Часть 23. Дрянь

      Хотя Спираль отчего-то отмахивалась от наших предположений об отрицательном будущем, однако она понимала, что будущее может измениться слишком сильно. Никто не гарантировал также, что нашим капсулам времени поверят. Поэтому до Японии мы добирались кораблем в прошлом. Сделали мы это контрабандой и моей грубой силой — хотя после всех тех приказов Петера мне необходима была медицинская помощь Спирали — и проехали в трюме.       Я стянул костюм с правой руки и, баюкая ее, с напряжением смотрел на опухшее предплечье и плечо. На плече что-то скрутилось в тугой комок, словно мне под кожу запихали небольшой мячик, я подозревал, что это сухожилие разорвалось. Ожидаемо, что суетился подле меня лишь Такемичи. Он пытался оторвать от моего костюма кусок, чтобы зафиксировать руку. Однако материал был слишком прочным, а я от этих дерганий испытывал боль.       Ближе к ночи ко мне подошел Шин. Петер от возбуждения бегал к иллюминаторам и не обращал ни на кого внимания, Урамичи все время хмурился, даже сейчас во сне. Такемичи задремал около меня.       Шин присел и осторожно отвел мою руку. Я хотел отдернуть ее, но «приказ» во мне опять сковал меня робостью. Он вскинул на меня вопросительно глаза, словно спрашивая: сильно болит? Мне стало смешно — а он как думает, неужели такое может быть безболезненным.       С чего это в нем вообще проснулись родственные чувства. От того ли, что операция закончилась и он понимал, что его опора и цель иссякают, а в этом будущем и вовсе исчезнут. Он решил искать новую в семье? Эгоист проклятый. Старайся как угодно: я никогда не прощу тебе тех слез, которые мы проронили по твоей смерти, я никогда не прощу тебе те приказы, которыми ты сковываешь меня до сих пор, не прощу одиночество Эммы, не прощу то, во что ты превратился в Спирали, как прогнулся, не прощу предательства. Предал дух хулиганства, стал подчиняться кому-то, а не принципам и чести.       Шин склонился к моему кипящему от гнева, а может, и от жара лицу и тихо произнес:       — Манджиро, поспи часов пять.       И я уснул. Потому что это был очередной приказ.       Проснулся ровно через столько, через сколько велел брат. Солнце вставало навстречу самой ранней стране континента. Я осторожно встал и подошел к иллюминатору. За ним плескались грязно-изумрудные волны. Они были мутные, значит берег уже близко.       Старый Токийский порт. Он выглядит иначе, но я все еще узнаю его. Петер не мог найти себе покоя, поэтому решил возвращаться в будущее тут же в порту. В небольшом закутке мы встали так, словно готовились призвать Сатану. Не исключаю, что нечто схожее мы и сделаем.       Такемичи в последний момент с отчаянием посмотрел на меня. Он не знал, перед кем извиняться за свое бессилие, а еще он, как и я, боялся того, что мы увидим через мгновение.       Я открыл глаза. Порт выглядел иначе. Совершенно иначе. Я не узнавал его. Может, Такемичи ошибся, мы попали не туда?       Я оглянулся на него, но на том месте, где до прыжка в будущее стоял он, была пустота.       — Такемичи? — я боялся предположить худшее. — Такемичи?!       Все озадачено оглядывались, пытаясь отыскать Ханагаки, но его нигде не было. Похоже, в этом будущем моего друга просто не существовало. Не думал, что ужас последствий ударит мне в лицо сразу же после прыжка. Ноги не держали, жар, исчезновение Такемичи, боль в руке и страх перед большим лишали сил. Шин схватил меня за здоровое плечо и попытался поднять.       Внезапно с места сорвался Урамичи. То ли мы все пребывали в растерянности, то ли нам казалось, что разделяться нельзя, но все мы последовали за ним. Его бег был целенаправленным. Он тщательно вглядывался в дома и адреса, которые все чаще разнились с моими воспоминаниями. Рука ныла, я уже не бежал, а просто быстро шел, потому что терпеть уже не мог. Мне было страшно потерять спины остальных вдалеке. Через десять минут я остановился у небольшого домика, в таких мало кто хотел жить в «наше» время, мода была на квартиры.       Урамичи отчаянно барабанил в дверь и выкрикивал женское имя. Я все понял — это дом, где его ждали жена и дочь. Поняв, что Ханагаки исчез, мужчина испугался, что эта же участь могла настигнуть и его семью.       