Глава двадцать первая. Борись!

      На улице стояла глубокая ночь. За окном ухали птицы, свистел зимний ветер, людей уже давно не было заметно на узких тропинках деревушки. Микаса не спала: ей казалось, что она слышит даже журчание воды. И даже с пониманием невозможного навязчивые звуки не давали ей спать. Ручей протекал далеко, слишком далеко, чтобы его можно было услышать.       Она встала с кровати на скрипучие половицы и сделала шаг. Катрин положила её в комнате Жана. Здесь почти не было его личных вещей, разве что какие-то старые, из прошлого, когда он ещё никак не был связан с армией, а сама спала на первом этаже, в своей спальне. Но кое-что из этого всё равно говорило о Жане больше всех пламенных речей о военной полиции, которые вдруг всплыли в голове Микасы.       Она прошла к комоду. На нём громко тикали часы. Обычно она быстро засыпала под их мерный отсчёт, но этой ночью почему-то не помогало. Внутри, где-то в груди, гулял холод. Каждый вздох давался тяжело, но будить Катрин не хотелось. Само пройдёт. Должно пройти.       Каждый вечер вот уже почти пять месяцев ей давали таблетки. Противные на вкус, выключающие все чувства, делающие из неё куклу. Но она… она думала. Она отключалась, но видела перед собой Жана, того противного врача, Армина в его очень редкие визиты. Помнила, как пропадала надежда в глазах Конни, помнила резкие, местами непозволительно грубые комментарии Леви и молчание — громкое молчание Райнера.       Микаса резко развернулась к окну и медленными шагами, боясь пошевелиться — лишь бы не защемило в груди ещё больше, — подошла и открыла нараспашку створки. Ветер ворвался в комнату, тут же проникнув под её длинное вязаное платье. Она обняла себя за плечи и подняла взгляд. С неба падали снежные хлопья. Большие, узорчатые — она видела даже отсюда их красоту в переливе полной луны. Первый снег в этом году.       Загадать желание? Но… её желание никогда не сбудется. Даже если бы Прародительница Имир этого захотела. Тогда, может, пожелать за кого-то другого? Микаса выдохнула белым паром и приложила ладони ко рту. Еле-еле чувствовалось тепло.       Жан? Губы дрогнули в улыбке. Вспомнилось, как отчаянно он кормил её кашей. Она не думала, что в нём столько силы воли. Бывало, когда снотворное не действовало — или когда он специально уменьшал дозу, — она не спала ночами и видела, как он отмывал дом, стирал простыни, сидел над отчётами, которые после нёс Армину или, вдруг, Леви. Ложился часа на два-три, и утром снова — с ней, потом с корпусом, потом по кругу.       Микаса, признаться самой себе, ждала, когда его терпение лопнет. Когда он устанет, захочет спокойной человеческой жизни — какой хотел всегда, сколько она его помнила. Может, в первый снег пожелать именно этого? Спокойной человеческой жизни для того, кто упорно вырывал её из лап смерти, когда она сама шла в них? Микасу пробила дрожь, она стала замерзать и резким движением закрыла створки окна. Морозный запах всё ещё остался в комнате, её колотило.       В виски ударил противный писк. Микаса схватилась за голову, чуть наклонилась вперёд, отчего стало только хуже. Такое бывало раньше. Давно. Тряхнув головой, медленно перебирая ногами, Микаса пошла к двери. На первом этаже горела печь — она точно это знала. Катрин всегда оставляла её затопленной, чтобы в доме было тепло.       На первом этаже и правда теплилась печь. Огонёк почти погас, дрова превратились в пепел. Микаса подошла ближе, взяла одно полено, закинула в огонь. Потом ещё одно, и ещё. Взяла металлический прут, что стоял рядом, и протолкнула дальше, в самый центр, где ещё виднелся маленький язычок пламени. Он тут же схватился за дерево и начал подниматься, возвышаться подобно королю.       Отчего-то вспомнился день, когда они жгли тела погибших товарищей. Тогда, после битвы за Трост, когда надо было решать, в какой корпус они пойдут. Жан твёрдо решил идти в разведку. Микасе даже показалось, что он поклялся костями Марко, хотя сам не мог отличить, какие из тлеющих углей были его. Никто не мог. Микаса больше не служит в их корпусе. Она слышала, что происходит на улицах. Отдалённо, почти безразлично, от Жана, который от усталости или отторжения читал вслух отчёты, но не придавала тому значения. Не хотела. Часто просто не могла.       Тепло обнимало её плечи, которые чуть опустились от наслаждения. Она прикрыла глаза и расслабилась. Сон вдруг навалился на веки, и Микасе показалось, что она больше не сможет подняться в свою постель — ляжет прямо тут.       Рывок со спины выбил её из сна. Кто-то схватил сзади за плечи. Очень грубо сжали, но не проронили ни одного звука. Чья-то рука зажала ей рот, одновременно запрокидывая голову назад. Вторая рука вцепилась в плечо, не давая дёрнуться. Верёвка — нет, тряпка — впихнулась в рот, прижимая язык к нёбу, лишая возможности крикнуть.       Микаса распахнула глаза и увидела два силуэта в чёрных масках. Один держал её, второй уже шарил по комнате, проверяя, нет ли свидетелей.       — Тихо, — прошептал тот, что стоял сзади. — Не дёргайся, сука.       Катрин спала в соседней комнате, сразу за поворотом — дверь. Наверняка закрыта, раз она не проснулась от пусть и тихого, но шума. Они знали, что Микаса спустится? Следили? Дыхание сбилось, тряпка горячила рот, а губы уже онемели, когда она поняла, что тряпка чем-то пропитана.       Микасу потащили к выходу. Ноги не слушались — от долгого сидения, от холода, от страха, который она не могла пересилить. Руки бились в судорогах, ноги свело, она снова не могла стоять крепко, шатало. Она споткнулась о край ковра и упала на колени. Резкая боль пробила всё тело.       — Ты чего творишь? Она и так полудохлая, — прошипел тот, что в маске, оставаясь у печи.       — Я не собираюсь её на руки брать, от ней лазаретом воняет, — ответил второй, дёргая её за плечо.       — Ты дебил...       Слова оборвались. Микаса зажмурилась, не в силах терпеть боль. И вдруг — голос. Не этих двоих. Другой. Тот, что она слышала в прошлой жизни. Знакомый, родной, любимый голос. У себя в голове. Он повторял и повторял, всё яснее и чётче.

