Глава 3. ТАНЕЦ МАРИОНЕТОК.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

ТАНЕЦ МАРИОНЕТОК.

Ночь опустилась на Джерико не бархатным покрывалом, а тяжёлым, мокрым саваном. Низкие, набухшие дождём облака ползли по самому краю холмов, цепляясь за верхушки сосен, и лунный свет, не в силах пробиться сквозь эту плотную пелену, лишь создавал призрачное, мертвенное свечение, в котором мир терял свои краски. На окраине города, там, где заканчивались жилые дома и начиналось царство заброшенных складов и пустырей, стояла старая текстильная фабрика Уинслоу. Она была ржавым скелетом, что медленно умирал в этой вечной сырости. Некогда гудящее сердце города, его индустриальная гордость, теперь она представляла собой лишь кафедральный собор упадка. Высоко, под самой крышей её длинного, вытянутого корпуса, зияло огромное круглое окно, похожее на мёртвый, немигающий глаз циклопа, чьё разбитое стекло, удерживаемое паутиной свинцовой рамы, тускло поблёскивало в лунном свете. Днём её кирпичные стены, потемневшие от времени и покрытые язвами лишайника, казались печальным памятником былому величию, но ночью она преображалась. Из её недр, из огромного главного цеха, вырывались наружу судорожные вспышки стробоскопов и глухие, утробные удары басов — лихорадочный пульс подпольного рейва, тайной, запретной жизни, которую вела молодёжь этого сонного городка. Этот рейв занимал лишь тщательно отреставрированную часть гигантского цеха, отгорожённую от остальной разрухи высокими драпировками из тёмного бархата. В центре, под высокими потолками, уходящими во мрак, пульсировал танцпол, выложенный гладкими металлическими листами, отражавшими огни. Над ним, на внушительной сцене, возвышался диджей, похожий на жреца, что дирижировал первобытным трансом толпы. По периметру, в уютном полумраке, стояли добротные деревянные столики с диванчиками из тёмно-красной кожи, а ближе к выходу в свете неоновых ламп сияла длинная, отполированная барная стойка. Над всем этим, на втором ярусе, нависали стильно отделанные балконы — бывшие наблюдательные посты мастеров, а ныне — уединённые «вип-зоны». Всё это было создано, чтобы производить впечатление настоящего, дорогого андеграундного клуба — идеальной приманки для скучающих туристов и местной молодёжи. И высоко над ними, там, где суетливый свет прожекторов уступал место вековому мраку, на одной из массивных, покрытых ржавчиной балок, что держали на себе тяжесть прогнившей крыши, сама тьма, казалось, сгустилась, обретая форму. Из этой антрацитовой черноты, точно два тлеющих уголька, вспыхнули слабые, фосфоресцирующие огни. Они не принадлежали человеку. Силуэт, едва различимый даже для самого пристального взгляда, замер в низкой, хищнической позе, абсолютно беззвучный и чуждый тому веселью, что царило внизу. Он нагнулся, окинув взглядом всё помещение. Разноцветные лучи прожекторов, вращаясь, выхватывали из темноты экстатические лица, блестящие от пота, и тут же снова бросали их во мрак. Это было похоже на лихорадочный, бессмысленный танец светлячков перед грозой. Но затем он принюхался. Его обострённое чутьё пробило густой коктейль из запахов дорогого парфюма, алкоголя и энергии разгорячённых тел и уловило то, за чем он пришёл. Сладковатый, пряный, дурманящий аромат. «Поцелуй Вдовы». Здесь он был не тонким шлейфом, как в парке, а плотным, почти осязаемым туманом, искусно вплетённым в общую атмосферу. Весь воздух был пропитан им. Эти люди не просто танцевали. Они дышали ядом, вдыхали эйфорию, сами того не осознавая. Это была не вечеринка. Это была курильница опиума размером с ангар. Дверь в дальнем конце цеха отворилась, впуская на мгновение полосу чистого, холодного ночного воздуха, и тут же была поглощена глухим, утробным ударом баса. На пороге, на границе двух миров — тихой ночи и бушующего хаоса, — замерли две фигуры. Энид и Клара. Они вошли с опасливым любопытством, как два оленёнка, ступивших на незнакомую, залитую неоновым светом поляну. Грохот музыки ударил по ушам, заставляя вибрировать что-то глубоко в груди. Пульсирующий свет стробоскопов выхватывал из