Глава двадцать вторая. Удар

      Они выдвинулись за несколько часов до рассвета. Ночь стояла морозная, но безумной красоты — звёздная. Она обманывала, обещая покой, которого нет и вряд ли будет. В покой больше никто не верил. Снегопад недавно прекратился, оставив после себя тонкий слой белого, хрустящего под ногами, предательски отражающего лунный свет, льда.       Колонна разделилась на развилке у старой мельницы. Жан остановил свою группу — десять человек Разведкорпуса, десять СЛК и Конни — да посмотрел на Армина. Тот сидел в седле и что-то сверял с картой при свете маленького фонарика — тусклого, едва заметного со стороны.       — Удачи, — сказал Жан.       Армин поднял голову и коротко кивнул. Жан не знал, последует ли ещё что-то, или тишина между ними затянется, как затягивались петли на их шеях этой ночью.       — У нас — два часа, — вдруг проговорил Армин. — Если через два часа не будет сигнала — уходите.       — Я не уйду.       — Уйдёшь. — Голос Армина стал жёстче. — Это приказ. Если я не подал сигнал — значит, меня нет. Или я не могу его подать. В любом случае спасать некого. Твоя задача — склад. — Отчеканил Армин и убрал карту.       Жан понимал Армина, его резкость, его волнение. Сам Кирштайн ощущал это же. Они вернулись домой, они должны нанести удар по людям, ночью, из засады. Как тогда, в Марли, как тогда, когда поняли, что их враги — не титаны. Разумом все прекрасно понимали и уже давно смирились, но нутро, вера в человечество, присяга, данная когда-то давно в кадетке, — скребли внутри.       — Два часа, — повторил Жан, сжал челюсти, но кивнул.       — Два часа.       Армин тронул лошадь, и его группа — пятнадцать человек, десять от СЛК, пять разведчиков — растворилась в ночи, в стороне каменоломни. Жан смотрел им вслед, пока последний силуэт не пропал за деревьями.       — Трогаем, — сказал он.       Колонна двинулась к складу. Снег скрипел, лошади фыркали паром, люди молчали. Все думали об одном: что будет через час. И боялись признаться себе в этом даже мысленно.       Повозки и лошадей они оставили на безопасном расстоянии от склада и двинулись пешком. Жан завёл группу с восточной стороны — там, где старые пакгаузы подходили к железнодорожной ветке, а вышки с наблюдателями смотрели только на юг и запад. Западню оставили для иллюзии, что это главный вход. Конни шёл впереди, с ножом в руке — для часовых. Он сразу взял их на себя. Самую грязную работу он не доверил ни новобранцам, ни СЛК.       Первого сняли тихо. Молодой парень в форме, которая была ему велика размера на два, сидел в подворотне у ржавого контейнера, прятался от ветра, пил что-то из фляги — очевидно, грелся. Он даже не успел вскрикнуть. Конни зажал ему рот, рубанул ребром ладони по горлу — и потащил в тень.       — Чисто, — прошептал он в рацию.       Жан повёл группу дальше. СЛК рассредоточились — серые тени в такой же серой ночи, неслышные, почти невидимые. Разведчики держались позади, сжимая винтовки.       Второй часовой был на вышке. Высоко, с пулемётом, который мог перемолоть всю группу в фарш за тридцать секунд. Жан посмотрел наверх, прикинул расстояние. Снимать его снизу — шумно. Оставлять — нельзя.       — Сержант, — сказал Жан в рацию, призывая ответственного за СЛК, назначенного Олли Фальком. — Ваши люди могут забраться?       Сержант ответил не сразу. Жан терпеливо ждал, нервно сжимая пальцы на рации, не высовываясь дальше своего тёмного угла за листом железа.       — Могут, — вдруг послышалось из рации.       — Вперёд.       Три фигуры отделились от группы и растворились в темноте. Жан смотрел, как они движутся к вышке, как начинают забираться по ржавым балкам — почти беззвучно, как призраки. С вышки послышался короткий вскрик, но его тут же оборвали.       — Готово, — тут же отчитался сержант по рации, и Жан выдохнул.       — Всем — внимание. Входим.       Они зашли через восточные ворота — те, что давно не использовались, заваленные ящиками и мусором. Радикалы поленились их минировать: слишком много возни, проще поставить двух человек с ружьями.       Зашли тихо. Сначала склад показался действительно заброшенным. Запах пороха и машинного масла ударил в нос, но ни единой живой души. Они с Конни и несколькими разведчиками шли первыми, сержант с группой СЛК зашёл с другой стороны. Донесений пока не было. Шли тихо, вдоль рядов ящиков, между которыми были оставлены проходы для погрузчиков.       — Двадцать человек, — прошептал Конни. — По данным Хитч. Плюс-минус.       Жан замер у ржавых ворот, прижавшись спиной к холодному металлу. Внутри — ни звука. Ни шагов, ни голосов, ни лязга оружия. Только ветер гулял между стен, гоняя снежную крупу, залетевшую сюда через щели и открытые окна, и где-то далеко, за железнодорожной веткой, тоскливо и надрывно скулила собака.       — Сержант, — прошептал Жан в рацию. — Доклад.       — Никого, — ответил тот. — Ни часовых, ни собак, ни хрена. Будто вымерли.       — У меня тоже. — Жан помолчал. — Это плохо.       — Может, они просто спят? — предположил Конни, стоя сразу за ним.       — Сомневаюсь, должны быть хотя бы патрульные.       Он оттолкнулся от ворот и шагнул внутрь. За ним — остальные: серыми тенями скользили между ящиками, занимали позиции. Винтовки наизготовку, пальцы на спусковых крючках. Жан время от времени шмыгал носом от ужасного знакомого запаха. Запаха, который он не мог забыть со времён битвы за Трост. Запаха крови, которая скоро прольётся.       — Рассредоточиться, — скомандовал он. — Взять под контроль все выходы. Живым брать только главаря. Остальных — по ситуации.       СЛК двинулись бесшумно. Разведчики — за ними, чуть менее уверенно, но без лишнего шума. Жан пошёл к центру склада, туда, где в донесениях Хитч был отмечен главный зал.       Путь преграждали штабеля ящиков — высокие, до потолка, образовывавшие коридоры и тупики. Жан вёл группу по правому проходу, считая шаги и повороты. Семнадцать. Двадцать три. Тридцать один. Поворот налево. Ещё двенадцать шагов. Должен быть зал. Он остановился.       Впереди, за поворотом, кто-то был. Жан услышал дыхание — частое, испуганное. И всхлип. Совсем молодой. Совсем зелёный. Часовой, который боится темноты и, казалось, собственной тени.       — Тише, — прошептал он. — Конни, прикрой.       Они вошли в зал одновременно — с трёх сторон, как учили. Жан ожидал увидеть десяток сонных радикалов, которые не успеют даже рты раскрыть. Вместо этого он увидел, почти что, по ощущениям, армию.       В районе сорока — пятидесяти человек. Не двадцать пять, как в донесении. Под полтинник вооружённых, злых, готовых к бою. Они знали!       И когда Жан со своими людьми ворвался в зал — сорок глоток взревели единым криком и сорок стволов вскинулись к плечам.       — Засада! — крикнул Конни.       Первая пуля просвистела в сантиметре от уха Жана, впилась в деревянный ящик за спиной, выбив облачко трухи. Он упал, перекатился, выстрелил в ответ — в ту сторону, откуда прилетело. Кто-то вскрикнул, рухнул на пол, забился в конвульсиях.       — Всем — в укрытия! — заорал Жан. — Не высовываться! Огонь на подавление!       СЛК ответили сразу. Их пули косили радикалов рядами, заставляли прятаться за ящики, за колонны, за трубы. Но их было мало. Даже с выучкой, даже с дисциплиной, даже с сюрпризом на своей стороне — численность решала.       Конни выскочил из-за укрытия, врезался в толпу радикалов, работая прикладом как дубиной. Первый рухнул с разбитым лицом; у кого-то, кого Конни приложил следующим, хрустнули зубы, брызнула кровь. Ещё один пал с проломленным черепом, осел на пол, даже не вскрикнув. Следующий успел выстрелить — пуля скользнула по рёбрам Конни, оставив кровавую полосу, но он не остановился.       — Сдохни, предатель! — заорал кто-то, бросаясь на него с ножом.       Конни перехватил руку, вывернул, воткнул нож в горло владельца. Тот захрипел, осел, заливая пол тёмной густой кровью. Конни выдернул лезвие, шагнул к следующему.       Жан работал с фланга: методично, без лишних эмоций. Выстрел — один радикал падает. Перезарядка. Выстрел — ещё один. Перезарядка. Он не смотрел, куда попадает — в плечо, в грудь, в голову. Не думал, жив он или мёртв. Он знал, что мёртв. Тела падали одно за другим и больше не двигались. Выйдя из своего убежища, Жан пробивался к центру зала. Он видел главаря — того, кого нужно было взять живым. Грегор Фельз. Коренастый, с бычьей шеей и маленькими заплывшими жиром глазами. Он стоял за массивным столом в окружении телохранителей и что-то кричал в рацию.       — Грегор! — крикнул Жан, прорываясь сквозь толпу. — Остановись! Это конец!       Грегор поднял голову. В глазах читалось бешенство. Бешенство загнанного зверя, который знает, что ему не жить, и хочет забрать с собой как можно больше.       — Конец?! — заорал он в ответ. — Это только начало! Освободители не сдаются! Другие базы уже знают! Вас убьют! Всех!       — Твои люди гибнут! — Жан выпустил дробь по ногам телохранителей, пытавшемся заслонить главаря. Трое мужиков упали, завыли, хватаясь за колени. Позорище. — Останови бойню, Грегор! Сдайся!       — Бойня? — Грегор рассмеялся с надрывом, от которого по спине побежали мурашки. — Ты ещё не видел бойни, ублюдок! Ты ещё не знаешь, что такое настоящая война!       — К твоему несчастью, знаю, — кивнул Жан, не останавливаясь.       Ублюдок снова схватил рацию и прижал к губам.       — Всем постам! Всем постам! Говорит Грегор Фельз! Нас атакуют! Разведкорпус идёт на базы! Будьте готовы! Встречайте их огнём! Взорвите мины, как только…       Он не договорил. Конни вылетел из дыма, сбил его с ног, заломил руки. Рация выпала, покатилась по полу, застряла под ящиком.       — Вяжи его! — крикнул Жан.       Конни навалился, стягивая запястья Грегора пластиковыми стяжками. Тот брыкался, плевался, пытался укусить, но Конни держал мёртво.       — Готово!       Жан облегчённо выдохнул — и уже хотел отдать приказ на зачистку, когда заметил движение в дальнем углу.       Один из радикалов — молодой, с безумными выпученными глазами и трясущимися руками — стоял у запасного пульта. Под его пальцем уже лежала красная кнопка. Он дрожал всем телом, губы шевелились — молился, наверное, или проклинал. Но палец не убирал.       — Нет! — заорал Жан, бросаясь к нему.       Он бежал, не чувствуя ног, не чувствуя воздуха, не чувствуя ничего, кроме этой кнопки — маленькой, красной, которая могла всё разрушить. Он бежал, вытянув руку, надеясь успеть, выбить, остановить.       Не успел.       — За Элдию! — крикнул радикал.       Он нажал кнопку.       