Борись.

      Дыхание перехватило. Это Эрен. Эрен.       Микаса распахнула глаза. Её схватили за руки, пытаясь поднять. Взгляд упал на металлический прут — тот самый, которым она ворошила дрова. Он всё ещё лежал на полу, чуть поодаль от её ног.

Борись!

      Через боль она сделала шаг. Мужик тянул её за собой, но она сопротивлялась. Сделала ещё шаг. Попыталась толкнуть. Её схватил второй за волосы. Когда Микаса дёрнулась, он вырвал клок. Но она всё же выиграла шаг в сторону печи. Ноги не держали, она упала, но успела схватить прут. Накалённый наконечник обжёг ладонь, но она не выпустила.

Борись!

      — Вот же сука, придётся... — мужик не договорил.       Микаса встала. Её тело резко перестало дрожать. Вместо паники пришёл холод. Ясный холод, что останавливал кровь в жилах, что помогал в битвах, в убийствах, в звериной реакции. Как только ближний сделал к ней шаг, она замахнулась и пробила ему голову. Тот рухнул на пол, даже не вскрикнув. Кровь впитывалась в половицы, а он больше не шевелился.       Второй замер на секунду в замешательстве, а потом взревел, осознав смерть товарища. Вытащил из-за спины небольшой кинжал и с криком обезумевшего животного рванул на Микасу. Она легко ступила в сторону. Увернулась от удара, сделала подножку. Мужик упал к её ногам. Микаса не думала. Не размышляла. Она замахнулась и нанесла удар. В голову. Потом ещё. Ещё. Потом ещё раз.

Борись!

