ГЛАВА 2. НЕЗРИМЫЕ НИТИ.

ГЛАВА ВТОРАЯ.

НЕЗРИМЫЕ НИТИ.

Утро приходило в Джерико неспешно, с тихим достоинством умирающей осени. Оно не вспыхивало рассветом, а медленно проявлялось, как старая фотография, погружённая в проявитель: сначала туман, обнимавший верхушки холмов, затем — влажный блеск асфальта, и лишь потом — сам город, окутанный золотистой, меланхоличной дымкой. Воздух был чист и хрупок, пах сырой землёй, прелыми листьями и далёким, едва уловимым дымом из печных труб — горьковатым и уютным запахом уходящего тепла. Осень здесь была не временем упадка, а тихим, торжественным ритуалом, когда природа, прежде чем уснуть, надевала свои самые богатые, сотканные из багрянца и охры, одежды. В этом царстве сонного покоя кофейня «Везервейн» была единственным местом, где жизнь не замирала, а наоборот, концентрировалась, превращаясь в тёплый, густой сироп. Её стены из красного кирпича, потемневшие и влажные от утренней измороси, казалось, впитали в себя всю ночную сырость, но надёжно хранили хрупкое тепло внутри. Над массивной, выкрашенной в яркую бирюзу дверью раскачивался на ветру кованый флюгер — хитрая лиса, застывшая в вечном прыжке на острие стрелы, что насмешливо принюхивалась к ветрам перемен. Алая, полосатая маркиза над огромными витринными окнами была единственным ярким пятном на всей улице, точно мазок губной помады на бледном, невыразительном лице города. Кофейня была гаванью, куда стекались маленькие, одинокие кораблики горожан, чтобы бросить якорь перед долгой дневной службой. Воздух же внутри, насыщенный и пряный, был пропитан ароматом жареных кофейных зёрен и печёных яблок — запахом дома, которого многим из этих людей не хватало в их собственных стенах. Здесь, в умиротворяющей утренней литургии, сплетались звон ложечек о фарфор и ровный гул старой кофемашины. В самом дальнем, самом тёмном углу этого святилища, в нише с диванчиком из потрескавшейся красной кожи, сидел Дмитрий Хромов. Он выбрал это место не из любви к уединению, а по законам хищнической геометрии: его спина была защищена стеной, а взгляд охватывал и входную дверь, и стойку, и лестницу, ведущую на второй этаж. Он был чужеродным телом в этом уютном мирке, солдатом в камуфляже из безразличия, затерявшимся на чужом празднике жизни. Перед ним, на столе из тёмного, израненного столетиями дерева, стояла чашка эспрессо. Он не пил его, он просто смотрел, как над чёрной, маслянистой поверхностью извиваются и тают последние, тонкие струйки пара, словно души, отлетающие от остывающего тела. Вчерашняя ночь была заперта, заархивирована, похоронена. Только работа. Только хирургия. На его коленях лежал не ноутбук — слишком заметный инструмент для легенды о праздном писателе, — а тонкий планшет в простом чёрном чехле. Его экран светился холодным, почти хирургическим светом, бросая на сосредоточенное лицо Дмитрия мертвенные отблески. Это была карта. Подробная, интерактивная карта Джерико, поверх которой были наложены слои данных: сводки погоды за последнюю неделю, отчёты лесничества о миграции животных, старые схемы канализации. Его палец, точно скальпель, скользил по экрану, прочерчивая маршруты, ставя метки, добавляя короткие, зашифрованные сноски. «Тропа А: Высокая проходимость, следы шин. Невозможно для „медведя“. Ложь». «Зона Б: Обрыв. Единственный подход с севера. Жертва атакована с юга. Аномалия». Он не писал роман — он составлял обвинительное заключение, где подозреваемым была сама реальность, а уликами — ложь, выгравированная на теле этого города. И весь этот уют вокруг — перевёрнутое каноэ под потолком, гирлянды из лампочек в стеклянных банках, запах корицы — был лишь искусной декорацией, красивой ширмой. А он был здесь, чтобы заглянуть за неё, в темноту, где прятался режиссёр этого спектакля. Его размышления прервал громкий, мучительный вздох, за которым последовала серия отчаянных, булькающих хрипов. Это была не жертва агонии, а старая, капризная кофемашина, которая в очередной раз сражалась за свою жизнь, пыхтя и отплёвываясь паром. Дмитрий краем глаза посмотрел в сторону стойки. Там, склонившись над дышащим на ладан агрегатом, возился молодой парень в бордовом фартуке, что-то бормоча себе под нос с видом механика, пытающегося оживить безнадёжный механизм. На мгновение уголки губ Дмитрия дрогнули в тени почти беззвучной усмешки — не от злорадства, а от этой простой, понятной картины борьбы человека с непокорной техникой. Незначительная битва в океане большой войны. Через минуту парень, понуканиями и угрозами победив строптивую машину, выпрямился и, заметив пустую чашку на столике Дмитрия, направился к нему. Он был высоким и слегка нескладным, с копной непослушных каштановых кудрей, вечно падающих на лоб. На нём была простая песочного цвета футболка-поло, поверх которой был повязан тот самый бордовый фартук с вышитым логотипом «Везервейна». Он являлся точной копией любого американского парня из соседнего двора: открытое лицо, немного наивный, вопросительный взгляд больших, ясных глаз. Юноша казался существом, вылепленным из света и простых желаний, чья самая большая проблема на сегодня — это перегоревшая лампочка или нехватка сдачи. — Ещё эспрессо? Голос, прозвучавший над его плечом, был чистым и дружелюбным, лишённым всякой угрозы. Дмитрий не вздрогнул. Он медленно, почти лениво поднял голову, позволяя маске уставшего писателя вернуться на лицо. Перед ним стоял тот самый бариста — Тайлер Галпин. Сын шерифа. Дмитрий знал это из своих файлов. Он был лишь ещё одной фигурой на карте этого города. Не более. — Выглядите так, будто всю ночь не спали, — добавил парень с обезоруживающей простотой, протягивая руку, чтобы забрать пустую чашку. И в этот миг мир для Дмитрия раскололся надвое. Когда рука Тайлера на долю секунды оказалась вблизи его лица, на Дмитрия обрушился не запах — а удар. Обонятельный таран, что пробил тёплую броню из ароматов кофе и вонзился прямо в его древние, первобытные инстинкты. Его чутьё