Сухой короткий звук кнопки врезался в слух Жана. В этот звук не верилось. Не верилось, что от одного маленького щелчка может зависеть так много. Так много жизней. Так много судеб. Так много того, что Жан пытался защитить.       Сначала ничего не произошло.       — Нет! — крикнул Жан, падая на колени перед пультом. — Нет, нет, нет!       Он рванул провода, выдернул их вместе с креплениями, разорвал в клочья. Но было поздно. Сигнал ушёл.       Грегор, связанный, лежащий на полу, рассмеялся. Кровь текла из разбитого рта, смешиваясь со слюной, капала на бетон.       — Ушли, — прохрипел он. — Ушли, суки. Теперь вашего командующего… — Он закашлялся, сплюнул кровь. — Его уже нет. Мины рванут, как только он сунется. Вы опоздали, Кирштейн. Вы все опоздали.       Жан смотрел на него. На эти маленькие, заплывшие жиром глаза, на эту улыбку — торжествующую, безумную, страшную. И внутри что-то оборвалось. Их кто-то сдал. Они изначально знали. Знали о том, на какие базы будет налёт. Они подготовились.       — Заткнись, — сказал Жан и быстрыми шагами подошёл к нему.       СЛК уже вязали оставшихся немногочисленных выживших. Лишь на долю секунды в груди Жана проскользнуло удивление и стыд. Он сорвался, не закончил свою работу, затормозил, пока СЛК продолжали действовать. Сержант стоял и смотрел на растерянного Жана, и в его глазах Кирштайн видел весь ужас, каким озарилось его собственное лицо.       — Ваш Арлерт — труп, — продолжал Грегор. — Его разорвёт на куски. Его людей — тоже. А вы будете стоять и смотреть. Потому что вы…       Жан ударил. Не глядя, не целясь, не думая. Кулак вошёл в лицо Грегора — раз, другой, третий. Хрустнули кости, брызнула кровь. Грегор затих.       — Я сказал — заткнись, — повторил Жан. Он встал. Рука тряслась. Кровь — его или Грегора — капала с пальцев на пол. Он не чувствовал ничего. Только пустоту. Только страх. Только одно имя, пульсирующее в висках.

Армин. Армин. Армин.

      — Заканчиваем здесь, — сказал он. Голос был чужим — хриплым, срывающимся, не его. — Живыми брать только этих, — он кивнул на Грегора и тех немногих, кого уже повязали СЛК. — Остальных убрать. Быстро.       Сержант смутился приказу, но сначала он, а после и остальные СЛК добили раненных освободителей, выпустив им в головы пули.       Те, кто пытались бежать, натыкались на СЛК, которые уже перекрыли все выходы. Кто-то бросал оружие, поднимал руки, кричал «пощадите!». Их хватали, вязали, оттаскивали к стене. Но большинство не сдавались. Они дрались. За свою Элдию. За Эрена. За миф, который стоил им жизни.       — Восемь! — крикнул кто-то из СЛК. — Десять! Двенадцать! Двадцать!       — Трупы!       — Пленных! — заорал Жан в ответ. — Мне нужны пленные живыми!       — Пленных четверо! Главарь и трое его людей!       — Где остальные?!       — Добиваем!       — Добивайте!       Жан выбежал из горящего склада, споткнулся о труп молодого парня с открытыми глазами, с застывшим ужасом на лице. Не остановился. Не посмотрел. Просто перешагнул.       — Жан! — Конни догнал его у выхода. — Всё. Закончили. Тридцать четыре трупа. Четверо пленных — главарь и трое его людей. Ещё один при смерти, но живой.       — Это все, что были? — переспросил Жан.       — Остальные сбежали. Человек пять, наверное. Через подземный ход. Мы не успели перекрыть.       — Армин, — прошептал он. — Была связь?       Конни не успел ответить. Далеко за лесом, за холмами, на востоке, где Армин вёл свою группу к каменоломне, раздался взрыв.       — Нет, — прошептал Жан и замер на месте. — Они...       Жан смотрел на восток. Там, над деревьями, поднимался столб дыма. Взрыв. Мины. Армин.       Он не успел. Не успел предупредить. Радикалы на его базе нажали кнопку, и сигнал ушёл на все посты. И теперь, когда Армин подошёл к каменоломне, его уже ждали. Мины уже были готовы. Ад уже распахнул свои объятия.       — Пожалуйста, — прошептал Жан в пустоту. — Пожалуйста, пронесёт. Вы ещё не вошли. Вы ещё на подходе. Вы живы.       Он стоял в снегу, сжимая рацию так, что костяшки побелели, смотрел на дым, и ждал.       Секунда. Другая. Третья.       — Армин! — закричал он в эфир. — Армин, ответь!       Тишина. Только шипение.       — Армин!       Ничего.       — Чёрт! — Жан ударил кулаком по стене. — Чёрт, чёрт, чёрт!       Он схватил рацию, настроил частоту. Пальцы дрожали, не слушались.       — Первая группа! — крикнул он. — Как слышно? Они успели предупредить другие базы. Повторяю: они знают о вашем приходе! Будьте осторожны! Армин, ответь!       В ответ — только шипение и далёкие, приглушённые расстоянием выстрелы.       — Армин…       — Жан, это Райнер.       Голос пробился сквозь помехи — хриплый, сбивчивый, но живой. Жан прижал рацию к уху, боясь пропустить хоть слово.       — Мы внутри, — продолжал Райнер. — Командующий… — Тишина. — Я не вижу командующего. Всё рвануло.       — Найди, — сказал Жан. Голос сел, охрип, превратился в хрип. — Найди и вытащи.       — Постараюсь.       Связь оборвалась.       Жан убрал рацию. Посмотрел на восток — на дым, который всё ещё поднимался над каменоломней. На снег, который падал с неба, смешиваясь с пеплом. На свои руки — в крови и копоти.       — Держись, Армин, — прошептал он. — Пожалуйста, держись.       И, развернувшись к своим людям, скомандовал:       — Заканчиваем здесь. Быстро. Пленных — в повозки. Раненых — перевязать. Мы возвращаемся на базу. Живо!