темноты сотни танцующих тел, превращая их в ожившие, дёрганые фотографии. Энид, ошеломлённая, медленно повернулась вокруг своей оси, её глаза восторженно расширились... — Ого! Клара, ты шутила, что тут круто, но ты не сказала, что настолько! — А ты мне не верила! — просияла молодая горгона, уже жадно выискивая кого-то в толпе. И тут она его увидела, и её лицо вспыхнуло. — Ой. Вон он. У бара. Она неловко, почти робко, помахала кому-то у стойки. Оттуда отделились две фигуры и, ловко лавируя в толпе, направились к ним. Это были молодые парни лет девятнадцати, одетые в стильные, но неброские куртки и джинсы. Они являлись из тех, чья внешность была почти универсальной — симпатичные, с открытыми, дружелюбными улыбками и лёгкой, уверенной походкой. Эти юноши не выглядели как хищники, они выглядели как парни с обложки каталога молодёжной одежды. — Клара! А мы уж думали, ты нас продинамила, — сказал тот, что был повыше, с тёмными, аккуратно уложенными волосами. Он повернулся к Энид, и его улыбка стала ещё шире и теплее. — А ты, должно быть, Энид? Клара про тебя все уши прожужжала. Я Джейк. А это Майк. — Энид, — она почувствовала, как щёки заливает румянец, и улыбнулась в ответ, мгновенно очарованная его непринуждённым обаянием. — Очень приятно! А... она правда про меня говорила? — Ещё как! — рассмеялся Джейк. — Ладно, раз уж вы добрались, — вмешался Майк, кивая в сторону бара, — давайте промочим горло. Пиво, сидр? С нас угощение за опоздание. Клара тут же восторженно закивала, но Энид, в которой ещё боролись остатки благоразумия, покачала головой. — Ой, нет, спасибо, нам нельзя... Да и мы правда ненадолго, нам скоро обратно. — Ну, один стаканчик сидра — это же не преступление, а лекарство от плохого настроения, — подмигнул ей Джейк. — К тому же, нельзя же обижать гостеприимных хозяев. Пойдёмте, там у стойки как раз места освободились. Он повёл их к бару, и Энид, сама не заметив как, поддалась его уверенности. Она чувствовала себя взрослой, частью этого запретного, манящего мира. И пока Джейк заказывал напитки, она всё глубже вдыхала этот странный, сладковатый аромат, который, смешиваясь с запахом алкоголя и разгорячённых тел, создавал головокружительный, эйфорический коктейль. Её тревоги медленно, но верно отступали, убаюканные этим дурманом и обещанием простого, весёлого вечера. Они устроились за маленьким столиком у бара. Джейк поставил перед девушками два высоких стакана с ледяным, янтарным сидром. Пузырьки весело плясали в свете неоновых ламп. — Ну, за то, чтобы этот вечер не стал последним в нашей жизни! — провозгласил он с ироничной улыбкой, и они с Майком картинно чокнулись своими бутылками пива. Энид, всё ещё немного нервничая, сделала маленький, пробный глоток. Сидр был сладким, с приятной яблочной кислинкой. Она сделала ещё один, побольше. Грохот музыки, смех людей, сладкий, дурманящий аромат в воздухе и лёгкое, щекочущее покалывание алкоголя в крови — всё это сливалось в единый, головокружительный поток. Она почувствовала, как напряжение, которое носила в себе целыми днями, начало медленно отпускать, словно тугой узел, который наконец-то развязался. — Так вы обе из этой вашей... академии для чудиков? — спросил Майк, перекрикивая музыку, но в его голосе не было насмешки, лишь искреннее любопытство. — Расскажите, там правда всё, как в кино? Мётлы, волшебные палочки? — Ну-у-у, мётлы только у уборщиков, и то нелетающие, — хихикнула Клара, уже почти допившая свой стакан. — Но да, бывает весело! Вот Энид, например, у нас будущая рок-звезда... и оборотень по совместительству! — Клара! Язык прикуси! — шикнула на неё Энид, но беззлобно, толкнув подругу локтем. Её щёки слегка покраснели, но ей это даже нравилось. — Ого! Серьёзно? Оборотень? — Джейк наклонился к ней чуть ближе, его глаза горели неподдельным, почти детским восторгом. — Без обид, но это же... офигеть как круто! Типа, как в «Сумерках»? Его восхищение, такое искреннее и лишённое обычного страха или настороженности «нормисов», окончательно обезоружило Энид. Она рассмеялась. — Скорее, как в «Волчонке», но спасибо! Она