Волкодлака, в тысячи раз более острое, чем у смертного, взвыло беззвучной сиреной. Под тонким, почти детским слоем дешёвого одеколона он уловил его: густой, медный запах свежей крови, пролитой не более двенадцати часов назад. От этой тошнотворно-сладковатой ноты в глубине его собственного горла зародилось низкое, утробное рычание. Но было в этом запахе и нечто худшее. Как ядовитая, фосфоресцирующая нить в гобелене, в нём вибрировала едкая, озоновая нота, присущая лишь тем, в чьих жилах течёт нечеловеческая кровь. Кровь изгоя. Зверь внутри него заставил поднять глаза. Их взгляды встретились. И на одно бесконечное, как удар сердца, мгновение мир замер. Маска дружелюбного парня не соскользнула — она истаяла, стала прозрачной. Дмитрий увидел то, что скрывалось под ней. В больших, ясных глазах Тайлера больше не было ни любопытства, ни участия. Там была абсолютная, хищная, бездонная пустота. Пустота древнего, голодного божества, которое лениво приоткрыло глаз из своей темницы из плоти и костей, чтобы посмотреть на того, кто осмелился его потревожить. Взгляд не убийцы. Взгляд самой Смерти, скучающей на своей работе. В тот же миг лицо Тайлера неуловимо изменилось. Улыбка ещё не сошла с его губ, но она стала стеклянной. Его взгляд, до этого блуждавший, сфокусировался на Дмитрии с неестественной, лазерной точностью. В глубине его зрачков промелькнула тень — не мысль, а инстинкт. «Он знает? Он чувствует?» На его лице отразилась мимолётная, почти детская растерянность: брови слегка сошлись на переносице, губы приоткрылись в немом вопросе. Он замер, как олень, почуявший в лесу другого, более крупного хищника. Его тело ещё играло роль простодушного бариста, но его душа, его тёмная, истинная суть, уже задавала вопрос. Внутри Дмитрия с беззвучным грохотом рухнула плотина самоконтроля, впуская в его кровь ледяной, обжигающий поток адреналина. Его сердце, казалось, остановилось, а затем забилось с утроенной силой. Все его чувства, все инстинкты, отточённые сотнями смертей, вопили об одном: «Хайд». Нестабильный. Молодой. Неконтролируемый. Сын шерифа, покрывающего его. Не просто змея в этом осином гнезде. Дракон. Он сидел в одной комнате с живой, тикающей бомбой, способной разнести всё это место в кровавые ошмётки. Страх, липкий и первобытный, попытался вцепиться в его горло, но воля, выкованная в аду бесчисленных циклов, перехватила его и сжала в ледяной кулак. Он не мог показать ничего. Хайды чуют страх, как акулы — кровь в воде. Малейший признак, что он его раскусил, — и этот улыбчивый парень вырвет ему позвоночник, прежде чем он успеет моргнуть. Маска писателя не дрогнула. Она стала ещё безупречнее. Он заставил уголки губ поползти вверх в усталой, обезоруживающей улыбке. — Да, пожалуй. Ночь была... продуктивной, — произнёс он, и его голос был ровным, без единой фальшивой ноты. — Спасибо. Тень в глазах Тайлера исчезла. Напряжение спало. Маска вернулась на место так же быстро, как и исчезла. Он кивнул, улыбнулся своей прежней, мальчишеской улыбкой и пошёл к стойке. А Дмитрий остался один, глядя на свой тёмный планшет, но не видя его. «Не моя цель», — пронеслась в его голове мысль, холодная, как сталь. — «Вендиго. Только Вендиго. Это... это просто помеха. Шум. Когда всё закончится, я вернусь за тобой. На закуску». Он чувствовал, как под столом, скрытые от чужих глаз, его руки мелко, почти незаметно дрожат. Он медленно сжал их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, заменяя волну страха привычной, управляемой болью. «Осиное гнездо... Мне не хватает данных. Официальный отчёт — ложь. Слухи — полуправда. Мне нужны факты. Чистые, холодные факты». Его взгляд, до этого расфокусированный, обрёл резкость и скользнул по залу, ища решение, зацепку, следующий ход. И Вселенная, в своей обычной, жестокой иронии, тут же предоставила ему его. Дверной колокольчик звякнул, и в кофейню вошла она. Помощник шерифа. Ричи Сантьяго. Полная, крепко сбитая темнокожая женщина, чья служебная форма, казалось, с трудом сдерживала заключённую в ней силу. Лицо её было хмурым и озабоченным. Она подошла к стойке. — Мне как обычно, Тайлер, двойной. И шефу его отраву — чёрный, как его настроение, — вздохнула Ричи, устало опершись о стойку и потирая виски. Тайлер, ловко управляясь со стаканчиками, сочувственно кивнул. — Тяжёлое утро? — Тяжёлое? Не то слово. Эта твоя... готическая знакомая снова заходила. Всё допытывалась про того мальчишку, что в лесу нашли. Который теперь овощем лежит. Словно мы сами не хотим найти того, кто это сделал. Вечно от неё одни проблемы. Тайлер на мгновение замер, чуть сильнее, чем нужно, вдавив пластиковую крышку в картонный стаканчик. Раздался тихий треск. Он тут же расслабился, будто ничего не произошло. — Она всегда суёт нос не в свои дела. — И не говори, — устало бросила Ричи, забирая поднос. — Словно нам мало одного распотрошённого туриста. Ладно, мне пора бежать. Спасибо. Дмитрий слушал этот короткий, бытовой диалог, и внутри него росло ледяное, тяжёлое напряжение. Хайд. Незарегистрированный, нестабильный Хайд, свободно разгуливающий по городу. Каким же безумцем или гением надо быть, чтобы спустить с цепи такое существо здесь, в этой глуши? Это не просто оружие. Это был природный катаклизм, ураган из когтей и ярости, который невозможно было контролировать. И этот ураган теперь мешал ему, путал следы, создавал «шум», отвлекая полицию и ту самую назойливую школьницу от его истинной цели. От Вендиго. Он не мог позволить себе гоняться за двумя хищниками сразу. Ему нужно было устранить эту помеху из уравнения, хотя бы информационно. Он поднялся. Его движение было плавным, лишённым всякой резкости. Когда Ричи Сантьяго, забрав картонный поднос с кофе, повернулась, чтобы уйти, он шагнул ей навстречу, изображая на лице всё ту же маску слегка рассеянного, дружелюбного туриста. «Если факты не идут ко мне...» — подумал он, допивая остывший эспрессо одним глотком, — «...значит, я приду за ними».