Я встал около остальных вдалеке от дома, когда дверь открылась. На пороге показалась худая с вытянувшимся, очевидно, от слез лицом женщина. Урамичи на мгновение замер, но тут же стиснул ее в объятиях. Он покрывал ее лицо хаотичными поцелуями, жена плакала и ластилась, жалась к его плечу.       Я выдохнул, хотя бы этого несчастного последствия не зацепили. Но стоило мне расслабиться и предположить лучшее, как Урамичи закричал.       Жена, видимо, позвала их дочь. Ту самую, ради которой отец на года продал себя Спирали, о которой иногда с тоской, забываясь, говорил мне и остальным. Но при встрече с ней отец не испытал того, чего от него ожидали все.       — Это не мой ребенок! Где Айамэ?! Она умерла? Мне солгали?!       — Да вот же Айамэ! — жена напугано отшатнулась, прижимая растерянную дочь.       — Это не она-а! Нос, глаза, родинка! Все другое! Я помню Айамэ, я видел ее во сне каждую ночь! — Урамичи упал на колени и закричал.       Жена втолкнула дочь в дом и закрыла дверь, оставшись снаружи. Она пыталась что-то говорить, ругалась, умоляла, но муж не слушал. Он свихнулся. То заливался смехом, то рычал, звал дочь по имени и пел какие-то колыбельные. А потом вдруг начал рвать на голове волосы.       Мне стоило бы попытаться его остановить, помочь, но я кинулся прочь. Я вспомнил про Эмму и дедушку. За спиной я слышал и шаги Шина. Не знаю уж, переживал ли он тоже за них, или боялся, что я натворю дел.       Наш дом был на месте — уже хорошо. Я толкнул дверь здоровым плечом и крикнул сестру. Она не откликнулась, поэтому я бросился к ней в комнату. Только я хотел зайти к ней, как она сама приоткрыла дверь и посмотрел на меня. За ее спиной я увидел мужчину, который даже не попытался прикрыть голое тело.       Это была… не совсем моя Эмма. Вся она была внешне прежней, но в глазах стояла такая тоска, словно вся ее жизнь держится на одном никому не нужном дыхании. Развратность и небрежность в действиях и одежде — я просто оторопел от увиденного.       — Да как же вы меня достали! Два обдолбанных дебила, опять деньги тянуть пришли! — Шин, который тоже ошарашено стоял рядом, с удивлением посмотрел на меня. Видимо, то, что я ему рассказал о ней, и то, что его встретило, немного разнилось. — Каждую блять копейку считаешь, во всем себе отказываешь, чтобы вы опять вместе бухие завалились и начали все ломать?! Идите нахуй! Не приносите пользы, так хотя бы не несите говна! — на ее глазах закипели слезы. — Деда в могилу свели, а теперь и меня хотите? Жизнь и так сущее дерьмо, а тут еще и вы!       Мы с братом переглянулись. Какие же мы отморозки в этом будущем, что даже родственникам от нас тошно.       — Эмма, прости, — за ее судьбу я извинялся, или за то, что делал «я» в этом будущем — не знаю.       Дедушка умер. На глаза сами навернулись слезы. Этот старый ворчун был для нас троих и отцом, и матерью, и дедом, и тренером — старался изо всех сил. А из-за этого сраного прыжка в прошлое этот старик умер, и виной этому во всех отношениях я и Шин!       Опустив голову, я повернулся к брату и со всей силы, не целясь, ударил его.       — Я тебя ненавижу!       Если бы он прислушался к нам с Такемичи, если бы меньше думал о своей миссии в масштабах планеты, то Урамичи сейчас бы не тронулся разумом, а обнимал свою дочь, а мы бы вернулись домой, где Эмма и дедушка были бы счастливы тому, что Шиничиро жив, а Такемичи и Дракен смогли бы прийти к нам вечером, чтобы отпраздновать хороший финал! Стоп. Я обернулся к Эмме.       — Где Дракен? С ним все хорошо? А Тосва?       — Какая Тосва, опять дурь какая-то новая? Откуда я знаю, где твои наркоши шляются?       Я вновь рванул из дома, скорее, до борделя, где жил друг. Может, есть в этой реальности хоть что-то хорошее! Может, он жив!       Но все мои надежды обрушились. Если в этом мире Дракен где-то и существовал, то как найти его — я не знал. На месте борделя был огромный пустырь, на котором валялся всякий хлам и кучковались следы от костров.       Я медленно брел вдоль канала. Сколько людей исчезло? Почему японцы выглядят так отстало, убито, грязно и… от них пахнет какой-то американщиной, которая рвалась в 90-х из телевизоров? Сумею ли я приспособиться к этому новому миру и стоит ли это делать.       