот самый неровный срез, от которого у Жана до сих пор темнело в глазах.       Микаса смотрела на него долго, будто пытаясь вспомнить. И в каждую секунду этого ожидания Жан не шевелился, ждал, просто ждал. Воздух вышел из лёгких, будто его ударили под дых. Зима, на улице холод, пусть снега и не было. Этой зимой погода не радовала их сугробами и позёмкой, будто бы говоря: «Ваш мир не очистить и не скрыть под слоем льда». Температура держалась низкой, и, несмотря на тёплое солнце, от земли всё ещё тянуло холодом.       — Ми... — Жан попытался позвать её по имени, но Микаса будто покачала головой, останавливая его. Или это была судорога?       Медленно, с чудовищным усилием, от которого побелели костяшки вцепившейся в косяк руки, она сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Она босыми ступнями ступала по ледяным ступенькам, но даже не дрожала. Всё тело сжалось, напоминая несгибаемый тростник. Ещё шаг. Ещё. Катрин молча отступила, давая Микасе дорогу к сыну, но уже готова была ринуться вперёд, чтобы накрыть её хоть чем-то. Вот даже этой старой шалью, что висела на ней.       Микаса остановилась в двух шагах от Жана. Подняла голову. В её глазах стояло то, чему он не смел дать имя. Что-то, вернувшееся из очень далёкого прошлого, из-за той черты, за которой, он уже боялся, ничего нет. Она один раз коротко кивнула, будто соглашаясь с каждой его мыслью и даже сомнением. Жан стоял, сжимая лямку сумки до скрипа. Он не знал, можно ли подойти. Можно ли обнять. Можно ли разрушить это хрупкое, только что вернувшееся в её глаза. Но Микаса решила за него и шагнула вперёд. Уткнулась лбом ему в грудь и замерла. Не стала ни обнимать, ни говорить что-либо. Просто стояла, прислонившись, будто сил хватило только дойти, только коснуться.       Жан медленно, очень медленно, боясь спугнуть, поднял руку и положил ей на затылок. Пальцы коснулись коротко срезанных волос на виске, чуть расправил их, провёл рукой по голове, немного прижавшись губами к ней.       — Я вернусь, — сказал он в её макушку. Голос сел, охрип, но слово прозвучало ясно. — Обещаю.       Она отстранилась первой и подняла взгляд. Ещё раз кивнула, приняв обещание Жана, возможно, самое честное обещание, и, развернувшись, так же медленно, держась за стену, пошла обратно в дом.       Катрин всё так же стояла неподалёку, невольно прикрыв рот рукой от удивления. Жан сглотнул ком в горле, подошёл к телеге, забрался на сиденье. Слишком быстро, казалось, на автомате, но мать видела — он боялся остаться, нарушить приказ Армина и остаться, отказаться от войны. Он бежал отсюда, боясь предать своё слово, боясь, что из-за его решений умрут его друзья. Он не мог бросить. Он бежал, но сердце оставлял здесь. Сердце и, возможно, саму душу. Лошадь тронулась, и Жан не оглянулся. Катрин понимала почему: она хорошо помнила слова, которые как-то сказала сыну — если обернёшься, точно не уедешь. И знала, что Жан тоже прекрасно их помнил. Но краем глаза, уже на выезде со двора, он косо глянул, как Микаса всё ещё стояла в дверях, вцепившись в косяк, и смотрела ему вслед.       Жан вцепился в вожжи и погнал лошадь быстрее. Катрин и Микаса всё так же стояли на крыльце, пока телега не скрылась за поворотом. Лошадиный хвост мелькнул в последний раз, и осталась только пустая дорога, серое утро, холодный ветер, больше ни намёка на Жана. Он уехал. Катрин выдохнула и провела ладонью по лицу несколько раз, пытаясь стряхнуть с себя и печаль, и усталость, а после резко развернулась к Микасе.       Та всё так же стояла на крыльце, всё так же неподвижно, всё так же сжимая тонкими длинными пальцами косяк перил. Босые ноги уже подрагивали, но Микаса всё равно стояла и смотрела туда, где только что исчез Жан.       — Простынешь, — невольно слишком холодно проговорила Катрин, но Микаса не пошевелилась, никак не отреагировала, будто и не услышала.       Катрин подошла, осторожно, но твёрдо взяла её за локоть и разжала пальцы, вцепившиеся в косяк. Другой рукой придержала за талию.       — Пошли. Дела есть.       Катрин не стала дожидаться ответа, ведь знала, что вряд ли он будет. Жан рассказывал, что она уже пытается что-то сказать, иногда говорит. В периоды облегчения всё проще, она даже что-то делает сама и может налить себе чай, но с новой волной впадает будто в транс. Микаса шла послушно, как ребёнок, переставляя ноги механически, не сопротивлялась. Катрин усадила её на табуретку у печи, наклонилась, надела на неё старые, подшитые валенки. Обувь Микасы осталась в комнате, но Катрин не стала искать. Эти сойдут.       — Жди здесь, — сказала она и вышла.       Вернулась через минуту с огромным старым тулупом, который носила сама когда-то в прошлой или даже позапрошлой жизни, когда всё было проще, казалось, даже светлее, несмотря на нависшие стены. Накинула его на Микасу поверх рубашки, запахнула, застегнула на верхнюю пуговицу и остановилась на секунду.       — Ну, — Катрин выпрямилась, оглядела её. — Пойдём.       Катрин вывела Микасу на задний двор. Свой любимый маленький мир, идеальный: всё ей нравилось здесь — и сараи, и грядки в теплицах, всё-всё. Но трудилась сама, никого не подпускала. Правда, с возрастом следить за хозяйством в одиночку становилось всё сложнее. Как Жан поступил в кадетское, так помощников у неё больше не было. Может, Микасе какое-то дело пойдёт на пользу, да и ей чуть легче станет.       