*****

Через полчаса он уже сидел за столом, покрытым прожжённой сигаретами и липкой клеёнкой, у окна дешёвой закусочной, чьё выцветшее название давно стёрлось с вывески. Это заведение было антитезой «Везервейна» — унылый храм жирной пищи и несбывшихся надежд, где воздух пах пережаренным маслом. Но его единственным достоинством было расположение: из-за мутного стекла открывался идеальный, почти театральный вид на его цель. На противоположной стороне площади, занимая ключевой угловой перекрёсток, возвышалось двухэтажное здание департамента шерифа. Выстроенное из старого, почерневшего от времени красного кирпича, оно было похоже не на полицейский участок, а на каменный бастион, цитадель старого порядка, что хмуро взирала на город через свои большие, почти витринные окна первого этажа. Над входом висела строгая, лишённая всяких изысков вывеска, чьи простые буквы гласили: «Департамент шерифа Джерико». Это было сердце местной власти — старое, упрямое и, как чувствовал Дмитрий, больное изнутри. Представление было безупречным: на столе перед Дмитрием лежал потрёпанный блокнот, в котором он, морща лоб, выводил строки, изредка отрываясь, чтобы сделать глоток остывшей, отвратительной бурды, которую здесь называли кофе. Но под столом, скрытый от посторонних глаз, на экране его планшета разворачивалась совсем другая, безмолвная война. Одно ухо было заткнуто миниатюрным наушником, из которого доносился треск и монотонное бормотание перехваченных полицейских частот. Его взгляд, холодный и аналитический, не просто скользил по зданию — он препарировал его, фиксируя всё: частоту, с которой патрульные машины покидали парковку; ритм, в котором клерки выходили на задний двор на перекур; расположение старых, покрытых паутиной камер, чьи слепые объективы лениво сканировали периметр. В его блокноте рождалась не рукопись романа, а хирургически точная карта вражеской цитадели, летопись её уязвимостей и привычек. Он был пауком, что терпеливо плёл свою невидимую паутину вокруг мухи, ещё не подозревавшей, что она — добыча. И вот, терпение было вознаграждено. Из наушника, сквозь треск помех, донёсся не голос диспетчера, а ленивый, неформальный разговор двух офицеров: — Эй, Рик, ты в участке? — Ага, разгребаю бумажки. А что? — Слушай, закажи нам пару пицц из «Кирпичной Печи», а? Мы тут на вызове застряли, помрём с голоду. Шерифу его любимую пепперони, ну и нам чего-нибудь. Встретишь курьера у служебного входа — деньги у меня на столе возьми. — Понял. Две пепперони, одну с грибами. Щас закажу. Связь прервалась с тихим щелчком, который, казалось, прозвучал не в наушнике, а прямо в голове Дмитрия. Он поднял глаза от блокнота, его лицо ничего не выражало, но внутри что-то холодно и неотвратимо стало на своё место. Его «Троянский конь». Он взглянул на карту на планшете: пиццерия «Кирпичная Печь» находилась в трёх кварталах отсюда. Целью будет обычный гражданский курьер, а в запасе у него — не более пятнадцати минут. Окно возможностей распахнулось, впуская ледяной сквозняк предвкушения. Он спокойно закрыл блокнот, оставил на столе несколько скомканных купюр и, накинув куртку, вышел на улицу. И в этом простом движении, в том, как он растворился в сером, безликом потоке дневной жизни Джерико, фигура писателя исчезла, уступив место тени, вышедшей на промысел. Переулок был узкой, зловонной раной между двумя обшарпанными кирпичными зданиями, раной, в которой гноились переполненные мусорные баки и мокрый, разбухший картон. Сюда почти не проникал дневной свет. Именно здесь, в этом царстве теней и запаха гнили, Дмитрий ждал. Он не стоял, прижавшись к стене, как дешёвый шпион из фильма. Он сидел на корточках в самой густой тени, абсолютно неподвижный, слившийся с окружением, превратившийся в часть этого городского упадка. Он просчитал маршрут: это была самая короткая дорога от пиццерии к участку, и ему оставалось лишь надеяться на предсказуемость человеческой лени. Его расчёт оправдался. Из-за угла, насвистывая незамысловатый мотив, выехал на велосипеде парень в яркой красно-белой униформе, с огромной термосумкой за плечами. Он был крупным, полноватым, именно таким, как нужно было Дмитрию. Парень не спешил, лениво крутя педали. Когда велосипед поравнялся с тёмным зевом переулка, Дмитрий уже был в движении. Это не было нападением. Это была хирургия. Никакой жестокости, никакой ярости — лишь холодная, отточенная до совершенства механика. Он не выпрыгнул. Он вытек из тени, сливаясь с движением велосипеда, его шаги были абсолютно беззвучны. На один бесконечно короткий миг он оказался прямо за спиной курьера, в его мёртвой зоне. Левая рука, как змея, обвила грудь парня, фиксируя его на сиденье, не давая упасть. Правая рука, чьи пальцы сложились в жёсткую, точную конфигурацию, нашла нужную точку на шее — сонную артерию. Короткое, выверенное давление. Глаза парня удивлённо расширились, свист оборвался на полуноте. Он даже не успел понять, что произошло. Его тело обмякло, но Дмитрий, продолжая двигаться вместе с катящимся по инерции велосипедом, не дал