Часть 1. Рутина

      Знаете ли вы, что у белого множество оттенков? Я знал, но не верил. Как может дробиться на оттенки то, что признано миром идеально чистым? Оказывается, может. Меня тошнит уже от каждого полутона. Белый свет на потолке по утрам выжигает глаза, к нему привыкаешь уже через полчаса, но все равно на потолок лишний раз смотреть не хочется. Потолок кажется почти серым, вначале я был четко уверен, что он белый, но теперь все время сомневаюсь. Стены вообще пятнистые, я осознаю, что они однородные только, когда смотрю на две контрастные точки: бурые капли на стене у входа и точно такие же у кровати. Поверхности мягкие, но я не могу вспороть их, хотя в бешенстве хотелось прогрызть себе путь. Я даже не могу расшибить себе лоб при помощи них. Я пытался, но лишь заработал себе головную боль и лишний раз вызвал к себе этих уродов.       Есть еще сероватый пол, белые простыни, которые можно сравнить с кремовой розой, тапочки, напоминающие по цвету с тасуки, которым мы подвязываемся перед важными событиями. Одежда на мне все время кажется липкой из-за белизны. Когда в комнату вносят разноцветную еду или появляется та тварь с кричаще-желтым галстуком, я испытываю странную тревогу, кажется, что все вокруг меня рассыпется от лживости. Эта еда напоминает о мире, из которого меня и Такемичи изъяли. Бывало за этот месяц, что она казалось настолько странной и ненастоящей, что я боялся есть и голодал днями, пока уже это странное живучее «нечто» во мне не заставляло накинуться на пищу.       Но самой грязно-белой вещью был его халат. Кровь, которой я однажды успел украсить его уродский белый, была прекрасна. Те капли на стене служат мне прекрасным воспоминанием о том дне. Это был последний раз, когда мне позволили нанести удар ногой живому человеку. Глупо было терять свой козырь, не надо было нарушать покорность, но я бы сошел с ума, если бы не сделал этого.       Как там Такемичи? Мне ничего не говорили о нем, лишь злорадно улыбались, стоило мне упомянуть его. Когда меня вели по коридорам, я видел множество дверей, похожих на мою. Нас много, где-то за одной из них Ханагаки. Как за них попали другие несчастные? Предали ли их, как нас, а может, они сами глупо выдали себя. Хотя, можно ли было назвать это глупостью? Мы ведь даже не могли подозревать, что прыжки Такемичи, а мой «Импульс» — это нечто особенное, давно отслеживаемое правительством. Если верить этой сволочи, то здесь есть люди, которые уже двадцать лет здесь. — Врет: в этом дурдоме невозможно так долго протянуть, с ума сойдешь.       Я пытался вырваться, особенно в первые десять дней, но это было тщетно. Отсюда, будучи заключенным, не уйти самому.       Мягкий щелчок. Я отворачиваюсь к стене, не хочу видеть его халата. Но меня в ту же минуту неаккуратно стаскивают с кровати и ставят на колени, крепко держа за руки. Они так сильно давят мне на плечи, что я не смогу вскочить даже, если я захочу это всем своим бешеным сердцем. Впятером держат, мне льстит, что мою силу оценивают в силу пяти взрослых мужиков. Ко мне подходят его белые мокасины.       — Славно выглядишь, — есть в его голосе что-то настолько раздражающе размеренное, что ему хочется скормить его же язык. — Не надумал сотрудничать с нами? Тебе станет проще, если начнешь стараться.       —Пшел ты, Харуки.       —Прискорбно.       Он щелкнул пальцами, меня в тот же миг дернули вверх, чтобы поставить на ноги, и повели за ним. Я уже знал, сколько шагов сделаю от комнаты до испытательной среды. Меня водили только до нее и до душевой. Дальше этих мест я ничего не знал, я даже не был сведущ в том, на каком этаже нахожусь.       Сейчас бы вырваться, чтобы не участвовать в этом унизительном с позиции морали действии. За попытку бунта меня вырубят вновь каким-то препаратом, но мне не нравятся последствия от него: все тело ломит, меня лихорадит — а этим ученым все равно, что мое самочувствие отвратительно, они не должны отставать от график, чтобы не лишиться финансирования.       Приковывают меня по рукам и ногам, фиксируя тело в пяти позициях, хотя уже сами не верят, что я попытаюсь напасть на них. Давайте-давайте, кормите меня своей экспериментальной дрянью. Удивляюсь, как у меня еще желудок не начал кровоточить от их таблеток.       В этот раз что-то новенькое: еще и капельницу подвели. Харуки привычно стоит за стеклом в своем «бункере», рядом со мной суетятся стажеры, у входа стоит накаченный человек, он должен будет в случае чего подавить мою агрессию, но по тому, как он расслабленно жрет конфеты, понятно, что я не давал ему еще ни одного повода для отработки его зарплаты.       — Испытуемый М.С.215.2018, — я уже могу с той же интонацией наизусть проговорить начало его фразы. — Опыт 24, препарат «Impetus» модификация B1, вспомогательный препарат «Паноптикус».       После окончания его тирады стажер запрокидывает мне голову и проталкивает в глотку таблетку. Глотаю, они все равно добьются того, чтобы я принял ее.       Идиоты, не могут понять ничего, хотя и облепляют меня постоянно датчиками. «Импульс» возникает не от раздражителя, не от того, что мне вновь больно смотреть на свет в течение этого эксперимента, не от рассеянности в голове и не от тупой боли, которая бьет по сердцу. «Импульс» никогда не появлялся от того, что телу плохо. Его катализатором были эмоции. Эмоции сложно вызвать вашими дрянными таблетками. Я утыкаюсь головой в колени и улыбаюсь, хотя самочувствие ухудшается в арифметической прогрессии. Мне смешно от их тупости, это единственное мгновение моего торжества!       Только ликование мое было не долгим. Видимо, этот «Паноптикус», который добавили сегодня, был не столь безвредным. Через три минуты к уже привычной ноющей боли добавилось онемение ног, которое переползло выше. Тошнота подкатила к гортани. А онемение лишь ползло выше к груди. Дышать становилось все тяжелее. Датчики непривычно громко пищали, вокруг меня начали толпиться белые халаты. Не знаю, что хуже: отрубиться или выблевать органы.