Катрин глянула на неё и заметила внимательный взгляд, устремлённый на утоптанную тропинку, что вела к сараю, от сарая — к курятнику. Катрин шла впереди, широко, по-хозяйски, не оглядываясь. Микаса брела следом, перебирая ногами в болтающихся на ней валенках. Тёплых валенках. Ноги чуть вспотели, грубая шерсть щекотала, но Микаса держалась. У сарая Катрин остановилась. Открыла тяжёлую щеколду, жестом подозвала Микасу. Та подошла, встала рядом.       — Смотри.       Катрин взяла с полки старый эмалированный ковш с облупившимся краем. Откинула крышку ящика у стены. Внутри было жёлтое, сухое, с примесью какой-то трухи зерно.       — Корм, — коротко пояснила Катрин.       Катрин зачерпнула полный ковш и закрыла ящик. Пошла дальше по тропинке, подзывая Микасу идти следом. Как зашли, в нос ударил чуть кисловатый запах. Солома на полу, насесты и десяток пёстрых кур, которые при появлении человека засуетились, закудахтали, сбились в кучу, кто-то в переполохе бросился в разные стороны. Катрин отворила створку дверцы, выпуская всех кур в небольшой загончик, а после прошла и насыпала зерно в длинное деревянное корытце. Куры сразу набросились на него, заклевали, засуетились, забили крыльями.       — Тупая птица, — сказала Катрин больше себе под нос.       Микаса стояла у входа и смотрела на них. Катрин закончила, отряхнула руки, повернулась к ней и вроде бы хотела что-то сказать, да замерла тут же. Одна из кур с кривым гребнем, старая, отделилась от стаи. Медленно, вперевалку подошла к Микасе. Остановилась прямо у её ног и подняла голову, склонила набок, уставилась чёрной бусинкой глаза.       Микаса смотрела на курицу. Курица смотрела на Микасу. Секунда. Две. Три. И впервые за всё время, что Катрин её знала, Микаса чуть наклонила голову. В точности как курица. Скопировала жест, бессознательно, а может, осознанно — Катрин не понимала, но это её удивило.       Курица моргнула. Микаса моргнула в ответ. Катрин застыла с ковшом в руках. Потом Микаса медленно, очень медленно, протянула руку. Остановилась в дюйме от куриной головы. Замерла. Курица не двинулась. Не убежала. Такое бывало с очень старыми курами, которых-то и на бульон уже жалко было забивать, она и оставляла их доживать свой век. Те словно теряли чувство страха и сами подходили к людям. Не клюнула. Микаса медленно коснулась перьев, робко провела по спине. Катрин сглотнула и подошла ближе.       — Странная она такая, сама подходит гладиться, как кошка, — Катрин говорила ровно, будто о погоде, будто они стояли тут каждый день. — Куры — они дуры, конечно. Но чуют. Чуют, кому можно доверять. А кому нельзя. Эту я сама вывела, ещё когда Жан в первый раз ушёл. Кривая была, думала — не выживет, ан вот. Микаса не оборачивалась и долго молчала. Катрин уже решила, что ответа не будет — и это нормально, она привыкла, она умела ждать, — но когда она повернулась, чтобы выйти, за её спиной раздалось:       — ...тёплые.       Хриплый, сломанный от долгого молчания, почти беззвучный голос раздался за спиной, и Катрин тут же обернулась. Микаса всё так же сидела в огромном тулупе на корточках и смотрела на курицу. Гладила её. И в первый раз за многие месяцы в её глазах не было пустоты. Было что-то осторожное, очень хрупкое, очень живое. Как у Жана в его детстве. Как у детей, когда они начинают открывать мир, знакомиться с ним.       — Тёплые, — повторила она.       — Ну, — сказала Катрин, чуть улыбаясь и выходя во двор. Прикрыла дверь, чтобы не выпускать тепло. — Значит, будешь помогать. Завтра с утра — вместе будем работать. А эту, кривую, назовём как-нибудь, сама придумаешь.       Она пошла к дому, оставляя Микасу в курятнике, думая, что та ещё долго будет так сидеть и просто гладить странную курицу. Но через минуту из курятника донёсся тихий, неуверенный, но очень настоящий тонкий женский смех. Впервые за три года. Коротко. Почти беззвучно. На выдохе. Но Катрин услышала.       Остановилась на крыльце, прикрыла глаза и постояла так минуту. Ветер трепал седые волосы, выбившиеся из-под платка. Где-то далеко, в стороне Сигансины, наверное, уже начиналась война. Но здесь, сейчас, в этом дворе, в этом курятнике, одна сломленная девочка гладила кривую курицу и училась жить заново. Катрин тяжело вздохнула, представив реакцию сына на этот тонкий смех, вошла в дом, прошла на кухню да поставила чайник на плиту.

