После

      Катя уже пятнадцать минут стояла под душем. Вода должна была смыть сегодняшний вечер — но не смывала. Она стекала по коже тяжёлыми струями, обжигала плечи, стекала по ключицам, ударялась о кафель, шумела, но внутри оставалось тишиной.       Память снова и снова подкидывала вспышки того, о чём хотелось забыть. Вся горячая вода мира не смогла бы смыть прожигающий изнутри стыд — за себя, за то, как всё закончилось, за мысли, от которых хотелось спрятаться под воду целиком.       «Алкоголь. Всё дело в нём».       Убедительная версия. Уютная. Хотя бы что-то, за что можно уцепиться.       Катя рассмеялась. Смех эхом ударился о стены и разлетелся по ванной каплями, смешавшись с кипящей водой. Нет, не алкоголь. Слишком хорошо она знала это состояние, чтобы лгать себе. Не влюбилась. Точно нет. Определение этому было куда опаснее и проще одновременно. И от него хотелось сжаться, стать меньше, исчезнуть.       Кто она рядом с ним?       Ответ поднимался откуда-то из глубины груди, откуда-то между лёгкими, где становилось трудно дышать. Страшный ответ. Неправильный.       Он всегда вызывал в ней что-то слишком острое: сначала страх, потом презрение, уважение. И странное молчаливое чувство, будто он видит её насквозь. Всегда. Даже тогда, когда она была просто секретаршей — он не смотрел, он видел. Без слов. Без вопросов. Просто присутствовал как факт.       А сегодня… Просто обстоятельства. Случайность. Дурацкое шампанское.       «Я просто устала».       Устала так, что внутри всё дрожало, как будто под кожей тонкая стеклянная пластина, готовая треснуть.       Катя выключила воду — и только тогда заметила, что руки трясутся.       Засыпая, она почти молилась о похмелье. Пускай будет тяжело, пускай будет мерзко — пожалуйста, пусть всё будет из-за алкоголя. Потому что похмелье — это следствие ошибки. А ошибки можно исправить. Они горькие на вкус, но при верном складе ума идут на пользу.       Гораздо страшнее — если всё по-настоящему.

***

      Воропаева нельзя было назвать слабым. Он годами собирал себя по кирпичу, держал лицо, удерживал образ, и это не раз спасало его и в карьере, и в жизни. Но сегодня внутри что-то хрустнуло, раскололось и пошло трещиной сверху вниз, как по стеклу. Всё, что он строил вокруг себя, как стену, сползало, как змея, оставляя кожу голой и уязвимой.       Взять себя в руки. Собраться. Не расслабляться — особенно рядом с ней.       Пора признать: что-то с ней не так. Она действует на него странно, неправильно.       Влюблённость? Чушь. Смехотворно. Не тот возраст, не те обстоятельства. Жизненный опыт уверенно подсказывал, что всё куда глубже и сложнее. И потому разбираться не хотелось. Как и не хотелось анализировать.       Игнорировать. Не слушать странное эхо внутри. Переждать.       Но стоило ей поднять на него взгляд — внутри что-то смещалось. Будто всю жизнь внутри жил шумный, беспокойный рой пчёл, который гудел, не давая дышать, спать, думать. А она — одним взглядом, одним прикосновением — заставляла рой стихать. И наступала та редкая тишина, когда можно было просто быть, не защищаться, не играть роль.       Бокал виски в четыре утра — новая традиция. Холодное стекло, горячие пальцы, обжигающий глоток. Во рту — горечь, в груди — пустота.       Пара часов рваного сна — и новый день, полный дел, цифр, решений. Там не будет места туману. Там никто не узнает, что внутри что-то гудит: ясность, жужжание беспокойных пчёл. И память о том, как на секунду всё стало тихо.