***

За час до взрыва

      Райнер полз к каменоломне. Промёрзшая земля под животом впивалась в кожу сквозь форму, царапала, забивалась в одежду. Он двигался медленно, сантиметр за сантиметром, ощупывая каждый пядень земли перед собой длинным металлическим щупом — самоделкой, которую Ларс смастерил за два часа до выхода из старой антенны и куска проволоки.       Щуп скользил по земле, натыкался на камни, корни, комья мёрзлой грязи. И иногда — на металл. Щелчок.       Райнер замирал. Каждый раз. Ждал. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Ничего не происходило. Он обводил щупом вокруг — находил край, определял контур, отмечал мысленно: мина. Потом полз дальше, оставляя за собой узкую извилистую тропу — единственную безопасную дорогу через минное поле.       Сзади, в нескольких метрах, ползли остальные. Армин — сразу за ним, с пистолетом в руке и рацией на поясе. За Армином — двое новобранцев, бледные, дрожащие, но держащиеся. Замыкал Олли Фальк — с ножом в зубах и двумя гранатами на поясе, которыми, если что, можно было подорвать себя, но не сдаться.       — Сто метров до вентиляции, — прошептал Райнер, не оборачиваясь.       — Вижу, — ответил Армин. — Тянет гарью.       Райнер кивнул, хотя Армин не мог этого видеть. Гарь — значит, внутри есть люди. Много людей. И они что-то жгут — может, документы, может, трупы, может, просто греются. Неважно. Важно, что их не ждут. Важно, что у них есть преимущество — внезапность.       Он снова опустил щуп. Снова ощупал землю. Чисто. Ещё метр. Ещё. Рука замёрзла, пальцы не слушались, но он продолжал. Потому что если остановится — остановятся все. Если ошибётся — подорвутся все. Если дрогнет — умрут все.       Райнер думал о Габи и Фалько, когда полз. Думал о том, что они — там, в лагере, который взорвали эти люди. Думал о том, что, может быть, они уже мертвы. А может, живы. А может, их пытают. А может, просто забыли в каком-то подвале, и они ждут, когда кто-то придёт.

«Я приду, — думал Райнер. — Только закончу здесь. Приду».

      Он думал о Марли. О стене Марии, которую разрушил своими руками. О людях, которые погибли под обломками — тысячах, десятках тысяч, которых он даже не видел, потому что не смотрел вниз. О тех, кто остался без крова, без еды, без надежды. О тех, кто проклинал его имя и будет проклинать вечно.       И о том, что если он умрёт сегодня — на этом поле, под ногами у тех, кого когда-то хотел уничтожить, — может быть, это будет справедливо. Может быть, это уравновесит хоть что-то. Может быть, Элдия простит его. Хотя нет. Не простит. Никогда.       — Райнер, — голос Армина выдернул его из омута. — Ты застыл.       Он и правда застыл. Стоял на четвереньках, уставившись в одну точку, и не двигался. Щуп замер в сантиметре от земли.       — Всё нормально, — ответил он. — Чисто. Можно дальше.       Он двинулся. Метр. Ещё метр. Ещё. Впереди показались очертания вентиляционной шахты — низкой, приземистой, присыпанной снегом и землёй. Рядом — ещё одна, запасная, которую они отметили на карте.       — Стой, — скомандовал Армин. — Все стоп. Райнер замер. Армин подполз ближе, достал маленький фонарик, посветил на шахту.       — Проход узкий, — сказал он. — Метров пятьдесят, потом решётка. За ней — штольни.       Армин снял УПМ, отстегнул кобуру, оставил только нож и маленький пистолет — то, что не мешало бы в тесной трубе. Сунул фонарик в зубы. И полез. Райнер прижался к вентиляции и страховал Армина, приготовившись в случае чего рвануть следом, даже если не получится, — закрыть собой вход при взрыве.       Сталь холодила щёки, давила на плечи, на спину. Армин пролезал, извиваясь, проталкивая тело вперёд локтями и коленями. В трубе было тесно — так тесно, что каждое движение давалось с трудом, каждое дыхание — с хрипом.       Райнер слышал эхо его дыхания. Ровное, спокойное, дыхание командующего, который не имеет права паниковать. Позади него вдоль стены прижались новобранцы, которых он не знал по именам, и Фальк, который, казалось, чувствовал себя в этом аду так же комфортно, как в собственном кабинете.       Решётка крепящаяся на болтах, наконец, показалась. Армин упёрся в неё плечом, но она не поддалась. Он упёрся сильнее. Ничего. Армин протиснулся вперёд, упёрся ногами в стену, плечом — в решётку. Раз. Два. Три. На четвёртый раз ржавый металл хрустнул, болты вылетели из гнёзд, и решётка с глухим стуком упала внутрь.       Внезапно завыла сигнализация. Пронзительно громкий, на весь подземный комплекс визг забил по ушам. Красные лампы замигали, заливая штольни кровавым светом, пульсируя в такт бешено колотящемуся сердцу Райнера. Где-то там, в глубине каменоломни, кто-то нажал кнопку — он услышал этот щелчок даже сквозь вой сирены. А потом рвануло всё.       