      Микаса не останавливалась, хотя видела, что он уже мёртв, и остановилась только тогда, когда увидела капли крови на своих руках и одежде. Выронив прут, она сделала шаг назад, потом ещё шаг. С губ сорвался хрип, больше похожий на рык какого-то загнанного в угол зверя, отчаянно пытающегося бороться за свою жизнь.       В моменте повисла тишина, только потрескивали дрова в печи. Ноги резко пробила дрожь, в глазах потемнело, подступил рвотный рефлекс, но Микаса его сдержала. Сделав шаг назад, она рухнула на диван, внимательно всматриваясь в лица напавших. Никого из них она не узнавала.       Дверь в комнату Катрин открылась. Женщина вышла, закутанная в халат, и замерла на пороге, глядя на два тела на полу, на залитую кровью половицу, на Микасу, сидящую посреди этого ада с прутом в руке.       — О ужас! — выдохнула она. — Ты? Как?       Микаса выронила прут. Металл с глухим звоном ударился о пол. Она не ответила. Не могла найти слов, да и сама не была уверена, что сможет что-то ответить. Катрин подбежала к ней, чуть наклонилась, заглядывая в глаза, что-то причитая, а потом выбежала на улицу — наверняка звать соседей. Микаса осталась одна. С двумя трупами.       Она смотрела на убитых и не чувствовала ничего. Ни страха, ни отвращения, ни удовлетворения. Её рефлексы решили всё за неё, и сейчас всё, что осталось в её сознании, — это одно слово.

Борись.