ему упасть. Он аккуратно, будто помогая пьяному товарищу, завёл велосипед вглубь переулка, во тьму, и лишь там позволил телу соскользнуть на землю, прислонив его к стене. Дмитрий убедился, что тот дышит ровно, и лишь затем отпустил. Через час парень очнётся с лёгкой головной болью и смутным воспоминанием, будто просто на мгновение уснул. Трансформация заняла меньше минуты. Хромов стянул с бесчувственного тела мешковатую куртку и штаны униформы, быстро натянув их поверх своей тёмной одежды — полнота курьера позволяла это сделать без проблем. Он надвинул на глаза кепку, скрывая верхнюю часть лица. Натянул на нос и рот дешёвую медицинскую маску, а поверх всего — тёмные очки. Его личность исчезла, растворилась, уступив место безликой функции — «доставщик пиццы». Он закинул термосумку на плечо, оставил велосипед в тени и вышел из переулка, двигаясь уже совсем другой, слегка расхлябанной, ленивой походкой. Служебный вход полицейского участка встретил его запахом казённой краски и старой бумаги. Дверь ему открыл тот самый офицер Рик Сандерс, который и принимал заказ по радио, — молодой, скучающего вида парень. — Ну, наконец-то! Явился, не запылился! — проворчал Рик, забирая у Дмитрия тёплые, пахнущие чесноком и томатным соусом коробки прямо из термосумки. — Мы тут уже ставки делали, что раньше приедет: ты или Второе пришествие. — А я виноват? У меня заказов много, — просипел Дмитрий, его голос был приглушён и искажён маской. — С вас двадцать два пятьдесят. Рик полез в карман, похлопал себя по бёдрам, но не нашёл ничего, кроме дыр, и издал звук крайнего разочарования. — Чёрт побери, — он с досадой цокнул языком. — Это же парни с патруля заказывали... Сказали, деньги у сержанта на столе. Вечно у них всё через одно место. Пойдём, горе ты моё луковое, сейчас рассчитаемся. Он кивнул вглубь коридора. Пока офицер, прижимая к груди тёплые коробки с пиццей, повернулся к нему спиной и неспешно пошёл к столу своего начальника, правая рука Дмитрия скользнула под рукав куртки. Палец нащупал и нажал маленькую, почти незаметную кнопку на устройстве, закреплённом на его запястье. В тот же миг где-то снаружи, на трансформаторной будке, к которой он заранее прикрепил миниатюрный ЭМИ-генератор, произошёл беззвучный импульс. Наступила не просто темнота — а внезапное, тотальное удушение света. Лампы умерли с тихим, предсмертным гудением. Мониторы погасли. — Какого чёрта?! — донёсся из темноты голос Сандерса, сопровождаемый звуком едва не упавших коробок. В этом дарованном ему хаосе слепоты Дмитрий действовал. Он бесшумно опустил пустую и теперь ненужную термосумку на пол у стены. Мужчина не издал больше ни звука, просто замер, превратившись в сгусток тьмы. А затем, подобно тени, сорвавшейся с земли, он устремился вверх. В те несколько секунд, когда человеческие глаза были слепы, его зрение, обострённое до звериной остроты, видело всё. Он совершил один-единственный, мощный, беззвучный прыжок прямо с места, используя выступ стены как трамплин. Его пальцы, на мгновение ставшие стальными когтями, впились в толстые, покрытые вековой пылью трубы, что змеились под самым потолком коридора. И вот он уже был наверху, в царстве мрака и забытых проводов, застывший подобно каменной гаргулье на карнизе собора. Внизу офицер Сандерс, наконец нашарив в кармане телефон и включив фонарик, чертыхнулся. Он сделал пару шагов вглубь коридора, нашёл на столе сержанта деньги и только потом, развернувшись, направил дрожащий луч света туда, где мгновение назад оставил курьера. Круг света выхватил из темноты одиноко стоящую на полу термосумку, но рядом с ней была лишь пустота. Человек, который её принёс, бесследно растворился во мраке. Полицейский удивлённо покрутил головой, быстро прошёл к выходу и выглянул на оживлённую дневную улицу — никакого убегающего парня в униформе. Пожав плечами и решив, что тот просто бросил сумку в суматохе, испугавшись темноты, и растворился в толпе, он вернулся внутрь. Его мир в этот момент сузился до тёплых коробок с едой и раздражающей темноты; мысль о том, чтобы поднять луч фонаря вверх, в царство пыли и паутины, ему даже не пришла в голову. И в этом царстве, в густой, осязаемой темноте, Дмитрий уже скользил вперёд. Это не было похоже на человеческое передвижение; он тёк по потолочным коммуникациям, как чёрная ртуть, без единого скрипа, превратившись в единый, идеально сбалансированный механизм из мышц и сухожилий. Внизу, в хаотичных лучах фонариков, метались тени полицейских, их голоса, полные раздражения и ругани, доносились до него, как эхо из другого, более примитивного мира. Он был над ними, но в то же время — на целую вечность дальше. Он был зверем, что бесшумно ступал по ветвям над тропой, по которой шло ничего не подозревающее стадо. Память, на которую был нанесён архитектурный план здания, вела его безошибочно, мимо комнаты для допросов, мимо оружейной. Его цель была в конце коридора — кабинет шерифа Галпина. Он замер над нужной точкой, превратившись в часть потолочной тьмы, и приготовился к бесшумному спуску в