Первая мина взорвалась в десяти метрах слева столбом вверх — там, где они только что ползли, где Райнер щупом нащупывал смерть, обводил её, обходил, оставлял за спиной. Взрывная волна ударила в спину, швырнула его на стену, заложила уши, выбила воздух из лёгких.       Вторая — справа, ближе к выходу. Осколки засвистели над головой, впились в потолок, выбив град каменной крошки. Кто-то из новобранцев вскрикнул и замолчал.       Третья — прямо по курсу, там, где они должны были идти к главному залу. Стена обрушилась, перегородив проход глыбами камня и металлической арматурой.       — Ко мне! — крикнул кто-то. Фальк. Голос пробивался сквозь звон в ушах, сквозь дым, сквозь панику. — Ко мне, быстро! Окна! В подвальные окна!       Райнер встал. Ноги слушались плохо — колени дрожали, подкашивались, голова кружилась. Перед глазами плыли красные круги — от мигающих ламп, от удара, от нехватки воздуха. Он нащупал стену, пошёл вдоль неё, переступая через обломки, через лужи крови, которые уже начали собираться на полу.       Окно. Низкое, подвальное, затянутое пыльной плёнкой и ржавой решёткой. Райнер ударил по нему прикладом — раз, другой, третий. Стекло брызнуло осколками, решётка поддалась, отвалилась вместе с куском стены. Он перевалился через подоконник, упал на пол внутри, вскочил, вскинул пистолет.       Дым висел плотной стеной. Он резал глаза, обжигал лёгкие, заставлял кашлять, давиться, хватать ртом воздух, которого и так не было. Кто-то из радикалов — или взрыв, или намеренно — зажёг дымовые шашки. Теперь в главном зале каменоломни нельзя было разглядеть собственной руки.       Красные лампы мигали сквозь дым, выхватывая из темноты то часть стены, то чей-то силуэт, то блеск оружия. Звуки смешались в один сплошной гул — выстрелы, крики, звон разбитого стекла, грохот падающих ящиков.       — Армин! — крикнул Райнер, падая на колено и прижимаясь спиной к стене. — Командующий!       Тишина в ответ. Только стрельба.       — Армин!       Никого.       Фальк вынырнул из дыма. В руке — нож, лезвие в крови по самую рукоять. За ним — двое СЛК, такие же безликие, такие же смертоносные.       — Командующий у пульта, — сказал Фальк, не повышая голоса. — Жив. Ранен в плечо. Я прикрываю его. Твоя задача — правый фланг. Там их больше всего.       — А новобранцы?       — Живы. Один только… — Фальк помолчал. — Его накрыло взрывной волной.       Райнер сжал челюсти. Кивнул.       — Понял.       Он не видел врагов. Только тени — силуэты, мелькающие между ящиками, между колоннами, между клубами едкого, слезоточивого дыма. Стрелял на звук, на движение, на инстинкте, который вырабатывался годами войны. Иногда попадал. Иногда — нет. Но каждый выстрел отзывался в груди глухой, тяжёлой болью.       Вот тень — крупная, медленная, с винтовкой наперевес. Свой или чужой? Не видел. Райнер выстрелил. Тень упала, забилась в конвульсиях, затихла. Вот ещё — две, бегут к выходу, пригибаясь, петляя. Он выстрелил дважды. Одна упала, вторая скрылась за поворотом, но оттуда уже стреляли СЛК — короткая очередь, вскрик, тишина.       — Ложись! — крикнул кто-то слева.       Райнер упал. Пуля просвистела над головой, впилась в стену, выбив облачко каменной крошки. Он перекатился, вскочил, выстрелил в ответ — три раза, в ту сторону, откуда прилетело. Тень, стрелявшая в него, осела на пол, замерла навсегда.       Дым резал глаза. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с потом и копотью, застилая взгляд. Райнер вытер лицо рукавом — бесполезно. Глаза слезились снова, дым лез в горло, заставлял кашлять, давиться, задыхаться. Он почти ничего не видел — только силуэты, только вспышки выстрелов, только красный свет мигающих ламп, пульсирующий сквозь дымную пелену.       — Командующий! — снова крикнул он. — Армин!       В ответ — только стрельба и чей-то крик — не его, не Армина, чужой, предсмертный.       Райнер видел СЛК краем глаза — серые тени в дыму, они двигались слаженно, без паники, без лишних движений. Двойка прикрывает, отсекает огнём правый фланг. Тройка заходит с тыла, бесшумно, как кошки. Четвёрка блокирует выход к пульту, чтобы никто не прорвался к Армину.       Один за другим радикалы падали, не вставали.       Райнер прорывался к пульту, отстреливаясь на бегу. Патроны в пистолете кончились — он перезарядил на ходу, выронил обойму, подхватил, вставил новую. Руки дрожали, пальцы не слушались, но он делал — потому что если остановится — умрёт. Если умрёт — Армина не прикроют.       Вот тень — прямо перед ним, в трёх метрах. Райнер выстрелил в упор. Тень рухнула, обдав его волной тёплой липкой крови. Он перешагнул, не глядя.       — Райнер! — голос Фалька пробился сквозь грохот. — Я вижу командующего! Он идёт к двери по левой стороне.       Ноги скользили в лужах крови. Тень справа — рубанул, не глядя. Тень слева — удар в горло, уйти от ответного выстрела, перекат, вскочить. И вдруг — тишина в рации. Та самая, на которой он настроил частоту Жана.       — Райнер! — голос Жана был хриплым, срывающимся, но разборчивым. — Я Жан. У нас взрыв. Радикалы успели предупредить другие базы. Слышишь? Они знают! Теперь знают все!       Райнер прижал рацию к губам, перекрывая ладонью от летящих осколков.       — Слышу! — крикнул он. — Мы уже внутри! Здесь рвануло!       — Армин жив?!       — Жив.       — Прорвись! — голос Жана сорвался на крик, на хрип, на мольбу. — Найди его и вытащи! Это приказ, Райнер! Приказ!       — Есть!       Связь оборвалась — помехи или рация не выдержала.       Райнер убрал рацию. Встал. И снова бросился в дым.       Фальк отдал приказ, когда ситуация стала почти безнадёжной.       — Обрубите трубы! — крикнул он, перекрывая стрельбу. — Все, которые идут по периметру! Живо!       Двое СЛК метнулись к стенам. Райнер видел, как они работают — быстро, слаженно, без единого лишнего движения. Одни перерезали крепления, другие откручивали вентили, третьи просто били по трубам прикладами, срывая их со стен, не жалея ни инструмента, ни рук.       Вода хлынула сверху — не потоком, не стеной, а мелкими, холодными, обжигающе ледяными каплями. Тысячи капель. Миллионы. Они падали с потолка, с балок, с труб, срывали дым, прибивали его к полу, превращая в мокрую, липкую, тяжёлую взвесь.       — Ещё! — крикнул Фальк. — Больше! Открывайте всё, что есть!       Они открыли все вентили, какие нашли. Вода лилась теперь не каплями — струями, потоками, заливая пол, собираясь в лужи, смывая кровь, гарь, копоть, пепел. Дым рассеивался, медленно, нехотя, но рассеивался — открывая поле боя. Райнер увидел главный зал.       Он увидел тела. Много тел. Радикалы лежали везде — у стен, у ящиков, у колонн, у пульта. Кто-то ещё дышал — хрипел, стонал, пытался отползти, хватая ртом воздух. Кто-то уже нет. Большинство не двигались. СЛК стояли над ними, добивали — не жалея, не раздумывая, выполняя приказ. Новобранец — тот, что выжил, — сидел у стены, прижимая к груди разряженную винтовку, и смотрел перед собой пустыми, невидящими глазами. Он увидел Армина.       Тот стоял между замурованной дверью и ящиками, прижавшись спиной к металлической панели. Он перезаряжался, снова выстреливал, снова перезаряжался. На плече виднелось тёмное мокрое пятно, расползающееся по мундиру. Левая рука висела плетью — не слушалась, не поднималась. Но правая работала.       — Командующий! — крикнул Райнер, бросаясь к нему.       Армин повернулся.       — Жив? — с усмешкой спросил он.       — Жив, — ответил Райнер, падая рядом на колено и начиная стрелять по теням, которые всё ещё шевелились в дальних углах зала. — Жан сообщил. У них тоже засада. Они знали. Поэтому здесь рвануло.       — Я догадался, — кивнул Армин, даже не поморщившись.       — Где Фальк?       — Очищает правый фланг. Сказал, что через пять минут всё кончится.       Он не ошибся.       Когда последний выстрел затих, когда дым окончательно рассеялся, когда вода перестала литься с потолка, оставив после себя лужи, в которых отражались красные лампы, — они начали считать.       Двадцать три тела радикалов внутри. Ещё четверо — снаружи, у входа: пытались сбежать, наткнулись на СЛК, которые держали периметр. Ещё пятеро — раненых, которых удалось спасти. И шестеро — пленных. Главарь — тот, что сидел в самом дальнем углу за пулемётным гнездом, — был среди них. Связанный, окровавленный, с ненавистью в глазах, но живой.       Свои: один новобранец. Молодой парень, которого Райнер не знал по имени. Не успел спросить. Он лежал у стены — там, где взрывная волна швырнула его о камни. Глаза открыты, на лице — застывшее удивление. Рядом — его винтовка, ещё полная обойма. Он не успел выстрелить, не успел выпустить ни единой пули.       СЛК — ноль потерь. Ранены четверо, легко. Двое уже перевязаны, двое продолжали держать периметр, не обращая внимания на кровь, текущую по рукавам.       Райнер смотрел на новобранца и думал: сколько ему? Шестнадцать? Семнадцать? Может, восемнадцать? Совсем мальчишка. Пришёл в разведку, потому что некуда было идти. Потому что война — единственная работа, которая кормит. А теперь он лежал на холодном полу, в луже воды и чужой крови, и никто даже не запомнит его имени.       — Райнер, — голос Армина выдернул его из оцепенения.       