      Слово, которое проснулось в памяти. Которое заставило её действовать. Как однажды в детстве, в том самом доме, когда её украли убийцы её родителей. Микаса резко глубоко вздохнула и перевела взгляд на дверной проём, из которого только недавно вышла сонная Катрин. Темнота коридора манила, и уже спустя несколько минут там появились нити. Они светились голубым сиянием, напоминали пески. Там, где-то среди них был Эрен. Точно был. Он не пропал вместе с титанами, вместе с миром путей. Он рядом.       Микаса тряхнула головой, сильно зажмурила глаза и открыла снова. Обычный тёмный коридор. Без координат, без песков мира Имир. Ничего. В груди кольнуло неприятное чувство, она хотела снова услышать его. Позвать. Услышать Эрена. Умолять забрать её с собой. Она найдет его, найдет путь к Эрену, даже если придется вернуть титанов в мир.       — Пожалуйста, Эрен, — прошептала Микаса в пустоту.       Ничего. Тишина нависала над ней густым смогом, только треск дров в печи еле-еле отвлекал её внимание. Вдруг послышались шаги соседей за дверью. Закрыв глаза, Микаса сглотнула подступившую слюну в горле. Душа кричала от боли, хотелось плакать, но она не позволила себе проронить ни слезу. Либо она, либо тело окаменело до того, что даже слёзы застыли.       В дом ворвались, и Микаса тут же открыла глаза. Соседские мужики. Двое. С ружьями наперевес. За ними — женщины с перекошенными от ужаса лицами.       — Йегеристов зовите! — крикнул кто-то. — Пусть разбираются!       Катрин металась между Микасой и входной дверью, не зная, за что хвататься. Кто-то уже побежал за отрядом. Кто-то стоял столбом, глядя на два трупа. Микаса сидела на диване, не двигаясь. Она смотрела на свои руки. Они дрожали. Мелко, предательски, как тогда, три года назад, когда она отрубила Эрену голову.       — Сделайте что-нибудь! — причитала Катрин. — Она в шоке!       Но Микаса не была в шоке. Она была трезва, как никогда. Каждая деталь — запах крови, треск дров, крики соседей — врезалась в память с пугающей чёткостью. И только одного не хватало. Голоса Эрена. В голову стали закрадываться мысли о том, что она услышит этот голос вновь. Может, в армии? Может, когда она снова начнёт сражаться за Парадиз?       Стук колёс по замёрзшей земле раздался задолго до того, как повозка показалась из-за поворота. Катрин выглянула в окно, вытирая руки о фартук — в который раз за последний час. Микаса видела в её глазах усталость. Глубокую усталость, будто она не час отмывала пол от крови, а несколько дней подряд таскала мешки с углём. В любой другой ситуации Катрин и не заметила бы, как быстро справилась с пятнами на полу, но сейчас на неё куда больше давила попытка убийства Микасы.       Повозка остановилась у крыльца, хрустнув колёсами по насту, а после дверца открылась. Из неё не спеша, поправляя на плече лямку саквояжа, выбрался Вайс. Он сделал два шага к дому и замер. Микаса чуть заметно скривилась, понимая, что он прибыл по её душу, и отвернула голову от окна.       Она и так знала, что сейчас видит Вайс, наверняка и сам не понимая, что здесь произошло. У крыльца, прямо на промёрзшей земле, лежали два тела. Их уже накрыли старыми тряпками, что нашли у Катрин.       Вокруг стояли местные. Человек пять-шесть. Кто-то курил, пуская дым в морозный воздух, кто-то молча разглядывал тела, кто-то перешёптывался, прикрывая рот ладонью. Одна баба в застиранном платке мелко крестилась, глядя на окна дома.       — Доктор, — окликнул его какой-то мужик. — Вы к кому?       — К хозяйке, — коротко ответил Вайс.       — Не пущу, — на крыльце ему преградил дорогу йегерист с противным рыжими бровями, в которых застряли снежинки, еле заметно положив руку на приклад автомата, висевшего на плече. — Ты врач разведки, а это наша территории, нам поручили расследовать это дело.       — Я в принципе врач, не знал, что для этого нужно разрешение йегеристов, — ровно ответил Вайс, а после чуть замолчал. — Или вы это расследуете? Йегерист дёрнулся, но не отошёл.       — Я думаю командующему Арлерту не понравится, что госпоже Микасе Аккерман не оказали помощь после того как ее пытались убить в доме простой сельской женщины, не имеющей никакого отношения к политическим играм острова.       — Десять минут, — с тяжелым выдохом ответил йегерист и отошел. — Потом вылетишь вместе с саквояжем.       