Пустая потерянность в груди. Она всасывает меня, поглощает, давит, словно внутри меня таился не Черный Импульс, а черная дыра.       Мне было дурно от произошедшего, стыдно, омерзительно. Сейчас казалось, что я всегда мог пойти против системы, противостоять Спирали, разрушить их планы одним щелчком пальцев. Нет, надо было поступить еще проще — просто умереть, не цепляться за свою жизнь. Тогда их план хотя бы отложился, а Петера с безумной идеей спасти свой род отстранили от работы, из-за смерти «успешного образца»!       Я закричал и со всей силы ударился рукой о балку. Боль не принесла того эффекта, которого я ждал. Вместо ясных мыслей и решительности, я разрыдался. Мысль о том, чтобы спрыгнуть с моста все прочнее заседала в голове. Лишь бы не видеть образ рыдающего Урамичи, не вспоминать детей, которых я всюду видел, пытающихся добыть еду, не думать, что Эмма ради денег спала с кем-то, не чувствовать вины за исчезновение друзей, не видеть в каждых встречных глазах осуждающую фразу: «вы виноваты в моих бедах».       — О-о! Михель! — до меня донесся пьяный с крепким немецким акцентом голос Петера. — Иди сюда-а!       Голос раздавался у воды. Не знаю зачем, но я действительно спустился к нему. Мужчина сидел и пил какое-то дешевое пойло, которое неизвестно как добыл. Одна бутылка была пустой и в нее случайно опускалась прядь белых волос ученого.       — Ха-ха-ха, давай отпразднуем! Сегодня день дерьмового будущего! — Он было протянул мне бутылку, но тут же пожадничал и рванул ее к своей груди.       — Что произошло после нашей операции?       — А? А-а… Все до говна просто! — я не мог понять зол он или рад. — Война, которую не остановило применение ядерного оружия, оказалась затяжной. Японский народ оказался почти весь истреблён в ходе боевых действий. Подсуетившаяся Америка сделала Японию своей колонией. СССР такой расклад не устроил, поэтому для предотвращения грядущих конфликтов Америка, считавшая, что противник не обладает оружием скинула бомбу, нет, не на Японию, а на Магадан. В ответ бомба полетела на США. Мир оказался на грани уничтожения, поэтому было собрано собрание, на котором в течение 20 часов шли переговоры ради мирного финала. Пришли к тому, что Япония остаётся в рабстве Америки, но обе страны обещают уничтожить все оружие атомного процесса. Япония не развивалась, а стала… — подбирая нужное слово, мужчина отхлебнул, — очередным ресурсом для собственного богатства Америки. А сейчас в нашей стране еще и внутренний кризис!       Он замолчал, осушая бутылку и вдруг рассмеялся.       — А знаешь, что самое смешное? Американцы считали японцев вещами, повелевали нами, убивали, дарили. Это сейчас во всем мире началась мода на равенство всех людей — мода лицемеров. Каждая женщина в моем роду была падшей, ее делали таковой американцы. Я рожден от мучительной ночи для моей матери с каким-то пьяным проходимцем, который ей еще и не заплатил. Если в прошлый раз моей матери было жалко меня, когда меня забрала организация, то в этой реальности она ненавидит меня. Я для нее напоминание о той ночи.       Я молчал. Хотел бы я позлорадствовать, но моя судьба была такой горькой теперь, что не было сил даже на то, чтобы уничтожить этот источник всех моих бед.       — Мы должны уничтожить капсулы. Мы вернулись не героями. Мы сделали ужасное. — Петер затряс головой, словно он в один момент стал глубоким стариком.       Боже неужели ему есть до этого дело? Вот сейчас, когда вопрос в том, как исправить все это или спасти всех, он думает о том, что не стал спасителем мира? Я хотел обозвать его как-нибудь, но внезапно Петер сказал то, что мне не пришло бы в голову ни за что.       — Нет, так тоже плохо. Надо уничтожить всех, кто знал об этом.       Прежде чем я успел что-либо сделать, в руках у ученого оказался пульт. Я все понял, но сделать ничего не успел. Палец опустился на кнопку быстрее. Я почувствовал, как мое механическое сердце в последний раз гулко вздрогнуло и во мне воцарилась жуткая тишина. В шаге от Петера я рухнул на траву, хватая ртом воздух. Где-то сейчас точно также умирают Урамичи и Шин. Одного мне жаль, второй пусть гниет в том же аду, в котором гниет вся Спираль, невоплощенная в этом мире.