***

      Тяжёлые дубовые панели, портреты бывших правителей в золочёных рамах, картины художников и прочие излишества роскоши теперь казались устрашающими. Как и всё в зале совета, куда созвали все корпуса Парадиза. Огромный стол, рассчитанный на тридцать человек, сегодня был заполнен почти полностью.       Хистория сидела во главе стола. На этот раз без короны, в строгом чёрном платье — в поддержку пусть и пока что не объявленного траура, но уже предполагаемого из-за ужасной катастрофы. Рядом с ней, по правую руку от неё, замер командор Теодор Вайпер, сухой, подтянутый мужчина. Он держал какую-то папку и ожидал, как полагал Армин, уже известного сценария совета. Но вот пройдёт ли всё так, как желала Хистория, оставалось большим вопросом. Силы Личной Королевской Охраны сегодня были представлены им одним — и этого хватало. Этого более чем хватало, ведь в его присутствии, казалось, даже Форстер старался дышать ровнее. На одном уровне с Хисторией по левую сторону место так и осталось пустовать.       По правую руку от королевы, вдоль стола, расположились военные: Маршал Вальден. Его фигура всё так же возвышалась над всеми присутствующими. Он молчал, но от него никогда не требовались слова и речи, чтобы держать совет или военные собрания под контролем.       Министр Шмидт выглядела самой расслабленной из всех. Она будто контролировала каждого и прекрасно знала, что произойдёт в каждую последующую секунду. Армин всегда отмечал, что министр Корпуса государственной безопасности подходит ей как никому иному.       Генерал Форстер — во главе военной фракции, в парадной форме йегеристов с нашивками, которых не было в уставе. Золотое шитьё, чёрный орёл на груди, безупречная выправка. За его спиной стояли два адъютанта — молодые, вышколенные, с одинаковыми пустыми лицами. Просто стояли, будто их поставили в качестве напоминания о том, что у Форстера есть люди, много людей.       По левую руку, напротив верхушки военного совета, расположились отбросы, те самые, кого обычно использовали или оставляли убирать последствия. Командор Корпуса внутренней безопасности Маркус Роде — родственник Форстера, и это знали все. Тряпка и подставное лицо, как шептались в караулах. Официально подчинён Вальдену, но тот смотрел на него, как на цыплёнка, который бился в дверь и не понимал, что ему делать. Армин считал, что маршалу это просто выгодно. Роде ёрзал на стуле, теребил пуговицу мундира и старался не встречаться ни с кем взглядом. Особенно с Армином. Особенно с Леви.       Сразу возле него сидел командир кадетского корпуса Йоханнс — пожилой полковник, у которого на лице было написано всё, о чём он думал: почему его посадили напротив министра Шмидт, если от него ничего не зависит? И это было правильным: кадетский корпус обычно не участвует в советах такого масштаба, а если и участвует, то сидит в самых последних рядах. Армин перевёл взгляд на Хисторию, потом на Вальдена. Почему так важны кадеты? Армин чувствовал кожей присутствие молодых солдат в конце зала совета, но не поворачивал к ним головы.       Возле командира кадетки сидел он сам, Командующий Разведкорпусом Армин Арлерт. Просторный мундир, без наград, с синяками под глазами и неестественно прямой спиной. Он сидел напротив Форстера — через весь стол полированного дерева. Символизм, который заметили все, но промолчали.       Майор Леви Аккерман — рядом с Армином. Он стоял, хотя все сидели. Опирался на трость, но стоял. Бледный, с капельками пота на висках, а во взгляде на Форстера читалось пренебрежение, будто Леви уже прикидывал, сколько секунд понадобится, чтобы добраться до горла. Воспаление после старого ранения — Вайс сказал, что вставать нельзя. Леви сказал, что Вайс может идти к чёрту, и явился.       В самом конце стола, на неудобных стульях у стены, разместили кадетский корпус — десяток молодых лиц, которые должны были «учиться на исторических решениях». Среди них сидел один новобранец разведки, которого вызвали по прошению Форстера — Элис Лангер, бледная, с перевязанным плечом, но присутствующая. Некоторые считали, что она помрёт прямо здесь. Вопреки приказу Вайса. Вопреки здравому смыслу. Вопреки всему, кроме упрямства, которое, видимо, было у неё в крови. Армин был против. Все были против. Все понимали, что скорее всего про случай в часовне никто даже не вспомнит — теракт важнее. Но Элис явилась. Она сидела, вцепившись в подлокотники побелевшими пальцами, и смотрела на Армина. Он не оборачивался.       Хистория подняла руку. Гул голосов, похожий на шорох осенних листьев, стих.       — Высший военный совет объявляю открытым. — Ровно, абсолютно не выражая эмоций, проговорила она. — Повестка: теракт в лагере «Зета-7», меры по обеспечению безопасности и вопрос о доверии командованию Разведкорпуса. Слово — генералу Форстеру.       Форстер встал. Он умел держаться — широкие плечи, уверенный взгляд, голос, который заполнял зал без усилий. Даже бумаги в руку взял с излишней скрупулёзностью, но Армин понимал, что это ещё одна демонстрация: у него есть доказательства, и он в них уверен.       — Благодарю, Ваше Величество, — он учтиво кивнул, обвёл взглядом присутствующих, задержался на Армине ровно на секунду дольше, чем на других, скользнул по Леви, по кадетам и вернулся к центру стола. — Три дня назад произошло событие, которое должно отрезвить даже самых ярых сторонников так называемого «примирения». — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Сто восемьдесят семь погибших. Шестьсот тридцать девять раненых. Триста сорок три — в критическом состоянии. Около тысячи беженцев без присмотра, риски бунтов и нападения на города и селения. Среди погибших — элдийцы. Наши с вами соотечественники. Люди, которые работали в лагере. Помогали. Лечили. Кормили тех, кто ещё недавно называл нас «островными демонами».       Он развернул бумагу, лежащую перед ним, но читать не стал — просто держал, как доказательство.       — Взрыв организован с использованием мощного бризантного взрывчатого вещества — гексоген, пластит, массой около пяти-семи килограммов. Такое не производят на Парадизе. Такое не купишь на рынке ни в Тросте, ни в Каранесе, ни в Сигансине в том числе, как и в других крупных городах. Либо привозят из-за моря, либо получают от тех, у кого есть доступ к армейским складам.       Форстер перевёл дыхание. На мгновение зал совета наполнился тяжёлой тишиной. Давящее чувство разбавляли потрескивание дров в камине за спиной Хистории да то, как Роде ёрзал на стуле, не в силах унять дрожь ни в руках, ни в ногах. Он всё чаще цеплялся за пуговицу своего мундира.       — Груз был оформлен как гуманитарная помощь от имени... — он развернул бумагу, на этот раз действительно зачитывая, — ...Разведкорпуса. Накладная номер 334-Б. Подпись отсутствует. Печать вызывает сомнения. Но доставка была принята. Без проверки. Ночью, в нарушение всех протоколов. Кем? — он поднял голову. — Людьми, которых курировала Пик Фингер. Бывшая титан Марли. Бывшая марлийская шпионка. А ныне — доверенное лицо командующего Арлерта. Армин сидел неподвижно, глядя на Форстера в упор, но говорить что-либо не спешил.       — Я не обвиняю, — Форстер развёл руками — широко, открыто, будто бы он сам в шоке от такого, будто он был давним другом и почитателем разведки. — Лишь зачитываю факты. В зоне ответственности Разведкорпуса произошёл теракт. Куратор лагеря — прямой подчинённый Арлерта. Груз — с пометкой Разведкорпуса. Исполнители — не установлены, но все улики указывают на марлийский след.       — Какие именно улики? — тут же спросила Хистория, не повышая тона, но её услышали все и не дали генералу продолжить. Форстер кивнул адъютанту. Тот шагнул вперёд, положил на стол несколько предметов — обрывки ткани, гильзы, кусок оплавленного металла.       — Обнаружено на месте взрыва и прилегающей территории. — Форстер взял гильзу, поднял, показал залу. — Марлийское производство. Клеймо завода в Либеро. Производство, очевидно, ещё до Грохота. Такие гильзы используются в винтовках марлийской армии. — Он отложил гильзу, взял обрывок ткани. — Форма. Марлийская полевая форма, образца 850-го года. Обгоревшая, но опознаваемая. Найдена в пятидесяти метрах от эпицентра. Будто тот, кто её носил, срывал с себя на бегу.       Он положил всё на место, выпрямился и повернулся к Хистории.       — Я не говорю, что Армин Арлерт лично заложил бомбу. — В голосе появились нотки, которые говорили об обратном. — Я говорю: под присмотром его людей, с использованием его документов произошло убийство ста восьмидесяти семи человек. И если он не организатор — то он либо преступно халатен, либо преступно некомпетентен. И то, и другое — достаточное основание для отстранения.       — Удобно, — вдруг сказал Леви, чего никто не ожидал. И все тут же повернули к нему головы. Леви продолжал стоять, хотя ему предлагали сесть. Майор будто своим отказом показывал своё отношение почти ко всем собравшимся.       Голос прозвучал тихо, но в мёртвой тишине зала его услышали все. Леви даже не повернул головы в сторону Форстера. Он смотрел на гильзы на столе и кривился так, будто ему предложили выпить из лужи мочи.       — Простите, майор? — Форстер повернулся к нему, изображая вежливое недоумение. — Вы что-то хотели сказать? Леви медленно, очень медленно перевёл взгляд с гильз на Форстера. Трость в его руке даже не дрогнула.       — Я сказал: удобно. — Он говорил так же тихо, но каждое слово отдавалось эхом по залу. — Гильзы с клеймом, которых никто не видел три года. Форма, которую марлийцы якобы на себя надели, чтобы взорвать склад. И всё это аккурат под дверями Разведкорпуса. Аккурат после того, как твои люди начали открыто угрожать командующему. Аккурат после того, как в часовне «Падшего» стреляли в моих солдат.       — Майор Аккерман, я понимаю ваше желание защитить друга. — Форстер не менялся в лице, но руки крепче сжали бумаги. — Но эмоции — плохой советчик. У нас есть улики. У нас есть факты. У вас — только слова.       — У меня есть глаза, — отрезал Леви.       — Простите, глаз, — поправил его Форстер, на что Леви лишь злорадно прищурился.       — Я вижу, что подставляют единственного человека, который мешает развязать гражданскую войну, — отрезал Аккерман.       По залу прокатился шёпот. Кадеты замерли. Маршал Вальден поднял голову и впервые за всё время посмотрел на Леви с интересом. Форстер рассмеялся, но в этом смехе не было радости или реакции на что-то выходящее из ряда вон. Генерал пытался скрыть в смехе страх. Армин прищурился, наблюдая за ним, и понимал — он совсем не ожидал, что Леви начнёт говорить. И говорить то, что никто не мог озвучить прямо.       — Гражданская война? Майор, вы драматизируете. Я пытаюсь защитить Элдию от тех, кто её предал. Если для вас это война — значит, вы признаёте, что вы на чьей-то стороне.       — Генерал Форстер. — Хистория прервала затянувшуюся паузу. — Мы собрались не для обмена любезностями. У вас есть предложения по существу? Форстер поклонился — едва заметно, скорее обозначил жест.       — Есть, Ваше Величество. Я требую немедленного отстранения Армина Арлерта от должности командующего Разведкорпусом на время расследования. Назначения временно исполняющего обязанности из числа офицеров, не замешанных в конфликте интересов. И передачи всех материалов дела в Корпус внутренней безопасности под личный контроль командора Роде.       Роде дёрнулся, будто его ударило током, но промолчал.       — А также, — продолжал Форстер, — заморозки всех операций Разведкорпуса до выяснения обстоятельств. Никаких патрулей, никаких самостоятельных действий, никаких контактов с марлийскими беженцами. Пусть занимаются бумагами, пока мы не поймём, кто из них — убийца.       В зале повисла тишина. Теперь даже Роде бросил свои пуговицы и поднял взгляд на королеву, кто-то на Вальдена, а Армин резко перевёл взгляд на министра Шмидт, которая что-то аккуратно записывала в свой ежедневник. Он уже видел его ранее: плотный, с какими-то вставленными бумагами и ярко-красной, привлекающей внимание обложкой.       — Командующий Арлерт. Вам есть что сказать? — медленно заговорил Вальден, поднял голову на Армина и ожидал, что он скажет.       — Есть, господин Маршал.       Арлерт обвёл взглядом зал не спеша, останавливаясь на каждом лице. Форстер. Роде. Вальден. Шмидт. Кадеты. Элис, которая смотрела на него так, будто от его слов зависела её жизнь. В какой-то мере так оно и было.       — Генерал Форстер прав в одном: в лагере «Зета-7» произошёл теракт. Сто восемьдесят семь погибших. И я несу за них ответственность, потому что лагерь был в моей зоне ответственности. — Он сделал паузу. — Но генерал ошибается во всём остальном. Форстер усмехнулся. Армин проигнорировал.       — Груз был оформлен от имени Разведкорпуса. Да. Печать вызывает сомнения — потому что это не наша печать. Накладная номер 334-Б не значится в наших журналах. Ночная доставка — я отдал приказ о запрете ночных поставок два месяца назад. Тот, кто это сделал, либо не знал приказа, либо знал и хотел, чтобы мы выглядели виноватыми.       Армин открыл небольшую папку перед собой, достал документ и положил его на стол.       — Здесь — копии всех наших накладных за последние две недели. Здесь, — он достал небольшую стопочку бумаг, сшитых тугим жгутом, — журнал учёта печатей. Здесь — рапорт дежурного офицера за ту ночь. Ни одна из этих бумаг не подтверждает, что груз отправляли мы.       — Подделка, — пожал плечами Форстер. — Вы могли сделать любые бумаги задним числом.       — Мог, — согласился Армин. — Но тогда зачем мне было оставлять печать, которую легко опознать как подделку? Зачем мне было отправлять груз ночью, если я знаю, что ночные поставки запрещены? Зачем мне было убивать людей, которых я же и защищал, и делать это так, чтобы главным подозреваемым стал я сам?       Армин медленно закрыл папку, из которой больше не собирался ничего доставать, и убрал руки за спину. Выпрямился почти так же, как если бы собирался отдать салют, почти так же, как стоял тогда, когда на них: его самого, Микасу, Эрена... направили пушку, собираясь взорвать на месте.       — Я не знаю, кто это сделал, но я знаю, кому это выгодно. Лагерь «Зета-7» был символом — символом того, что элдийцы и марлийцы могут жить рядом. Что война закончилась. Что можно строить что-то другое. Теперь лагеря нет, но есть ненависть, страх и желание найти виноватых. — Он посмотрел прямо на Форстера. — И виноватые уже назначены. Я. Разведкорпус. Марлийцы. Все, кто мешает генералу строить его Элдию.       — Красивая речь, — Форстер даже не повысил голоса. — Вы прямо обвиняете меня в том, что это сделал я? Но речи не отменяют ста восьмидесяти семи трупов. Вы можете сколько угодно рассуждать о «выгоде», командующий. Факт остаётся фактом: теракт произошёл под вашим носом. И пока вы тут говорите, убийцы гуляют на свободе.       — Поэтому я предлагаю не отстранять Разведкорпус, а подключить его к расследованию, — сказал Армин. — В полном составе.       — Чтобы вы заметали следы? — Форстер рассмеялся на этот раз громче. — Чтобы ваши люди уничтожили улики, которые вас же и уличают?       — Чтобы мои люди нашли тех, кто это сделал, — жёстко ответил Армин. — Потому что они умеют работать. Потому что у них есть опыт. Потому что им, в отличие от некоторых, не нужны показательные процессы — им нужна правда.       — Правда, — повторил Форстер, смакуя слово. — Вы говорите о правде, командующий? А где была ваша правда, когда вы покрывали марлийских шпионов? Где была ваша правда, когда вы остановили Эрена Йегера и обрекли Элдию на изоляцию? Где была ваша правда, когда вы сделали из убийц — героев, а из героев — убийц?       Воздух в зале сгустился. Кадеты замерли. Леви чуть сместил вес на трости — миллиметр, незаметно, но Армин почувствовал. Он знал, что Леви не сможет простоять так ещё. Сейчас они стояли рядом, в случае чего он сможет ему помочь, но падать в глазах всех собравшихся точно не в духе майора.       — Моя правда в том, что я не дал вам уничтожить мир, — тихо сказал Армин. — И вы никогда мне этого не забудете.       Форстер наклонился ближе. Теперь они стояли друг напротив друга — через стол, через полированное дерево, через три года ненависти.       — Комиссия, — отрезал Форстер. — Независимая комиссия под руководством человека, которому доверяют все. И временный управляющий Разведкорпусом, пока комиссия работает. Это не обсуждается.       — Я согласна на комиссию, — вдруг сказала Хистория, прервав перепалку между командующими, и все тут же повернулись к ней. — Независимую комиссию с участием всех корпусов. Но руководителя комиссии назначаю я.       Форстер открыл рот, но она подняла руку, жестом показав ему, что она достаточно услышала от него, что теперь слово держит она и никто не смеет ей перечить.       — Комиссию возглавит командор Вайпер, — она кивнула на сидящего рядом офицера. — Силы Личной Королевской Охраны не участвовали в конфликте. У них нет интереса в том, чтобы обвинить или оправдать кого-либо. Они просто установят факты. Вайпер коротко поклонился.       — А временный управляющий? — выдавил Форстер, сжимая челюсть.       — Временный управляющий не нужен, — тут же ответил Армин.       — Конечно, вы так считаете. Вы хотите остаться у власти, пока ваши люди...       — Я не закончил, — перебил Армин.       Форстер замер с открытым ртом — никто не перебивал его годами, а Армин тем временем медленно повернулся к Хистории, время от времени переводя взгляд на Вальдена.       — Если мою вину докажут, я сам приду на казнь, а голову мне отрубит тот, кого я предлагаю вам включить в состав комиссии для наиболее прозрачной её работы.       — Состав комиссии? — спросила министр Шмидт, хотя до этого молчала.       — Ваше Величество, — продолжил Армин, не обращая внимания на Форстера. — Комиссия будет расследовать теракт. Но кто будет контролировать саму комиссию? Кто гарантирует, что давление со стороны, — Армин посмотрел на Форстера лишь боковым зрением и вернул взгляд на Хисторию, — любой стороны — не повлияет на результат?       — Вы предлагаете надзирать за надзирателями, командующий? — усмехнулся Форстер. — Это уже паранойя.       — Я предлагаю прозрачность, — жёстко ответил Армин. — Чтобы никто потом не мог сказать, что комиссия работала в чью-то пользу. — Майор Аккерман.       Леви повернул голову. Медленно. Очень медленно. Армин видел это боковым зрением, но не стал поворачиваться к нему, так как уже прекрасно знал его реакцию.       — Я предлагаю ввести в комиссию личного представителя королевы с правом вето на любые решения. Человека, которому доверяют все. Который не запятнан интригами. Чья преданность долгу никогда не ставилась под сомнение.       Леви замер. Впервые за всё утро на его лице появилось что-то похожее на удивление — всего на секунду, но Армин снова... увидел.       — Леви Аккерман, — продолжал Армин. — Известен каждому в этом зале. Йегеристы его уважают за силу — он дрался с вашим «спасителем» и выжил. Разведка помнит, как он тащил корпус и до Эрвина, и во время Эрвина, и после Эрвина. Армия знает, что он никогда не врал и не продавался.       По залу прокатился шёпот. Кадеты переглядывались. Вальден смотрел на Леви с новым интересом. Форстер побледнел, и Армину казалось, что он вот-вот перейдёт все черты дозволенного.       — Ваше Величество, это абсурд! Аккерман — инвалид, он еле стоит! Он ни на что не способен!       — Хочешь проверить, генерал? — Леви медленно повернул голову.       — Аккерман — ваш друг, — выдохнул генерал. — Он не будет объективен. Аккерман — тот, кто предал Элдию ровно так же, как вы, когда оставили Эрена Йегера и Грохот.       — Аккерман — тот, кто не зарезал Зика Йегера, хотя желал этого больше, чем мира для всего человечества, потому что тот был нужен Элдии живым, — жёстко ответил Армин. — Аккерман — тот, кто прикончил собственного командира, когда тот умирал. Аккерман не прощает никому ошибок. Даже себе. — Он посмотрел Форстеру прямо в глаза. — Если комиссия докажет мою вину, генерал, он первым потребует моего ареста и казни. Если комиссия докажет провокацию — он доберётся до виновных быстрее, чем любой следователь, даже с костылём, даже в инвалидном кресле.       Форстер открыл рот, но почти сразу закрыл его и тяжело выдохнул. Что-то в глазах Леви, который теперь смотрел прямо на него, заставило его промолчать. Армин лишь на секунду расслабился. Кажется, впервые Форстеру нечем было ответить.       — Майор Аккерман. — Хистория выждала ровно столько, сколько нужно. Потом перевела взгляд на Леви. — Вы согласны?       — Я выполню приказ, — усмехнулся Леви и чуть повернул голову к Армину.       — Я поддерживаю, — подтвердил Вальден, снимая очки. Он отложил их перед собой, наверняка полагая, что на этом совет закончится. Спертый воздух раздражал и его, ровно так же, как и самого Армина, хотелось поскорее отсюда выйти. — Аккерман — не политик. Это сейчас лучшее, что можно добавить.       — Высший военный совет постановляет: независимую следственную комиссию по делу о теракте в лагере «Зета-7» возглавляет командор Теодор Вайпер, — зачитывал финальные строки Вальден. — В состав комиссии входят по одному представителю от каждого корпуса. Личным представителем королевы с правом вето назначается майор Леви Аккерман. Командующий Армин Арлерт не отстраняется от должности. — Он обвёл взглядом зал. — Возражения?       — Нет возражений, — кивнул Форстер, но не сводил взгляда с Армина.       — Отчёты о перестрелке в часовне также передать командору Вайперу, — добавила Хистория.       — Прошу прощения, Ваше Величество, — кивнул Форстер, — но это обычное дело, которым положено заниматься КВБ… — он не договорил.       — Практика показывает, что КВБ не справляется со своими обязанностями и корпус сам… требует внутренней проверки. Этим займётся СЛК без вынесения на обсуждение. Вопрос закрыт.       Хистория обвела взглядом зал, но никто не посмел встретиться с ней глазами.       — Совет окончен, — добавила она.       Армин не спешил покидать зал совета. Он ждал, когда все, включая кадетов и прочих, выйдут. Когда людей стремительно становилось всё меньше, зашёл Райнер. Он молча подставил Леви инвалидную коляску, забрал у него трость и встал позади, готовый отвезти его в карету.       — Ты как, Элис? — Армин подошёл ближе к бледной новобранке, которая также достойно выдержала этот совет, хоть про себя он и отмечал, что был прав — её вызывали будто на демонстрацию, чтобы показать её состояние и раны.       — В строю, — как ни в чём не бывало ответила она, но Армин видел ее полусознательное состояние.       — Хорошо, — в зал зашли ещё два солдата корпуса. — Тебя сейчас же доставят на базу.       — Мы поедем первыми, командующий, — кивнул один из солдат. — Ваша карета уже готова. — Он помог Элис встать, аккуратно придерживая её за плечи и корпус, а после они скрылись в коридоре. Только тогда Армин пошёл к выходу. Следом и Леви, которого Райнер вёз на коляске. Все молчали.       Коридор уже пустовал. Все разбежались раньше — докладывать, звонить, строить новые планы. Только в самом конце, у выхода, маячила фигура командора Вайпера. Он стоял, сложив руки за спиной, и смотрел на них, будто оценивая, с чем теперь ему предстоит работать. Армин не мог раскусить его натуру. Слишком простое, безэмоциональное лицо.       — Майор Аккерман, — кивнул он, когда они поравнялись. — Завтра в девять утра. Штаб СЛК. Принесёте ногу, я принесу бумаги.       — Я не опаздываю, — буркнул Леви.       — Знаю. — Вайпер чуть наклонил голову. — Командующий Арлерт, берегите его. Он нам ещё пригодится. — Вайпер кивнул и ушёл, не дожидаясь ответа.       Они вышли на улицу с такой же тишиной, с какой проводили командора. Никто не смел начинать обсуждать произошедшее на совете. Армин устал анализировать, устал от постоянного давления и этого гнетущего всепоглощающего чувства опасности. В висках сильно колотилось, глаза болели. Холодный воздух обдувал со всех сторон.       У крыльца ждала карета. Самая обычная, без опознавательных знаков, из тех, на которых развозили припасы и забирали раненых. Возница, молодой парень в форме Разведкорпуса, при их появлении вытянулся.       — Армин, — вдруг позвал его Райнер. Арлерт поднял голову и увидел, что Леви уже забрался внутрь, Райнер убрал коляску, и они готовы были отбывать. Коротко кивнув, он всё же прошёл по лужам в сапогах и забрался на сиденье, упав напротив майора. Райнер захлопнул дверь и сел рядом с возницей впереди. Колёса застучали по булыжной мостовой. За маленьким запотевшим окном поплыли тёмные улицы Сигансины, редкие фонари, запертые ставни, пустые перекрёстки. Город замер в ожидании.       Леви сидел, откинувшись на спинку сиденья, вытянув больную ногу. Он закрыл глаза, будто больше не желал видеть этого мира. Трость стояла между колен, и Леви с силой сжимал набалдашник. Армин смотрел в окно, на отражение Леви в тёмном стекле. На собственное — ещё более тёмное, ещё более усталое.       — Ты охренел, — наконец выдал Леви.       — Знаю, — ответил Армин, ожидая этой реакции.       — Контроль комиссии. Мне. Ты вообще думаешь?       — Думаю. — Армин открыл глаза и посмотрел прямо на Аккермана. — Ты единственный, кого они боятся, потому что ты неподкупен. Потому что ты не играешь в их игры. Потому что ты просто делаешь своё дело, и всем плевать, кто твой друг, а кто враг. Леви молчал.       — Я не смогу защитить всех, — коротко ответил он.       — Сможешь. Ты всегда защищал. Просто теперь у тебя будет больше бумажек.       — Ненавижу бумажки.       — Я знаю.       — Она в Тросте? — спросил Леви.       — Да. С матерью Жана.       — Хорошо. Там безопаснее.       — Леви... — Армин замялся. — Спасибо.       — Не благодари. Просто делай своё дело. А я буду делать своё.       Оставшуюся дорогу они просидели в полной тишине. Леви время от времени разминал больную ногу. Армин прикрывал глаза и пытался поймать сон хоть на несколько жалких минут. За окном уже гудел очередной день. Все обсуждали часовню и теракт. Кто-то видел в этом один сплошной замысел, а кто-то считал перепалкой двух конфронтаций. Когда кто-то видел проезжающую мимо повозку разведчиков, они замолкали.       Как только они выехали на территорию штаба, и Армин, и Леви молча прошли в кабинет. Армин сел за стол, ещё долго глядя на бумаги, которые предоставлял в совете, а Леви наконец сел в своё кресло и выдохнул. Почти неслышно, но с облегчением.       — Знаешь, — сказал Армин, не поднимая головы, — я думал, что хуже уже не будет. После всего. После смерти Эрена. После того, как мы вернулись, а нас встретили камнями. После того, как я смотрел, как Микаса умирает заживо, а я ничего не мог сделать. Я думал — это дно. Дальше только вверх.       Леви молчал, подняв на Армина взгляд.       — А сегодня я понял, что дна нет. — Армин повернулся. — Я поставил тебя под удар. Своими руками. Сознательно. Я знал, что делаю, когда называл твоё имя в Совете. Знал, что Форстер теперь будет охотиться не только на меня. Знал, что каждый твой шаг будут рассматривать под лупой. Знал, что если комиссия найдёт что-то против меня — ты окажешься между долгом и дружбой. И всё равно назвал. — Он помолчал. — И самое страшное, Леви... я ничего не чувствую. — Голос дрогнул, самую малость, на грани слышимости. — Мне должно быть стыдно. Мне должно быть страшно за тебя. Мне должно быть жаль, что я втянул тебя в это, а я смотрю на тебя и думаю только одно: «Он справится. Он единственный, кто справится». — Армин сжал кулаки. — Я стал тем, кого ненавидел.       Леви слушал, не перебивал и только смотрел тем своим взглядом, который, казалось, видел насквозь не только людей, но и стены.       — Ты закончил? — спросил он, когда пауза затянулась.       Армин кивнул. Леви помолчал ещё немного, собираясь с мыслями. Или просто давая Армину время остыть.       — Я знал троих командиров, — начал он наконец. — Эрвин Смит. Ханджи Зоэ. И теперь ты. — Он чуть подвинул больную ногу, поморщился. — Эрвин был монстром. Самый большой монстр из всех, кого я встречал, потому что он жертвовал людьми, потому что это было единственным способом, и он ненавидел себя за это. Каждый раз. Но продолжал.       Леви перевёл взгляд на окно, за которым слышались голоса солдат.       — Ханджи была другой. Она горела. Ей не нужно было жертвовать — она сама лезла в огонь первой. Она верила, что если она покажет пример, если она рискнёт собой, то и другие пойдут. Иногда это работало. Иногда — нет. Но она никогда не считала людей фигурами. — Он снова посмотрел на Армина. — А ты — их помесь. И хуже того — ты это знаешь.       Леви поморщился — то ли от боли в ноге, то ли от воспоминаний.       — Ханджи не умела жертвовать другими. Только собой. Эрвин умел и теми, и другими. Ты умеешь, но каждый раз, когда ты это делаешь, часть тебя дохнет. И однажды ты просто перестанешь чувствовать вообще. — Он посмотрел Армину прямо в глаза. — Судя по тому, что ты только что сказал, этот день уже близко.       Армин хотел что-то сказать и не смог. Горло перехватило.       — Но знаешь что? — Леви чуть наклонился вперёд. — Мне плевать. Мне плевать, считаешь ты меня фигурой или другом. Мне плевать, расчёт это был или жалость. Ты прав в одном: я справлюсь. Я всегда справлялся. И не потому, что я такой замечательный, а потому что если я не справлюсь — сдохнут люди. А я не люблю, когда дохнут люди из-за того, что кто-то обосрался. Знаешь, сколько раз Эрвин ставил меня под удар и даже не думал извиняться? Ни разу. Потому что это была работа. И он делал её. А ты делаешь свою. Разница только в том, что ты ещё не научился не обращать внимания на трупы за спиной.       — Я не хочу учиться, — тихо сказал Армин.       — А придётся, — жёстко ответил Леви. — Потому что Форстер не будет жалеть. Он уже перешагнул через трупы ста восьмидесяти семи человек и даже не поморщился.       Он замолчал.       — Так что да, — сказал Леви уже спокойнее. — Ты поставил меня под удар. И правильно сделал. Потому что я — единственный, кто может этот удар выдержать. Я нуждаюсь в тебе? Нуждаюсь. И я нуждаюсь в тебе — потому что без твоей башки мы все уже сидели бы по тюрьмам, а по улицам ходили бы проповедники с портретами Эрена. — Он взял трость, опёрся на неё, чуть подался вперёд.       — Эта комиссия — временная. Этот совет — временный. Форстер — временный. Даже я — временный, хотя, блядь, живу уже дольше, чем должен был. — Он криво усмехнулся. — А Разведкорпус был и будет. Потому что мы нужны. И ты нужен. Как человек, который знает, зачем всё это.       — Леви... я...       — Заткнись, — сказал Леви беззлобно. — Я не для того тут сижу, чтобы слушать твои извинения и речи. Я тут сижу, потому что нога болит и идти в лазарет лень. А ты просто оказался рядом.       Армин не выдержал — усмехнулся. Коротко, устало, но усмехнулся.       — Ты невозможен, Леви.       — Знаю, — ответил тот. — Он с трудом схватился за колёса коляски и направился к выходу, решив всё-таки заглянуть в лазарет.       — И ещё, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты не Эрвин. И не Ханджи. Ты — Армин. И твой способ иногда работает лучше, чем их. Потому что ты не жертвуешь людьми с холодной головой, как Эрвин. И не лезешь в пекло сам, как Ханджи. Ты ищешь другой путь. Даже когда его нет. — Он чуть повернул голову. — Это бесит. Но это работает. Не забывай.       Дверь открылась, впустив на секунду холодный воздух из коридора, и закрылась. Армин остался один.       Он сидел в пустом кабинете, глядя на дверь, за которой только что исчез Леви. За окном гремела жизнь корпуса, который он не мог оставить, и командование, которое убивало его изнутри каждый день.       Где-то далеко, в Тросте, его мать — нет, не его, Жана мать, но сейчас казалось, что общая — поила Микасу чаем с травами. Где-то в городе Форстер уже готовил очередную засаду. Где-то в лазарете Вайс осматривал Элис. А здесь, в кабинете, впервые за долгое время было тихо и почти спокойно. Армин закрыл глаза.       — Спасибо, — сказал он пустоте.       Пустота не ответила. Но ему показалось, что стало чуть теплее.