Спустя пару минут Вайс показался на пороге. Йегеристы пропустили, не проронив ни слова, что само по себе вызывало вопросы, даже не учитывая, что Вайс — врач ненавистного им разведкорпуса. Микаса сглотнула подступившую слюну с болью в горле и посмотрела на вход. Врач стоял пару минут, смотря то на пол, то на Катрин, то на саму Микасу.       Он даже не поморщил нос от запаха крови, плотно витавшего в воздухе. Этот запах Вайс знал слишком хорошо: за годы войны он въелся в его обоняние настолько глубоко, что вызывал уже не тошноту, а только сосущую пустоту под ложечкой. Железо, медь, что-то сладковатое и одновременно горькое. Микаса хорошо его понимала, она испытала то же самое, в отличие от Катрин, что регулярно прикрывала нос платочком или пыталась отмыть любыми средствами, что находила в доме. Но запах того, что когда-то было внутри человека, а теперь растеклось по старому полу, въелось в щели между половицами, — никакая тряпка не вытравит его до конца.       Катрин стояла у печи, выжимая розовую тряпку над ведром, наполовину заполненным водой такого же мутно-алого цвета. Её руки покраснели от холодной воды и щёлочи, но, казалось, она сама не замечала этого. Фартук, который она натянула поверх платья, весь в тёмных разводах — там, где она вытирала пальцы, вытирала лоб, поправляла выбившуюся прядь. Она не сразу отреагировала на врача, всё ещё находясь в своих мыслях, наверняка проворачивая в голове слова, которые скажет сыну.       — Госпожа Кирштайн, — поприветствовал её Вайс, и только после этого Катрин заметила его и подняла голову. — Вам нехорошо?       — Ой, доктор, приветствую, — она тут же бросила тряпку в воду и, вытирая руки о фартук, подошла ближе. — Нет, я… в порядке, а вот наша девочка. — Катрин кивнула в сторону Микасы, и Вайс тоже повернулся.       Микаса сидела на диване у стены, закутанная в тяжёлое шерстяное одеяло. Катрин накинула его на неё, когда распахнули дверь и по комнате потянуло морозным сквозняком, накинула быстро, грубо, как укутывают больного ребёнка, не спрашивая, хочет он или нет. Микаса не сопротивлялась. Не поправила одеяло. Не поджала ноги. Сидела как статуя. Все решили, что у неё глубокий шок, но Микаса всё осознавала слишком хорошо. Впервые за последние месяцы.       За окном снег валил крупными хлопьями, затягивая следы, засыпая тела, делая мир белым и чистым. Будто ничего не случилось, но за чертой порога всё оставалось таким же зловонным, тёмным и безнадёжным. Ветер с улицы то и дело пытался потушить огонь в камине, а тот держался изо всех сил, не желая потухать.       Вайс поставил саквояж на стол. Звякнули пряжки, щёлкнул замок — звук показался слишком громким в этой давящей тишине. Он не стал ничего спрашивать. Не сказал «что случилось?», не спросил «кто это сделал?». И Микасе стало от этого легче. Она не хотела ещё раз слушать рассказ Катрин о том, какой только-только недавно был но в адрес безалаберных йегеристов, которые замнут дело и ничего не станут с этим делать.       — Меня Армин отправил, — сказал Вайс. — Лекарства привёз. Сказал, что вам тут… — он сделал паузу, вытаскивая стетоскоп, — …требуется врачебная помощь.       — Доктор, — сказала Катрин. Голос сел, охрип. — Я… мы не звали. Откуда…       — Командующий Арлерт, — перебил Вайс, не оборачиваясь. — Сказал, что здесь может потребоваться моя помощь. Похоже, он не ошибся.       Он подошёл к дивану. Остановился в шаге от Микасы, глядя на неё сверху вниз. Она не подняла головы. Не повернулась на звук его голоса. Смотрела сквозь стекло на падающий снег, и в его отражении видела и свой силуэт, и Вайса, стоящего рядом почти неподвижно, подобно статуе, которая не решается ожить.       Вайс опустился на корточки. Осторожно, без резких движений, чтобы не спугнуть, чтобы не заставить защищаться.       — Я посмотрю тебя, — сказал он больше её затылку, чем отражению в стекле. — Это не больно.       Микаса молчала. Вайс выждал секунду, другую. Потом, очень медленно, протянул руку к одеялу. Коснулся края — и замер, давая ей время отшатнуться, дёрнуться, сказать «нет». Она не двинулась.       Он отодвинул одеяло, потом немного опустил горловину платья, обнажая её шею, ключицы, верхнюю часть груди — достаточно, чтобы можно было послушать сердце. Кожа бледная, почти синеватая под тонким слоем загара, которого Вайс не помнил на ней раньше. Она же почти не выходила из дома. Коснулся стетоскопом груди. Она вздрогнула от холодного металла, но по-прежнему ничего не сделала. Первое движение за всё время, пока он здесь. Только вздрогнула — и снова замерла. Вайс слушал. Долго. Секунд двадцать, не меньше. Потом убрал стетоскоп, достал из кармана маленький фонарик.       — Посмотри на меня.       Микаса послушно подняла глаза. Он посветил в зрачки — сначала в левый, потом в правый. Она не моргнула. Ни один мускул на её лице не дрогнул. Только зрачки сузились на свету — как у здорового человека, у живого, у того, чей мозг всё ещё посылал правильные сигналы телу.       Вайс убрал фонарик. Отступил на шаг, поднялся на ноги. Повернулся к Катрин.       — Физически она в порядке, — сказал он. Голос стал тише — не для Микасы, для хозяйки дома. — Пульс учащён, но это реакция на стресс. Зрачки реагируют нормально. Кровь из носа не шла, судорог не было?       — Нет, — Катрин покачала головой. — Только… когда я вошла, она сидела с прутом в руке. И дышала. Громко так.       Вайс кивнул, принимая информацию. Подошёл к столу, открыл саквояж, достал три пузырька. Поставил их на стол. Синее стекло, жёлтое, прозрачное с белой этикеткой.       — Вот, — сказал он, указывая на каждый. — Успокоительное. Снотворное. И витамины — железо и магний. Если начнутся кошмары, придётся возвращаться на сильные препараты. — Он поднял глаза на Катрин. — Ест?       — Заставляю, — ответила та. — До всего этого ела сама, нормально ела, сейчас не знаю, что будет, но если надо будет — заставлю.       — Хорошо. Продолжайте.       Он закрыл саквояж, щёлкнул замком. Катрин всё стояла, сжимая в руках мокрую тряпку, и смотрела на пузырьки, будто они могли ответить на вопрос, который она боялась задать.       — Доктор, — голос её дрогнул, — она… они сказали, что она убила их. Двоих. Тех, что на улице. Я не видела, как. Я спала. Проснулась от крика — а они уже на полу, а она сидит с прутом… — Катрин замолчала, сглотнула ком в горле. — Что с ней? Она… она не в себе?       Вайс посмотрел на неё долго. Очень долго. Потом перевёл взгляд на Микасу. Та всё так же сидела, уставившись в окно, закутанная в одеяло.       — Она в себе, — сказал он наконец. — Более чем. Проблема не в этом.       — А в чём?       Вайс помолчал. Собрал инструменты, положил их в саквояж. Застегнул ремешки. — Проблема в том, что она теперь знает, что всё ещё способна убивать, — сказал он тихо. — И мир вокруг неё — тоже.       Он взял саквояж, повернулся к двери, но у порога остановился.       — Вы говорите, она забила их прутом. — Он не обернулся. — Это значит, она выбрала не бежать, не прятаться, не звать на помощь и тем более не принимать смерть. Она встретила угрозу лицом к лицу и уничтожила её. Это выбор солдата, Катрин. Выбор человека, который не собирается умирать. Она была солдатом и осталась им — солдатом, который выбрал бороться.       Он вышел, притворив за собой дверь. Катрин осталась стоять посреди комнаты, сжимая в руках фартук, глядя на закрытую дверь, потом на Микасу, потом на бурые пятна на полу, которые никак не отмывались.       Микаса всё так же сидела на диване и смотрела в окно. За окном падал снег. Белый, чистый, такой невинный, как мир в её далёком детстве, когда она ещё не замечала этой взаимной ненависти, этих смертей, этого круговорота убийств. Сильный побеждает. Слабый умирает. Снег засыпал следы, засыпал кровь на крыльце, засыпал силуэты тел, которые уже унесли куда-то в сторону кладбища. К утру от них не останется ничего — только бугры под свежей белизной.       Внутри неё что-то надломилось. Она чувствовала это — как чувствуют приближение бури по ломоте в костях, по далёкому гулу, по тому, как воздух становится тяжёлым и влажным перед грозой.       Она не знала, что это, чего следует ожидать даже от себя самой. Только помнила его голос, голос Эрена, который призывал её сражаться. Микаса сжала кулак и впервые за прошедшие годы ей захотелось вернуться в армию.       Голос… нет, сам Эрен пришёл в самый страшный момент, когда мир сузился до ударов сердца, до хриплого дыхания, до лезвия, которое во что бы то ни стало должно было войти в цель. Борись, чтобы жить.       Микаса закрыла глаза. И провалилась в себя — туда, где темно, где тихо, где нет ни йегеристов, ни крови, ни холодного пола под босыми ногами. Только он. Только голос. Только одно слово, вложенное в её разум навсегда.