сделала ещё один большой глоток. Мир вокруг, казалось, стал ярче, звуки — глубже, а все проблемы — бесконечно далёкими. — Всё, хватит болтать! — воскликнула Клара, вскакивая со стула. — Музыка зовёт! Пошли танцевать! Клара схватила Энид за руку и потащила в самый центр зала, в бурлящий котёл из тел и света. И Энид пошла, уже не сопротивляясь. Она шагнула в толпу и растворилась в ней, став частью единого, дышащего, пульсирующего существа. Музыка была повсюду: она входила сквозь кожу, вибрировала в костях, билась в унисон с её собственным сердцем. Энид закрыла глаза. И мир исчез, уступив место чистому ощущению. Вспышки стробоскопов, пробиваясь сквозь её веки, превратились в калейдоскоп абстрактных, горячих пятен — красных, синих, фиолетовых. Она вскинула руки, запрокинула голову и просто позволила своему телу двигаться. Это был не танец. Это был полёт. Она кружилась, и её светлые волосы с радужными прядями превратились в яркий, разноцветный вихрь. Она смеялась, и её смех, неслышный в грохоте музыки, был чистой, незамутнённой радостью, вырвавшейся на свободу. Вся тяжесть последних дней — страх, беспокойство, укоризненный взгляд Уэнсдей — всё это сгорело без остатка в этом очищающем огне. Внезапно музыка оборвалась. На одну оглушительную, звенящую секунду всё замерло. Стробоскопы погасли. Зал погрузился в почти полную темноту, нарушаемую лишь тусклым светом бара. Толпа замерла, и Энид, тяжело дыша, открыла глаза. Она увидела сотни застывших силуэтов, сотни лиц, обращённых к сцене. А потом, в этой тишине, зазвучала новая мелодия. Медленная, тягучая, почти гипнотическая. И танец изменился. Движения стали плавными, волнообразными, почти ритуальными. Энид, сама того не осознавая, начала покачиваться в такт, её тело двигалось медленно, грациозно, словно водоросль на дне океана. И тут музыка взорвалась. Оглушительный удар баса, яростный, первобытный ритм и ослепительная вспышка белого света, ударившая со всех сторон. Толпа взревела, и танец снова преобразился. Это больше не было плавное покачивание. Это был экстаз. Ярость. Чистая, дикая энергия. Энид подпрыгнула, её ноги отрывались от пола, она трясла головой, позволяя волосам хлестать по лицу. Она больше не была собой. Она была искрой в этом костре, каплей в этом ревущем океане. Она была свободна. И лишь когда трек закончился, оставив её опустошённой, потной и абсолютно счастливой, она, тяжело дыша и смеясь, опёрлась на плечо Клары. — Уф... я... я сейчас умру! Пошли, мне срочно нужно что-то выпить, — выдохнула она, тихонько приобнимая подругу за плечи. Они подошли к Джейку и Майку, которые о чём-то тихо и серьёзно переговаривались. Увидев девушек, они тут же замолчали и снова надели свои беззаботные улыбки. — Ну что, выжили после такого? — спросил Джейк с усмешкой. — Едва! — выдохнула Клара. — Но это было лучшее, что со мной случалось за весь год! Можно мне ещё сидра? Пожалуйста-пожалуйста! Энид, покачиваясь, подошла следом. Мысли в её голове стали вязкими, непослушными. Она с трудом сфокусировала взгляд на светящихся цифрах часов над баром. — Ой, ребята... уже почти десять... Нам... нам пора, иначе мы трупы. В буквальном смысле. — Да ладно, какие десять, ещё и половины нет, — мягко перебил её Майк, хотя на часах было 21:40. — Вы просто устали, вот вам и кажется. Может, лучше посидим где-нибудь в тишине? А то здесь не поговорить совсем. Пойдёмте наверх. — Наверх? — Энид с трудом собрала мысли в кучу. — Туда, в вип-зону? Нас туда не пустят... — Для друзей наших друзей все двери открыты, — подмигнул ей Джейк. В этот момент Дмитрий, наблюдавший с балки, увидел это. Джейк, продолжая улыбаться девушкам, едва заметно скосил глаза вверх, в сторону тёмного балкона на противоположной стороне, где замерла фигура в маске. И он едва заметно кивнул. Один раз. Это был сигнал. — ...