коридор, чтобы начать взлом. Но тут он заметил её. Деталь, которую мог упустить кто угодно, но не он. Дверь в кабинет шерифа была неплотно прикрыта. Замок не щёлкнул, оставив тончайшую, почти невидимую щель. Галпин или тот, кто выходил последним, спешил. Несусветная удача. Или преступная халатность. Дмитрий пересмотрел план на ходу. Он так же бесшумно, как падающий лист, спрыгнул вниз, приземлившись на потёртый ковёр коридора с грацией, чуждой человеческому роду. Он не стал трогать дверную ручку. Вместо этого он извлёк из кармана тонкую металлическую пластину и аккуратно, без единого скрипа, просунул её в щель, отодвинул язычок замка и толкнул дверь внутрь. Он вошёл в кабинет, не оставив ни единого следа. Комната встретила его запахом дешёвого табака, остывшего кофе и застарелого скепсиса. Кабинет шерифа оказался не глухой крепостью, а, скорее, аквариумом: почти вся стена, выходившая в коридор, была стеклянной, лишь пересечённой тонкими рёбрами горизонтальных жалюзи. Первым делом Хромов подошёл к ним и одним плавным движением повернул механизм. Пластиковые ламели сомкнулись, отрезая кабинет от внешнего мира и погружая его в полумрак. Теперь он был в своей стихии. Подойдя к столу Галпина, Дмитрий открыл крышку старого, служебного ноутбука. Экран ожил, запросив пароль, но это не было проблемой. Он извлёк из кармана не просто флешку, а маленькое, похожее на брелок устройство — дешифратор — и вставил его в USB-порт. На крошечном экране устройства забегали строки кода, подбирая комбинацию. Через пять секунд раздался тихий щелчок, и на экране ноутбука появилась главная страница операционной системы. Только теперь в соседний порт отправилось второе устройство — накопитель данных. Синий огонёк замигал, и на экране появилось окно, показывающее стремительный процесс копирования: папки, файлы и архивы замелькали в бешеной гонке. Началось безмолвное таинство хищения. И тут он услышал их. Приближающиеся шаги. Галпин. И кто-то ещё. Звякнули ключи. Замок в двери начал поворачиваться, пока синий огонёк всё ещё лихорадочно мигал. Прятаться было негде. Единственный путь — окно. Он бесшумно пересёк комнату, оставив оба устройства подключёнными, рывком открыл старую раму и, как тень, выскользнул наружу. Мужчина повис на узком карнизе второго этажа, вцепившись в хрупкий выступ реальности над оживлённой улицей. Он прижался к холодному кирпичу, превратившись в живую статую, за долю секунды до того, как дверь кабинета со скрипом отворилась. Мышцы его предплечий горели огнём от неестественного напряжения; пальцы, всё ещё сохранившие отголоски своей нечеловеческой формы, впивались в шершавый кирпич. Внизу, под ним, текла обычная дневная жизнь, и любой случайный взгляд вверх мог стать для него фатальным. Но тревожило его не падение, а время: каждая секунда, проведённая в этом противоестественном положении, увеличивала шанс быть обнаруженным. Его собственное сердце гулко, предательски билось в ушах, заглушая звуки города и мешая сосредоточиться. Он превратился в часть стены, в камень, в холодную, неживую материю, отчаянно игнорируя боль и растущую панику зверя внутри. Лишь слух его, острый, как лезвие, проникал сквозь приоткрытое окно, ловя приглушённые, но разборчивые голоса. — Следы когтей на земле у пещеры, — произнесла Уэнсдей без предисловий, её голос был ровным и холодным, точно осколок льда, — идентичны тем, что я видела ранее. Только на этот раз ваш «медведь» чуть не убил Юджина Оттингера. Ваша теория о диком животном не просто трещит по швам, шериф. Она агонизирует. Галпин тяжело рухнул в кресло, которое жалобно скрипнуло. — Аддамс, послушай, — он устало провёл рукой по лицу, — мне искренне жаль твоего друга. Правда. Но у меня бумажной работы по горло, а ты вновь здесь с теориями заговора. Мы ведём расследование. — Ваше расследование напоминает аутопсию, которую проводит мясник — много шума, крови, а причина смерти так и не установлена, — парировала Уэнсдей. — Вы игнорируете очевидные связи и кормите город баснями. Вы кого-то покрываете. Галпин медленно поднял на неё свой налитый кровью взгляд. Его рука легла на стол всего в нескольких сантиметрах от мигающей флешки, оставленной Дмитрием. В этот момент шериф отвлёкся на сквозняк. — Чёрт, опять это окно... Он поднялся и направился прямо к тому месту, где снаружи висел Дмитрий. Внутри Дмитрия всё оборвалось. Сердце пропустило удар, а затем забилось с бешеной, животной частотой. Он вжался в холодный кирпич, превращаясь в камень, в тень, в часть стены. Мышцы его тела окаменели. Он перестал дышать. Вся его воля, вся его сверхчеловеческая сущность были брошены на одно — на абсолютную, мёртвую неподвижность. Галпин подошёл вплотную, его силуэт заслонил собой дневной свет. Дмитрий видел лишь его тёмную фигуру через стекло, чувствовал вибрацию его шагов. Шериф уже протянул руку к оконной раме, но, услышав за спиной холодный голос Уэнсдей, замер. — Не отвлекайтесь, шериф. Я ещё не закончила. Голос Уэнсдей, лишённый всякой эмоции, прозвучал, как щелчок хлыста. Галпин замер, его рука застыла