Часть 2. Бред

      Я не планировал умирать. Бывали моменты отчаяния, но в комнате, в которой нечем удовлетворить желание смерти подобные настроения однажды заканчивались. Я держался за жизнь, надеясь однажды все же выйти отсюда. Пожалуй, поэтому я ощутимо нервничал, когда очнулся после испытательной среды не в своей комнате, а в изоляторе. Здесь я был лишь дважды, но так долго — впервые. Прежние мои посещения ограничивались обработкой ссадин, которые я получал, пытаясь вмазать Харуки. Сейчас же меня глодал страх, что я не выберусь отсюда уже никогда.       Первым, что я увидел, открыв глаза, был серый потолок и едкий белый свет. Боль прострелила в голову, мигрень. Я закрыл глаза руками, потому что и сквозь веки он пульсировал вспышками. Меня тошнило, слюноотделение, не бывающее у здорового человека. Я сглатывал и каждый раз надеялся, что мне станет легче, но позывы становились все сильнее, гортань начала сокращаться. Я дышал часто в слабой надежде предотвратить неминуемое.       Резко перевернулся на живот и свесился с кровати. Меня вырвало. Унизительно, и так за человека не держат, еще и это. Что интересно надо было влить или запихать мне в глотку, чтобы рвотная масса была непонятного сине-зеленого цвета? Благо, хоть не кровью вывернуло, потому что ощущение, что тогда в испытательной среде, что сейчас, было таким, словно я извергну свои же органы.       Легче стало лишь на малую долю: желудок продолжало спазмировать, а мигрень никуда не делась. Только сейчас я заметил, как мне что-то упирается слева в районе грудной клетки. Я раздвинул рубашку: какой-то хитроумный датчик, неизвестно, как закрепленный. Боже, они еще на что-то надеются? Я-то думал, что эксперимент с концами оказался провальным. Хочется верить, что они все же не ожидали таких последствий для меня.       Я прикрыл глаза и уткнулся носом в руку. Иногда, когда мне бывает плохо, сон помогает, может, этот случай такой же. Но поспать мне не дали, похоже, в темноте я не провел и пяти минут, потому что, когда мое тело перевернули, моя слабо свесившаяся голова узрела парня, убирающего пол около койки. Практикант запихал мне в рот очередную таблетку, приподнял, приставляя к губам стакан. Глаза болезненно ярко выхватили привычную надпись «Спираль» на стакане и стене изолятора. Я размышлял, чтобы это могло значить для того места, почему такое бытовое слово описывает эту организацию, в которой нет ничего закрученного, нет даже часов, нет лестниц. Однажды я спросил об этом Харуки, хотя мне и было противно от ощущения зависимости. Его ответ запутал меня еще больше: «На каждом круге повторяются старые истории, чуть изменившись, но никто этого не замечает. Никто не узнаёт их».       Сейчас от воды и от этого вспыхнувшего воспоминания мне вновь стало дурно. Не успели меня уложить назад, как я тут же свесился с койки и низверг всю жидкость на только что отмытый пол. Таблетка с полинялыми боками лежала в центре композиции. Интересно, сколько платят этому парню-уборщику, если он так спокойно и философски отнесся к тому, что я сейчас перечеркнул весь его труд.       Дрожащей рукой я провел по лицу, чтобы вытереть рот. Я не планировал смотреть, но сейчас все яркое привлекало мое внимание. Красный не мог не броситься мне в глаза. Я вновь провел по рту: нет, не оттуда, значит, кровь пошла носом.       Практикант засуетился. Он в панике, уязвим. Возможно, сейчас я смогу узнать от него что-нибудь ценное. Подавив очередной позыв, я медленно, расставляя слова в четкую колоду проговорил:       — Где. Ханагаки.       Голова взвыла, поэтому, если ответ и был, то я его точно не смог понять. Я прикрыл глаза. Хотелось зарыть голову в подушку, чтобы она не раскалывалась, чтобы тошнота затерялась между ее складок.       Мне снился сон. Он плыл, как рябь на старом телевизоре, но я узнавал происходящее. Это был мой пятый день в этом месте. Помнится, тогда я тратил часы на то, чтобы обшарить все поверхности, чтобы сбежать. На первый день я поднял шумиху, пытаясь в драке отвоевать себе шанс побега. Капли крови около моей кровати — это как раз следы моей борьбы. Три последующих дня Харуки приходил ко мне, окруженный толпой охраны. И вот на пятый он все также зашел ко мне, держа за спиной лес широкоплечих дуболомов.       Я ожидал, что он вновь отведет меня в испытательную среду, но он явился не за этим. Он пришел убить меня сразу двумя вестями: среди моих Свастонов был вскормлен предатель, из-за чего Такемиччи теперь тоже здесь. В тот день я во второй раз нанес Харуки удар. Капли крови на стене около двери — его.       Нельзя было рассказывать всем Свастонам о моем «Импульсе» и о способностях Такемиччи. На пьяную голову чего не сделаешь. У Чифую язык развязался быстро, не могу его винить. Тогда мы успокаивали себя тем, что никто все равно не способен поверить в такой бред. Никто бы и не поверил, если бы я не выдал себя сам, не проявил «Импульс», если бы меня выхватили и не отправили сюда. В отчаянии кто-то поверил и в способности Такемиччи.       Я открыл глаза. Не самый лучший сон в ситуации, когда тебе мерещится царапание смерти по полу. Напоминание о боли: правду говорили, что предать могут лишь друзья.       Слабость разбила тело, ко мне привязали капельницу — хоть вскрывайся ею. Лучше мне стало ничтожно незаметно. В голове пульсировали слова из сна. Слова, которые я не успел дослушать, но прекрасно помнил, как их, потирая челюсть, в которую ему прилетел удар, тогда ответил Харуки на вопрос о том, зачем мы с Такемиччи им:       — Кто контролирует прошлое — контролирует будущее, кто контролирует настоящее — контролирует прошлое.