здесь так классно, но нам правда влетит, — бормотала Энид, её сопротивление было уже почти сломлено. — Миссис Уимс нас в порошок сотрёт. — Да мы вас подвезём! Прямо к воротам, как Золушек с бала, — настаивал Джейк, его голос был мягким и убедительным. — Пятнадцать минут поболтаем в тишине, и вы даже не опоздаете. Честное слово. — Ну ладно... — наконец выдохнула она, чувствуя, как последние остатки воли растворяются в сладком тумане. Парни взяли ещё напитков и жестом пригласили их следовать за собой. Путь к лестнице был похож на погружение в вязкий, светящийся сироп. Энид шла, словно во сне, её тело двигалось само по себе. Танцующие люди превратились в бесформенные, яркие пятна, что проплывали мимо, как глубоководные, фосфоресцирующие существа. Музыка утратила ритм, став далёким, убаюкивающим гулом, похожим на шёпот океана. Когда они начали подниматься по шаткой металлической лестнице, ступени которой дрожали в такт музыке, Майк, шедший сзади, положил руку ей на талию, якобы придерживая. — Эй, эй! — она инстинктивно дёрнулась, её пьяный мозг на мгновение прояснился от возмущения. — Руки убрал! Я не из тех, кто на первом свидании... — Ой, прости-прости! — Майк тут же убрал руку, поднимая их в шутливом, примирительном жесте. — Чисто рефлекс! Боялся, что ты оступишься. Больше не повторится, мэм! Его извинение было таким искренним и слегка дурашливым, что она тут же почувствовала себя виноватой за свою резкость. Они вошли в одну из комнат на балконе. Здесь было на удивление тихо. Глухой, утробный гул басов доносился снизу, но не мешал говорить. Через распахнутую балконную дверь был виден весь сияющий, пульсирующий зал — гигантский аквариум, наполненный огнями. Энид и Клара, смеясь, плюхнулись на мягкий кожаный диванчик. Парни сели в кресла напротив. Иллюзия безопасности была полной. Идеальной. — Ого, а тут и правда уютно! — сказала Энид, делая глоток сидра. — Отсюда всё выглядит так... по-другому. Как будто смотришь кино. — Мы тут часто зависаем, — лениво протянул Джейк, откидываясь в кресле. — Лучшее место, чтобы отдохнуть от всей этой суеты. В центре стола стоял странный предмет — небольшой, вырезанный из тёмного дерева диффузор, из которого тонкой, почти невидимой струйкой поднимался ароматный пар, наполняя комнату тем самым сладковатым, пряным запахом. — А что это за штука? — спросила Энид, кивая на диффузор. — Пахнет... классно. Так расслабляет. — Это местная ароматерапия, — улыбнулся Майк. — Смесь каких-то вермонтских трав. Говорят, снимает стресс. У нас в Джерико все на этом помешаны. Они болтали ещё минут десять. О музыке, о школе, о том, как скучно жить в маленьком городке. Энид, расслабленная алкоголем и дурманящим ароматом, чувствовала себя на удивление легко. Она даже рассказала смешную историю о том, как пыталась убедить Уэнсдей, что розовый цвет может быть «терапевтическим». — ...и тогда я ей говорю: «Уэнсдей, это просто свитер, а не погребальный саван!», а она... она... Она запнулась. Слова, ещё мгновение назад такие лёгкие и послушные, вдруг стали тяжёлыми, неповоротливыми. Её веки налились свинцом, смыкаясь против её воли. Комната, ещё недавно такая уютная, начала медленно, плавно вращаться. — Что-то... что-то я устала, — пробормотала она, пытаясь сфокусировать взгляд на Джейке. — И этот... аромат. Он такой... убаюкивающий... Она сделала последнее, отчаянное усилие, чтобы сесть прямо, но её тело больше ей не подчинялось. С тихим вздохом она откинулась на спинку дивана. Клара, сидевшая рядом, беззвучно сползла вниз и уронила голову ей на колени, уже погрузившись в глубокий, неестественный сон. Джейк и Майк, сидевшие напротив, молча наблюдали за этим, их лица оставались непроницаемыми. Когда последний тихий вздох Энид замер в воздухе и в комнате воцарилась тишина, они, не сговариваясь, медленно, почти ритуально, поднялись на ноги. И в этот миг иллюзия рассыпалась в прах. Маски дружелюбных, обаятельных парней исчезли не сразу — они стекли с их лиц, как восковые, обнажая то, что скрывалось под ними. Их лица превратились в холодные, бесстрастные изваяния. Вся теплота, всё гостеприимство в их глазах уступили место ледяному, почти брезгливому отвращению. Они смотрели на двух спящих девушек не как на новых знакомых, а как мясник смотрит на туши, которые предстоит разделать. Высоко наверху, на тёмной балке, Дмитрий, видевший