Борись.

***

      Снаряжение лежало на длинном деревянном столе в подсобке базы. Новенькие УПМ ещё пахли чистой кожей, а не кровью и порохом. Ремни, пряжки, тросы — всё в идеальном состоянии. Ничего лишнего. Жан взял один, повертел в руках, примеряя к поясу.       — Легче старых, — сказал он. — И двигаться удобнее.       — Ага, — Конни натягивал свой, поправлял лямку на плече. — Не то что раньше. Помнишь ту ржавую рухлядь в кадетке? Помню, как первый раз заклинило на полпути к стене.       — Я в тот день молился, чтобы ты не грохнулся. — Жан усмехнулся. — Мы бы потом полгода отработку имели.       — Отработку? — фыркнул Конни. — Меня бы выперли к херам и всё. Поехал бы как те, что выгнали в первый же день на осваиваемые земли.       Они замолчали. В углу комнаты, на стене, висели старые УПМ — те самые, с которыми они ходили за стены. Массивные, потёртые, в царапинах, с заплатками на тросах. Они были предназначены для убийства титанов, а теперь… разработка велась для убийства людей. Никто из них так и не привык к этому. Один из самых старых УПМ принадлежал Эрену. Жан перевёл взгляд на него, потом сразу отвёл.       Конни сделал то же самое. Помолчали.       — Ладно, — сказал Конни, натягивая последний ремень. — Хватит уже. А то сейчас начнутся воспоминания, сопли, слёзы.       — Ты плакать собрался?       — А ты нет?       Жан не ответил. Только усмехнулся — уголком рта, без звука.       — Слушай, — сказал он вдруг, не глядя на Конни. — Я слышал, ты в трущобы повадился. К девочкам.       — Ага. Повадился. — Конни замер. Рука застыла на пряжке.       — И как там? — Жан старался говорить легко, но в голосе сквозило что-то ещё. — Тоже мне герой-любовник.       — Лучше, чем ты думаешь, — спокойно ответил Конни. — И не так, как ты думаешь.       Жан поднял бровь, но ничего не ответил, не зная, как комментировать или спросить.       — Ну, если тебе охота, — Конни пожал плечами, продолжая возиться с креплениями, — тоже сходи. Развеешься.       — Ты чего, — Жан даже чуть отшатнулся. — У меня Микаса.       Конни поднял голову. Посмотрел на него в упор. Без злости. Без насмешки. Просто — как на старого друга, которому давно пора сказать правду.       — Жан, ты дал обещание, что Микаса выживет. Что не умрёт. И ты его выполнил. Она жива и поправляется. Она уже не в том состоянии, что раньше. — Он помолчал. — Но жениться на ней ты не обязан. Между вами ничего нет. И вряд ли когда-нибудь будет.       Жан открыл рот, чуть отшатнулся, а потом закрыл и опустил взгляд к полу. Да, он и сам это понимал, думал об этом каждый раз, когда ухаживал за ней и слышал, как она звала Эрена. Как просыпалась посреди ночи с его именем на устах.       — Она никогда не отпустит Эрена, — продолжил Конни. Голос его был ровным, почти безжалостным. — Вопрос не в том, любишь ли ты её. Вопрос в том, готов ли ты всю жизнь быть запаской у призрака.       — Конни...       — Дай договорить. — Конни поднял руку, останавливая его. — Я не лезу в твою жизнь. Я просто говорю как друг. Ты заслуживаешь нормальную семью. Не вот это — сидение у койки, вытирание слёз, вечное ожидание, когда она на тебя посмотрит не как на замену призрака, а как на Жана.       Тишина повисла в комнате. Где-то за стеной слышались голоса — кто-то смеялся, кто-то ругался. Последние моменты этой ночи перед операцией. Каждый наслаждался ими как мог, ведь никто не знал, что будет дальше.       — Я тоже за неё переживаю, — сказал Конни тише. — Я хочу ей лучшего. Как и ты. Но ты мне тоже друг, и я хочу лучшего для тебя.       Жан стоял, не двигаясь. Смотрел куда-то в пол, на свои руки, на новенький УПМ, который на автомате закреплял на поясе, и думал обо всём, что говорил Конни.       — Ты думал об этом? — спросил Конни прямо. — Хоть раз? Не о долге, не об обещании, а о том, чего ты хочешь сам?       — Думал, — сказал он наконец. Голос сел, охрип. — И ничего не придумал.       — Тогда, может, хватит думать? — Конни положил руку ему на плечо. — Может, пришло время просто жить? И, может, ты найдёшь себе достойную девушку, с которой у тебя получится та самая беззаботная жизнь, о которой ты всегда мечтал, хотя бы в стенах вашего дома. А здесь, — Конни обвёл глазами базу, — всегда будет чем заняться.       — Ладно, — сказал Жан, отворачиваясь к столу. — Давай снаряжение, а то Армин придёт — будет орать.       — Пусть орёт, — усмехнулся Конни, — он знает, что мы его не подведём.       — Да, точно, — кивнул Жан, а после повернул голову к темному ночному окну, — смотри-ка, — он подошел ближе, вытирая со стекла влагу. — Снег пошел.       — Как не вовремя, — цокнул Конни. — Ну, как говорил наш чертов смертник, мы все равно будем бороться, так ведь.       — Да, так, — кивнул Жан, а сам думал о Микасе. О том, что она сейчас делает. Спин, наверняка. Спит и не видит этого снега, не загадывает желание, может, ей и нечего загадать. С тяжёлым выдохом он прикрыл глаза и все, о чем думал — о возвращении той самой Аккерман, силы которой боялись во всех стенах Парадиза.