в сантиметре от оконной рамы. Он бросил на окно раздражённый взгляд, будто оно было виновато в его бедах, лишь прикрыл створку, не заперев её, и медленно, как человек, несущий на плечах непосильную ношу, вернулся к столу. — Аддамс, — начал он устало, садясь в кресло. — Наши криминалисты, может, и не лучшие в штате, но они вполне компетентны и просеяли каждый дюйм пепла в той пещере. Но огонь — самый честный из убийц. Он не оставляет улик, он оставляет лишь пустоту. Всё, что там было: рисунки, цепи, следы, — всё это теперь лишь прах да обгоревшие куски металла. Любые доказательства, которые вы так хотите найти, испарились вместе с дымом. — Призраки не испаряются, шериф. Они просто ждут подходящего медиума, — парировала Уэнсдей, и её тёмные глаза сверкнули. — Вы ищете прах на земле, а я вижу следы на душе. Юджин Оттингер жив. Он в коме, но он видел. Он — мой призрак доказательства. И когда он очнётся... — «Когда»? — Галпин горько усмехнулся. — Аддамс, ты живёшь в мире книг и мрачных фантазий. Я живу в мире отчётов коронера и убитых горем родителей. Доктора говорят, его шансы... призрачны. Ваша единственная ниточка висит на волоске, который вот-вот оборвётся. И что тогда? Ты будешь допрашивать его тень? Его прервал резкий стук в дверь. В проёме показалась голова Ричи Сантьяго, её лицо — само извинение. — Шериф, простите, что прерываю, но опять звонит миссис Торнхилл. Говорит, это вопрос жизни и смерти... как и прошлые пять раз. Галпин закатил глаза с таким видом, будто ему предложили выпить уксус. — Господи, опять эта карга, — прорычал он. — Что на этот раз? Белки-сатанисты опять воруют её орехи? — Она жалуется на соседей, — монотонно доложила Сантьяго. — Говорит, в том заброшенном доме на Ривер-Роуд уже неделю по ночам сверлят. Днём и ночью. — Неделю?! — рыкнул Галпин, проводя рукой по лицу. — Ричи, это уже третья жалоба на этот дом за месяц. Что было до «сверления»? — «Сатанинские песнопения», сэр. Она утверждала, что слышит, как они «призывают Ктулху под звуки техно». — Ктулху под техно... — Галпин горько усмехнулся. — А до этого? — «Подозрительные девицы», — монотонно доложила Ричи. — Говорит, каждую ночь туда заходят, а наутро их «выносят, завёрнутых в ковры». — Так это же ночной клуб! — рявкнул Галпин, и в его голосе смешались ярость и абсурд. — Сверлят, чтобы повесить светомузыку, поют караоке под отвратительное техно и выносят пьяных девиц! Да пусть хоть бордель там откроют, лишь бы налоги платили и было тихо! Скажи этой карге, чтобы перестала использовать номер 911 как свою личную горячую линию для сплетен, или я в следующий раз отправлю наряд арестовать её за ложные вызовы! Всё, ну её к чёрту. Дмитрий, висевший снаружи, слушал этот поток раздражения, и его мозг, холодный и бесстрастный, как компьютер, раскладывал слова Галпина на составляющие. «Сверление… песнопения… девицы… Заброшенный дом на Ривер-Роуд». На мгновение он почти усмехнулся про себя. Логика шерифа была безупречна. Грубая, циничная, но безупречная. Действительно, похоже на открытие какого-нибудь третьесортного ночного клуба. Старики всегда видят дьявола там, где молодёжь видит лишь повод для веселья. Мужчина отмёл эту информацию как несущественную, почти отбросил её в категорию «городской шум». Но профессиональная привычка, въевшаяся в него глубже любого инстинкта, заставила его сделать мысленную пометку: «Ривер-Роуд. Заброшенный дом. Проверить при случае». Это не было предчувствием. Это была просто методичность. Любая аномалия, даже самая абсурдная, должна быть занесена в протокол. Он занёс её в свой архив памяти без всяких эмоций, как геолог заносит в журнал образец скучного, ничем не примечательного камня. В этот момент у Галпина зазвонил смартфон. Увидев имя на экране, шериф поморщился ещё сильнее. — Мэр, — бросил он Уэнсдей, и в этом единственном слове прозвучала вся тяжесть мира. — Сейчас вернусь. Он вышел в коридор, чтобы принять свою ежедневную дозу унижения. Уэнсдей, бросив на стол последний испепеляющий взгляд, в котором читалось обещание будущих вскрытий, беззвучно скользнула следом за ним. Кабинет погрузился в тишину, нарушаемую лишь тиканьем часов и ровным, синим свечением на столе шерифа. У Дмитрия были секунды. Он влетел обратно в кабинет, как порыв ветра. Синий огонёк на флешке горел ровным, победоносным светом — копирование было завершено. Мужчина уже протянул руку, чтобы забрать свои трофеи, но замер. Шаги Галпина, тяжёлые и злые, возвращались. Слишком быстро. В этот момент логика шпиона уступила место инстинкту зверя. Он не вылез — он выстрелил из окна ногами вперёд, оттолкнувшись от подоконника в отчаянном, акробатическом пируэте. На одно бесконечное мгновение его тело описало дугу в воздухе над улицей, а затем, в нижней точке падения, его рука выстрелила вперёд. Пальцы, на долю секунды ставшие чёрными, хитиновыми когтями, с отвратительным, скрежещущим лязгом вонзились в кирпичную кладку, высекая сноп искр и останавливая падение. Галпин ворвался в кабинет и замер. Воздух был неподвижен, но само пространство, казалось, ещё