эту безмолвную, жуткую метаморфозу через открытую дверь балкона, напрягся. Каждая мышца его тела превратилась в натянутую до предела струну, когда он с ледяной ясностью осознал — ловушка захлопнулась. И, вторя его безмолвному выводу, дверь в комнату начала медленно, беззвучно отворяться. На пороге, в тёмном проёме, выросли две фигуры. Они не вошли — они просочились в комнату, как ночной туман. Длинные, тёмные плащи с глубокими капюшонами полностью скрывали их очертания. Но взгляд приковывали не плащи, а то, что было на месте лиц: гладкие, неестественно белые овалы, лишённые всяких черт. Безликие, фарфоровые маски без прорезей для глаз или рта, превращавшие их в жутких, безымянных фантомов, сошедших со страниц забытой страшной сказки. Двое парней, сидевшие в креслах, мгновенно выпрямились, их показная расслабленность испарилась, уступив место напряжённой, почтительной выправке. Один из вошедших в плаще медленно поднял правую руку и плавно очертил в воздухе невидимую дугу. В ответ молодые люди, сложив указательный и средний пальцы в странном, угловатом жесте, повторили его. Высоко наверху, во тьме, Дмитрий напрягся ещё сильнее. Это был не пароль. Это была безмолвная, зловещая литургия. Приблизившись к дивану, фантомы в плащах наклонились над спящими девушками. Их движения были лишены человеческой суеты — плавные, выверенные, почти механические. Они без всяких видимых усилий взяли Энид и Клару на руки, словно поднимая невесомые манекены. Затем так же молча, без единого слова, они развернулись и исчезли в глубине тёмного коридора, унося свою добычу. Когда их шаги затихли, наступила оглушающая тишина. Она была нарушена лишь жадным глотком — это Джейк залпом допил своё пиво. А затем Майк с нескрываемым отвращением сплюнул на пол, в ту сторону, куда унесли девушек. — Мерзость, — прошипел он. — Ненавижу этих... чудиков. Дмитрий не стал дослушивать их презрительные реплики. Не тратя ни секунды на раздумья, он поднялся на ноги. Балансируя на узкой металлической балке над бездной танцпола, он, как тень, скользнул вслед за удаляющимися фигурами. Его взгляд был прикован к ним: мужчина видел, как они дошли до дальнего конца огромного зала, где в стене чернел проём старого грузового лифта. Они вошли в кабину вместе со своей ношей; ржавые двери с лязгом закрылись, и над ними тускло вспыхнула кнопка самого верхнего, административного этажа. Лифт был единственным очевидным путём наверх. Но очевидные пути были для смертных. Дмитрий скользнул взглядом по готическому сплетению балок и труб и нашёл то, что искал. Позади него, в густой тени, был небольшой технический лаз — вертикальная шахта с лестницей, уходившая в непроглядный мрак верхних ярусов. Он не пошёл — он бросился к ней, и беззвучно, с обезьяньей ловкостью, начал своё восхождение во тьму. Оказавшись на следующем уровне, он осторожно высунулся из шахты. Это был заброшенный складской этаж, лабиринт из гниющих ящиков и станков, похожих на скелеты доисторических чудовищ, покрытых саваном из пыли. В дальнем конце тускло освещённого коридора мужчина снова увидел их: две фигуры в плащах несли девушек в одно из помещений. У входа, как изваяние, застыл третий — часовой в такой же безликой маске. Дмитрий медленно вылез из шахты, растворяясь в спасительной тени. Слева от него, занимая почти всю стену, зияло то самое огромное круглое окно, похожее на мёртвый глаз циклопа. Сквозь его разбитые, покрытые грязью стёкла пробивался далёкий свет фонарей, рисуя на полу призрачную, искажённую паутину. Он был в клетке из теней и света. Между врагом впереди и пропастью позади. Прижавшись к тени гигантского, застывшего станка, он стал невидимым наблюдателем, чьи чувства жадно впитывали каждый шорох, каждый отблеск света. Впереди, в тусклом сиянии одинокой лампы, маячил его путь — длинный коридор, перекрытый одинокой фигурой часового. Тот стоял у двери, как изваяние, его безликая белая маска холодно блестела. Атаковать в лоб — значит поднять тревогу, провалить всё ещё до начала. Был нужен иной путь. Путь, который не виден человеческому глазу. Взгляд его