Он посмотрел на себя. Руки дрожали, колено разбито, на щеке — глубокая царапина, из которой текла кровь, смешиваясь с потом и водой. На груди — чья-то кровь, не его. На пальцах — въелась пороховая гарь. Но в целом — жив.       — СЛК?       — Ноль потерь, — доложил Фальк, подходя ближе и вытирая нож о штанину. — Ранены четверо. Через пару дней будут в строю.       Армин кивнул. Посмотрел на новобранца, лежащего у стены. Подошёл, опустился на корточки, медленно, почти осторожно. Кровь из его плеча капала на пол, на форму убитого, но он не обращал внимания. Закрыл парню глаза — осторожно, почти нежно, как закрывают глаза спящему ребёнку.       — Запишите имя, — сказал он, не оборачиваясь. — В списки. Родным сообщить. Если они есть.       Он поднялся, пошатнулся. Райнер подхватил его под локоть.       — Тебя надо перевязать, — сказал он. — Плечо. Кровь не останавливается.       — Потом, — отмахнулся Армин. — Сначала — связь с Жаном.       Он достал рацию, настроил частоту, нажал на передачу.       — Жан, это Армин.       Тишина. Секунда. Другая. Третья.       — Армин? — голос Жана пробился сквозь помехи — хриплый, срывающийся, неверящий. — Ты жив? Ты правда жив?       — Жив, — повторил Армин. — Операция завершена. Ваши потери?       — У меня… — Жан замолчал. Райнер слышал, как он дышит — тяжело, прерывисто, как после долгого бега. — Потерь среди своих нет, есть раненые и тяжелораненые. Но… — Он снова замолчал. — Армин, они успели предупредить другие базы. Поэтому у вас рвануло. Я не успел… я не смог…       — Ты не виноват, — перебил Армин. Голос его стал твёрже, командующего, который не имеет права на слабость. — Мы справились. У нас — один новобранец. СЛК целы. Главарь — у нас.       — Один? — переспросил Жан. — Один мёртв?       — Один.       Тишина в эфире. Потом — выдох. Длинный, дрожащий, почти плачущий.       — Возвращайтесь на базу, Жан, — сказал Армин. — Мы — тоже. Встречаемся через час.       Он убрал рацию. Посмотрел на зал — на тела, на лужи, на разбитые ящики, на выломанные трубы, на всё, что осталось от базы, которую они только что уничтожили.       — Идём, — сказал он. — Домой.       Райнер кивнул. Но не двинулся с места.       Он смотрел на Армина, который стоял над трупом новобранца — бледный, раненый, с окровавленным плечом и пустыми глазами. Смотрел на то, как командующий сжимает кулаки так, что костяшки белеют. Как губы сжимаются в тонкую, почти невидимую линию. Как плечи опускаются — на миллиметр, на который никто, кроме него, не обратил бы внимания.       И вдруг понял: Армин тоже считает. Не только потери — каждого. Каждое имя, каждое лицо, каждую семью, которая не дождётся. Он запоминает их всех. Носит в себе. И когда-нибудь — когда эта война кончится, если она вообще кончится, — эти имена будут давить на него так же, как давит на Райнера список тех, кого он убил в Марли. Кого убил здесь, на Парадизе, когда был… воином.       — Райнер, — Армин обернулся. — Ты идёшь?       — Иду, — ответил он.       Они вышли на улицу. Небо на востоке светлело — грязно-серое, с редкими звёздами, которые ещё не успели погаснуть. Рассвет был холодным, промозглым, без надежды. Над ними всё ещё поднимался чёрный дым, но было уже тихо. Только вода капала с потолка редкими, холодными, одинокими каплями. Выжженное поле напоминало ему последствия их войны с титанами. Мокрая спина ловила холодный ветер, который не справлялся с этой гарью. Не справлялся с едким дымом.       Райнер сел в повозку, прислонился к борту, закрыл глаза. В ушах всё ещё звенело. В груди саднило. На руках — чужая кровь, въевшаяся под ногти.       Повозка тронулась, застучала колёсами по замёрзшей дороге. Райнер открыл глаза, посмотрел на Армина — тот сидел напротив, сжимая рацию здоровой рукой, и смотрел в одну точку. На лице — ни боли, ни усталости, ничего. Только пустота.       — Командующий, — сказал Райнер.       Армин поднял голову.       — Спасибо, — сказал Райнер. — Что ты жив.       Армин помолчал. Потом кивнул — коротко, почти незаметно.       — Не за что.       — Он… — Райнер запнулся. — Новобранец. Как его звали?       Армин помолчал. Райнер уже думал, что не ответит, но командующий выдохнул — длинно, тяжело, будто выдыхал всё, что не мог сказать.       — Кевин, — сказал он. — Кевин Марш. Семнадцать лет. Из Троста. Мать — прачка, отца нет. Пошёл в разведку, потому что обещали паёк на семью.       — Откуда вы…       — Я запоминаю, — перебил Армин. Голос стал тише, почти шёпотом. — Каждого, кто идёт под моё командование. Я должен знать, кого веду на смерть.       Райнер сжал челюсти. В груди — там, где только что было пусто, — заныло.       — Вы не могли его спасти. Это война.       — Я знаю, — ответил Армин. — Это не облегчает.       