вибрировало от чужого, яростного движения. Вещи на его столе были сдвинуты. Ноутбук работал. И окно было распахнуто настежь, впуская в комнату шум улицы и холодный сквозняк. Его рука медленно, почти инстинктивно, легла на рукоять пистолета на кобуре. Дмитрий, услышав тихий, но отчётливый щелчок расстёгиваемой кобуры, понял, что игра окончена. Мощными, быстрыми движениями, цепляясь за выступы, он, как противоестественное, тёмное насекомое, пополз вверх по стене. Галпин подскочил к окну и выглянул наружу. Его взгляд метнулся вниз, затем вверх, но не зацепился ни за что, кроме обыденной дневной суеты на улице внизу. Он уже решил, что ему померещилось, что это лишь ветер и его расшатанные нервы, и раздражённо повернулся. И тут его взгляд упал на два чужеродных, мигающих предмета в USB-портах его ноутбука. — Какого чёрта? Его полицейский инстинкт взвыл сиреной. Он медленно, осторожно, словно пытаясь обезвредить змею, протянул руку, чтобы вытащить одно из устройств. В тот же миг Дмитрий, лежавший на горячем от солнца рубероиде крыши, достал из кармана свой смартфон и нажал единственную красную иконку на экране. Сигнал был послан. Как только пальцы шерифа коснулись пластика, оба устройства издали громкий, сухой треск. Из них вырвался сноп синих искр. Они вспыхнули, как магниевая лента, и начали плавиться, превращаясь в маленькие вулканы, извергающие шипящий, вонючий пластик прямо на материнскую плату. Экран ноутбука моргнул в последний раз и умер. Из корпуса повалил густой, едкий дым. — Что за нахер?! — взревел Галпин, отдёргивая обожжённую руку и в бессильной ярости ударяя кулаком по столу. Этот полный праведного гнева вопль донёсся до крыши, где в лучах полуденного солнца мужчина позволил себе тень усмешки. Данные были скопированы, а улики — уничтожены. Поднявшись, он быстрым, пружинистым шагом двинулся к краю. Не прыжок — шаг в пустоту; скольжение вниз, цепкий хват за толстую водосточную трубу, толчок от стены — и вот он уже летит к другой, используя её как тормоз, чтобы приземлиться в том самом тёмном, вонючем переулке с лёгкостью, недоступной человеку. Парень-курьер уже сидел, тряся головой, пытаясь собрать осколки реальности. Дмитрий быстро стянул с себя красно-белую униформу, небрежно накинув её на плечи ошарашенного юноши. Затем достал из бумажника хрустящую стодолларовую купюру и засунул её в нагрудный карман куртки. — За беспокойство, — бросил он, и прежде, чем парень успел поднять на него глаза, Мужчина уже растворился в тени, покинув переулок

*****

Городской парк осенью был кладбищем летних воспоминаний. Ветер, холодный и бесприютный, гонял по опустевшим дорожкам ворохи мёртвых листьев, и их сухое шуршание было похоже на старческий шёпот. Дмитрий сидел на скамейке в самом тёмном, самом заброшенном углу, под сенью старого, почти полностью облетевшего дуба. Он был невидим, став частью вечерних сумерек. На экране его планшета, точно призрачные рентгеновские снимки, сменяли друг друга скопированные файлы: отчёты, протоколы допросов, фотографии. С каждым новым документом его лицо мрачнело. Это был мусор. Идеально собранный, аккуратно каталогизированный, но абсолютно бесполезный. Всё — каждая улика, каждое свидетельство, каждый волосок — вело в одну точку. Хайд. Невидимый режиссёр, гениальный кукловод, о котором он думал, оказался ещё хитрее: он не просто скрывался, он подсовывал следствию другого, более очевидного и страшного монстра. Все нити, которые мужчина с таким трудом раздобыл, вели не к его цели, а к дракону, с которым столкнулся утром. Он оказался в тупике. Его единственная, призрачная зацепка — бормотание старой карги о «сверлении» и «песнопениях» — была слишком эфемерной. Он не мог начать охоту, основываясь на старческом бреде. С досадой откинувшись на холодную спинку скамейки, мужчина чувствовал, как драгоценное время утекает сквозь пальцы. И тут, сквозь влажный, пахнущий тленом воздух парка, пробилось нечто иное. Это не был звук или образ. Это был запах. Тонкий, почти неуловимый шлейф, который ударил прямо в его обострённые рецепторы. Сладковатый, пряный, с едва заметной ноткой горечи. Что-то в этом аромате было тревожно знакомым, словно эхо из глубин его генетической памяти, из древних, похороненных знаний. Он на мгновение потерялся, инстинктивно поворачивая голову в сторону источника. Они шли по дорожке метрах в двадцати от него. Две девушки из Невермора. Одна была ярким, почти кричащим пятном цвета в этом угасающем осеннем мире. Энид Синклер. На ней была объёмная розовая жилетка поверх такого же розового худи, алые вельветовые штаны и радужные кончики волос, пробивавшиеся из-под светлой копны. Она была воплощением самой жизни, энергии, бьющей через край. Другая — её подруга — была более сдержанной, но не менее притягательной фигурой. Клара Торн. Высокая, стройная, в стильной тёмно-зелёной парке и узких чёрных джинсах. Её тонкие, почти эльфийские черты лица обрамляла плотно натянутая на голову синяя шапочка, скрывавшая её истинную, горгонью природу. Она выглядела как