метнулся вверх, к готическому, хаотичному сплетению балок и ферм, терявшихся в непроглядном мраке под самой крышей. Там, вверху, и было его царство. Он не отступил в тень — он стал ею. Кончики его пальцев на мгновение удлинились, превратившись в чёрные, хитиновые когти. Беззвучно вонзив их в ржавую поверхность вертикальной опоры, он начал своё восхождение. Это было не движение человека, а скольжение огромного, тёмного насекомого, чьё тело было прижато к металлу, а каждый мускул работал в идеальной, безмолвной гармонии. Оказавшись наверху, во тьме, он, цепляясь за холодные, покрытые вековой пылью балки, начал свой путь над головой врага. Где-то далеко внизу, как биение сердца умирающего гиганта, всё ещё глухо стучала музыка. Он двигался над пустыми, похожими на рёбра скелетов стеллажами, когда под его ногой старая, проржавевшая балка издала протяжный, жалобный скрип. Звук, оглушительный в этой почти полной тишине, разорвал воздух, как крик. Дмитрий замер, превратившись в изваяние из плоти и тени. Но внизу, у двери, часовой не шелохнулся. Он даже не повернул головы. И это было неправильно. Ледяное предчувствие скользнуло по спине Дмитрия. Либо у охранника были железные нервы... либо он не был человеком. Скривившись от дурного предчувствия, он продолжил свой путь сквозь тьму. Теперь он двигался ещё медленнее, ещё осторожнее, превратившись в беззвучного духа, скользящего по рёбрам этого стального скелета. Обогнув часового по широкой дуге, он завис прямо над ним, как паук над застывшей в паутине мухой. Настало время действовать. Его движения были медленными, почти ритуальными. Одним плавным, отточённым жестом из кобуры появился пистолет. Другая рука, сжимая тяжёлый, матово-чёрный глушитель, начала беззвучно накручивать его на ствол. Это было священнодействие палача, готовящего свой инструмент. Затем, зацепившись одной рукой за балку, мужчина начал своё нисхождение. Не спуск — а стекание вниз, подобно капле тёмной смолы. Повиснув за спиной у своей цели, он опустился на пол без единого звука, как падающий пепел. До врага оставался метр. Часовой по-прежнему не двигался. Подняв пистолет и ощущая его холодную, успокаивающую тяжесть, Дмитрий навёл ствол на точку, где под капюшоном должен был находиться затылок. И нажал на курок. Раздался не выстрел. А сухой, почти беззвучный щелчок, похожий на хруст сломанной ветки в мёртвом лесу. Фигура в плаще дёрнулась и рухнула на бетон, тяжело и безвольно, как мешок с песком. Оставив неподвижное тело позади, Дмитрий скользнул взглядом по сторонам и медленно подошёл к двери. Прислушался. Из-за металла доносилась лишь гробовая тишина. Взявшись за холодную ручку, он не спеша приоткрыл створку, заглядывая в открывшуюся бездну. За порогом простирался длинный, тускло освещённый коридор — кладбище забытых вещей. Ржавые стеллажи уходили ввысь, теряясь в полумраке под потолком. Мужчина шагнул внутрь, и его шаги беззвучно утонули в слое вековой, серой пыли. Воздух здесь был спёртым, густым; он пах гниющим деревом и чем-то ещё... сладковатым, почти приторным. Запахом старого воска. Полки были забиты не товарами, а воспоминаниями: плюшевые медведи с вырванными пуговицами глаз, фарфоровые куклы в истлевших кружевах, деревянные солдатики, застывшие в вечном марше. Все они были укрыты толстым саваном пыли, словно маленькие, забальзамированные трупы, ожидающие своего часа в этом склепе. Он двинулся вперёд, разрезая тишину стволом пистолета. Его шаги были мягкими, как у кота, ступающего по опавшей листве. Но с каждым метром воздух становился всё тяжелее, гуще, словно сама тьма в коридоре сгущалась, наблюдая за ним. Он проходил мимо стеллажей, мимо бесконечных рядов пыльных, забытых богами игрушек. Мужчина старался не смотреть на них, фокусируясь на цели, но затылком, кожей, звериным чутьём ощущал на себе тяжесть сотен взглядов. Стеклянные, нарисованные, пуговичные глаза — все они, казалось, оживали в полумраке, сверля его спину ледяной ненавистью. Он прошёл мимо очередной полки. И едва его тень скользнула дальше, за его спиной раздался звук. Тихий, едва