Они замолчали. Повозка катилась по разбитой дороге, подпрыгивая на кочках. Где-то слева, в лесу, запела птица — первую утреннюю песню, не зная, что было этой ночью. Не зная, сколько людей не увидят этот рассвет.       Армин чуть расслабил плечи. Всего на миллиметр, незаметно со стороны. Но Райнер заметил. За следующим поворотом показалась база. Ворота были открыты настежь — их уже ждали. На плацу горели факелы, люди сновали между повозок, кто-то тащил носилки, кто-то разгружал ящики. Жан стоял у крыльца штаба, вцепившись в перила. Увидев повозку Армина, он сорвался с места, подбежал, распахнул дверцу.       Жан выдохнул — так, будто не дышал последние два часа. Протянул руку, помог Армину выбраться из повозки. Тот пошатнулся, опираясь на него, и Райнер увидел, как руки Жана дрожат — крупно, неконтролируемо.       — Врача, — сказал Жан кому-то за спиной. — Быстро.       — Я в порядке, — начал Армин, но Жан перебил:       — У тебя плечо пробито. Ты весь в крови. Ты не в порядке. Райнер спрыгнул следом. Ноги подкосились — он не заметил, как устал. Привалился к борту повозки, наблюдая, как Вайс уже бежит через плац, на ходу расстёгивая саквояж. Как Армина усаживают на ящик, сдирают мундир, перевязывают плечо. Как Жан стоит рядом, не отходя ни на шаг. И вдруг — тишина.       Не та, что была после взрыва — звенящая, мёртвая. Другая. Такая, когда все дела сделаны, все слова сказаны, все раны перевязаны. Тишина, в которой остаёшься один на один с тем, что сделал. С теми, кого убил. Кого не спас.       Райнер посмотрел на свои руки. На чужую кровь под ногтями. На ссадины на костяшках. На въевшуюся гарь, которую не отмыть. В груди саднило. Не от раны — от того, что он больше не чувствовал. Ни страха. Ни боли. Ни вины. Только пустоту. Ту самую, которую он видел в глазах Армина.       Он убивал сегодня. Снова. И снова. И снова. Тени в дыму, которых он даже не видел. Он стрелял на звук, на движение, на инстинкте. А теперь не мог вспомнить ни одного лица. Ни одного крика. Только силуэты, падающие во тьму.       — Сколько? — спросил он себя. — Сколько сегодня?       Ответа не было. Он не считал. Не хотел считать. Но цифры лезли сами — пять, семь, десять, двенадцать. Каждый выстрел. Каждая тень. Каждая жизнь, которую он оборвал, даже не увидев, кому она принадлежала.       Он думал о Габи и Фалько. Может, они ждут. А он здесь, сидит на грязной повозке и смотрит, как перевязывают Армина, и не может ничего сделать.       — Райнер.       Он поднял голову. Конни стоял рядом — грязный, уставший, с перевязанными рёбрами, но живой. Протянул флягу.       — Выпей.       — Не хочу.       — Выпей, — повторил Конни. — Тебе надо.       Райнер взял флягу. Открутил крышку. Сделал глоток — самогон, крепкий, мутный, обжигающий горло. Кашлянул, вытер губы рукавом.       — Спасибо, — сказал он.       — Не за что, — ответил Конни и сел рядом.       Они молчали. Смотрели, как над казармой поднимается дым из трубы. Как Вайс зашивает Армину плечо. Как Жан стоит рядом, вцепившись в собственные локти, и смотрит, не отрываясь. Как новобранцы таскают ящики с трофейным оружием, бледные, молчаливые, с пустыми глазами. И как тело своего павшего товарища пронесли внутрь здания.       — Конни, — вдруг окликнул того Райнер.       — А?       — Ты веришь, что это всё имеет смысл?       Конни помолчал. Долго. Так долго, что Райнер уже решил — не ответит.       — Не знаю, — сказал он наконец. — Но я верю, что если мы остановимся — будет хуже.       Армина увели в лазарет. Жан пошёл следом, на ходу отдавая приказы: пленных в подвал, раненых к Вайсу, трофеи на склад. Голос его звучал ровно, спокойно, и только руки — те самые, которые дрожали, когда он помогал Армину из повозки, — выдавали, чего это ему стоило.       — Конни, — окликнул Жан, проходя мимо. — Райнер. Вы оба — свободны. Переодеться, поесть, поспать. Завтра — разбор полётов.       — Есть, — ответили они в один голос.       — Конни, — вдруг окликнул того Райнер, как только Жан отошёл.       — М?       — Ты веришь в искупление?       Конни замер. Посмотрел на Райнера долго, внимательно.       — Не знаю, — ответил он. — Но я верю, что ты не тот, кем был. И это чего-то стоит.       Райнер кивнул. Где-то там, за лесом, догорала каменоломня. Где-то там лежал Кевин Марш, семнадцать лет. Где-то там Габи и Фалько ждали, когда их найдут. Или уже нет.       — Искупление, — повторил Райнер тихо. — Слово красивое. Не знаю, бывает ли такое на самом деле.       — Может, и нет, — сказал Конни. — Но попробовать стоит.       — Пойду, — сказал Райнер, поднимаясь на ноги. — Посмотрю, как там Армин.       — Иди, — кивнул Конни. — Я потом приду.       Райнер пошёл к базе. На крыльце его встретил холодный влажный ветер.