обычная, симпатичная шестнадцатилетняя девушка, если не считать лихорадочного, неестественного блеска в глазах. Дмитрий напряг слух, отсекая шум ветра. — Представляешь, я просто зашла за кофе в город, а он сидел там, — щебетала Клара, её голос был полон восторга. — Такой милый, нормальный парень, не из Невермора. Мы разговорились, и он был таким... вежливым! А потом, когда я уходила, он догнал меня и подарил это. Сказал, что это сделает вечер волшебным. Она с гордостью указала на лацкан своей парки. И тут Дмитрий увидел его. Источник запаха. Маленький, бледно-лиловый цветок с тёмными, почти чёрными прожилками, похожими на вены, был приколот к её куртке, как изящная брошь. Энид нервно теребила край своего шарфа. — Норми? Просто так подошёл и подарил цветок? Клара, это странно, даже для Джерико. Они обычно нас сторонятся. — А может, это как раз нормально? — с надеждой в голосе возразила Клара. — Может, мы так привыкли к косым взглядам, что забыли, каково это, когда кто-то просто... милый? Он сказал, что сегодня на старой текстильной фабрике будет вечеринка, арт-рейв. Пригласил меня. Я не могу упустить такой шанс, Энид! Ну пойдём, пожалуйста! Мозг Дмитрия, его внутренний гримуар, с ледяным щелчком выдал ответ: «Аконитум Видуа. Поцелуй Вдовы». Редчайший ритуальный алкалоид. Пыльца, вдыхаемая в малых дозах, вызывает эйфорию, подавляет критическое мышление и повышает внушаемость. Все кусочки мозаики встали на свои места: лихорадочный восторг, иррациональное желание пойти в заброшенное место с незнакомцем... Состояние Клары было не влюблённостью. Это было отравление. Энид колебалась. В её глазах боролись страх перед наказанием и отчаянное, почти забытое желание нормальной подростковой жизни. — Но миссис Уимс... У нас отбой в десять. Нас же буквально заперли в Неверморе. — Так давай спросим! — глаза Клары блестели лихорадочным огнём. — Просто позвоним. Она же не монстр. Вдруг разрешит? Дмитрий наблюдал за этой сценой, и в его голове все разрозненные нити — «сверление», «песнопения», «девицы», а теперь и одурманенная жертва с ритуальным цветком — начали сплетаться в единый, уродливый узор. Он видел, как Энид, сломленная настойчивостью подруги и собственной неуверенностью, наконец сдалась. — Ладно! — выдохнула она в отчаянии. — Стой здесь. Я позвоню. Но если она скажет «нет» — это «нет». Энид отошла на несколько шагов, достала телефон и, нервно кусая губу, набрала номер. Дмитрий, напрягши слух, мог слышать тонкий, искажённый голос директрисы Уимс. — ...Энид? Что-то случилось? Вы должны были вернуться полчаса назад. — Мы уже идём обратно, миссис Уимс, честно! — затараторила Энид. — Но тут такое дело... нас с Кларой пригласили на танцы в город. И я знаю правило про сумерки, и после всего, что было, это очень важно, но мы бы всего на пару часов, и клянёмся, что вернёмся ровно к десяти! На том конце провода повисла долгая, тяжёлая пауза. Наконец, голос Уимс прозвучал снова — усталый, лишённый обычной стальной твёрдости. — ...Послушай меня, Энид. В отличие от твоей соседки, вы с мисс Торн не имеете привычки искать неприятности. И, возможно, немного... нормальности — это именно то, что нужно этой школе, чтобы не сойти с ума от страха. Хорошо. Я разрешаю. Но если вы не будете в своей комнате ровно в десять, наказание будет таким, что вы будете мечтать об отчислении. Ты меня поняла? — Да! Да, конечно! Спасибо, миссис Уимс! — Энид счастливо просияла и отключилась. — Она разрешила! — почти взвизгнула она, поворачиваясь к Кларе. — Я знала! Я знала! — Клара подпрыгнула на месте, её блаженная улыбка стала ещё шире. — Ой, слушай, раз у нас есть время, давай по пути зайдём в «Ведьмин Котелок»? Говорят, там новая палетка глиттеров вышла, цвета «Слёзы Единорога»! Энид на мгновение задумалась. Её беспокойство ещё не улеглось, но перспектива посмотреть на новую косметику была слишком заманчивой. — Хм-м-м... «Слёзы Единорога»? Ну ладно! — её лицо наконец озарила искренняя улыбка. — Ура! — Клара схватила её за руку, и они, смеясь, побежали по дорожке парка в сторону главной улицы, увлекая за собой шлейф опасного, сладковатого аромата. Дмитрий проводил их долгим, нечитаемым взглядом. Его мозг, привыкший к холодной логике, давал сбой. Опасный ритуальный цветок, таинственный незнакомец, заброшенная фабрика... и «Слёзы Единорога». Эти элементы не складывались в единую картину. Это было слишком абсурдно. Слишком... нормально. Но он знал одно. Энид Синклер, одна из двух фигур его пророческого «эха», добровольно шла в место, где воздух уже был отравлен фальшивым весельем. Логики в этом не было. Был лишь факт. И его работа заключалась в том, чтобы следовать за фактами, какой бы абсурдной ни была их природа. Не делая выводов, он видел лишь аномалию, которую нужно было исследовать. Проверить. Внедриться. Он поднялся со скамейки. Фигура писателя исчезла, уступив место тени, вышедшей на промысел. И эта тень бесшумно скользнула вслед за двумя девушками, идущими навстречу своему вечеру — вечеру танцев, глиттеров и, возможно, чего-то гораздо более страшного.