слышный скрип. Словно старый фарфор тёрся о дерево. Одна из кукол, сидевшая спиной к проходу — маленькая балерина в истлевшей пачке, — дёрнулась. Её голова, увенчанная пыльными локонами, начала медленно, рывками поворачиваться. Скрип. Пауза. Скрип. Её мёртвые, блестящие глаза нашли удаляющуюся фигуру. Затем последовало движение на другой полке. Плюшевый медведь с оторванным ухом склонил голову набок. Деревянный солдатик беззвучно развернул корпус. Весь коридор ожил. Десятки, сотни маленьких голов поворачивались ему вслед. Безмолвная, пыльная армия, провожающая чужака своим коллективным, мёртвым взором. И в этот самый момент, когда ужас невидимых взглядов достиг пика, тишину разорвал другой звук. Позади, там, где он оставил неподвижное тело охранника, раздался хруст. Сухой, ломкий, отвратительный. Словно кто-то наступил на охапку сухих веток. Или сломал позвоночник. Дмитрий замер. Медленно, очень медленно он начал оборачиваться, и дуло его пистолета описывало дугу, следуя за его взглядом. То, что лежало на полу, больше не было трупом. Чёрная груда ткани зашевелилась. Из-под плаща донёсся влажный, чавкающий звук, будто рвались связки и перемалывались хрящи. Фигура начала подниматься. Не плавно, как человек, а рывками, дёрганно, противоестественно. Сначала плечи, вывернутые под невозможным углом. Затем — торс, который выпрямился с деревянным стуком. Голова в капюшоне безвольно болталась из стороны в сторону, пока не замерла, уставившись прямо на него своей безликой, пустой маской. А в это же время глубоко в недрах фабрики, в огромном, гулком зале, другая жизнь медленно, мучительно возвращалась в реальность. Сознание всплывало не сразу, а неохотно, как утопленник из тёмных, вязких глубин. Первым вернулся холод. Пробирающий до костей холод бетонного пола, который девушка чувствовала сквозь тонкую ткань джинсов. Затем нахлынули запахи — едкий, чадящий смрад воска от десятков свечей и тот самый, сладковатый, приторный аромат, от которого её до сих пор мутило. С трудом разлепив веки, она увидела мир как размытое, смазанное пятно света и тени. Перед глазами плясали лишь колеблющиеся язычки пламени, отражаясь в её затуманенном взоре. Звуки тоже возвращались неохотно — глухой, монотонный гул, похожий то ли на песнопение, то ли на шёпот мертвецов. Девушка встряхнула головой, отчаянно пытаясь прогнать сладкий, липкий туман из мыслей. И в этот момент над ней нависла тень. Огромная, бесформенная, она поглотила собой свет свечей. Чьи-то грубые руки рванули её волосы в сторону, обнажая шею. Энид попыталась дёрнуться, но тело, налитое свинцовой тяжестью, отказалось повиноваться. Тень опустилась ниже, и на мгновение, в тусклом отблеске, проступило то, что было её лицом. Маска. Из голого, отполированного человеческого черепа. Пустые глазницы, казалось, заглядывали прямо в душу, выпивая из неё остатки надежды. Холодный металл коснулся кожи. Раздался тихий, сухой щелчок, и стальная петля с неумолимой окончательностью сомкнулась на её шее. Ошейник не был тугим, но он был тяжёлым. Невероятно тяжёлым, словно на неё надели не просто обруч из стали, а всю тяжесть этого проклятого места, всю его безысходность. И в тот же миг, когда замок щёлкнул, она почувствовала это — тонкую, ледяную иглу, вонзившуюся прямо в сознание. Нечто чужое, холодное и древнее начало прощупывать её изнутри, оценивать, измерять. Паника ледяной волной ударила в сердце, окончательно вымывая дурман и оставляя лишь чистый, кристальный ужас. Окончательно сбросив оцепенение, она резко вскинула голову, и её взгляд заметался по полумраку зала. Колени упирались в холодный бетон, а вокруг, очерчивая границы её темницы, змеилась белая линия ритуальной печати, начертанная рукой безумца. Вдоль этой линии, словно маленькие стражи, мерцали десятки чёрных свечей, их пляшущее пламя отбрасывало на стены дрожащие, искажённые тени. Рядом, в таком же ошейнике, безвольно поникла всё ещё не пришедшая в себя Клара. Впереди, в море воска и огня, возвышался алтарь — грубая конструкция из тёмного дерева, увенчанная вырезанным солнцем, чьи лучи, казалось, истекали кровью в тусклом свете. А перед ним, спиной к жертвам, застыла мрачная фигура в тёмном плаще и маске черепа. По обе стороны от него, словно безмолвные статуи, стояли культисты в белых масках. Девушка дёрнулась, пытаясь встать, но цепь, прикованная к ошейнику и к полу, натянулась с глухим звоном, безжалостно возвращая её на место. Она была в ловушке. Паника, холодная и острая, как осколок стекла, пронзила её насквозь. Стиснув зубы, Энид попыталась призвать свою волчью суть. Под кожей напряглись мускулы, кончики пальцев начало покалывать — когти готовы были вырваться наружу. Но в тот же миг ошейник вспыхнул изнутри синим, неземным огнём. Разряд тока, яростный и безжалостный, прошил тело насквозь. Мышцы свело судорогой, мир в глазах потемнел, и с коротким, задушенным криком она рухнула на пол, содрогаясь в конвульсиях. Из-под маски черепа донёсся тихий, сухой, почти безэмоциональный смех, похожий на шелест сухих листьев. — Не пытайся, маленькая волчица. Эта клетка была сделана не для твоего вида, но она достаточно крепка. Энид, тяжело дыша, поднялась на колени. Слёзы бессильной ярости жгли ей глаза. Она с силой толкнула плечом Клару, пытаясь вырвать ту из наркотического сна. — Клара! Клара, очнись! Горгона застонала, её веки затрепетали. Она медленно, с усилием подняла голову, пытаясь сфокусировать мутный взгляд. Когда реальность наконец пробилась сквозь пелену дурмана — свечи, маски, ошейник, — её глаза расширились от первобытного ужаса. Она попыталась вскрикнуть, но из её пересохшего горла вырвался лишь сдавленный, жалобный хрип. Она вжалась в пол, дрожа всем телом, как загнанный зверь, осознавший, что ловушка захлопнулась. В этот момент один из культистов в безликой маске подошёл к алтарю и, взяв с него что-то, почтительно протянул своему господину. Это был нож. Длинный, ритуальный, выточенный из цельного куска чёрного, как сама ночь, обсидиана. Его лезвие, казалось, втягивало в себя тусклый свет свечей, обещая лишь тьму. Человек в маске черепа, жрец этого безмолвного кошмара, медленно, с благоговением принял дар. Его пальцы в чёрной перчатке сомкнулись на рукояти из кости. Он поднял нож над головой, и обсидиан, казалось, выпил последние крупицы света в зале. — Во имя Безмолвного Рассвета! — его голос, усиленный акустикой зала, загремел, подобно погребальному колоколу, от которого дрогнули сами стены. — Мы приносим эту жертву, дабы скверна покинула наш мир! Пусть ваша сила станет пищей для Девы Скорби, и пусть её слёзы смоют грехи этого города! Слова падали в тишину, как камни в стоячую воду. Девушки в ужасе озирались, чувствуя, как сама атмосфера сгущается вокруг них, превращаясь в удушливый саван. Энид в отчаянии дёрнула цепь, но та ответила лишь глухим, насмешливым звоном. Безысходность стала осязаемой, она вползала в лёгкие вместе с дымом свечей. И тут Клара, прижавшись к плечу Энид, зашептала — быстро, лихорадочно, срываясь на хрип: — Энид... шапку! Сорви с меня шапку! Быстрее! Я обращу их в камень! Я сожгу их! Надежда. Безумная, отчаянная, невозможная. Она вспыхнула в сердце Энид, как искра в сухой траве. Она не думала. Она действовала. Руки были скованы, но у неё оставались зубы. Она резко наклонилась и вцепилась в край синей тканевой шапки-бини, плотно облегавшей голову Клары. Один рывок, в который она вложила весь свой страх и всю свою ярость. Шапка слетела. И Клара, хищно оскалив зубы, вскинула голову, словно мифическая Горгона, восставшая из пепла. Её волосы ожили. Клубок зелёных змей, освобождённый из плена, взвился в воздух с яростным шипением. Их крошечные раздвоенные язычки метались, пробуя воздух на вкус, а глаза самой Горгоны вспыхнули потусторонним, изумрудным огнём, обещавшим смерть всему живому. Она сфокусировала свой смертоносный взор на ближайшем враге, готовясь нанести удар... И в этот момент время остановилось, расколотое молниеносным движением жреца. Это не было ударом — это была совершенная, смертоносная дуга, прочерченная обсидиановым лезвием в воздухе, которая разделила мир на «до» и «после». Голова Клары дёрнулась, словно от невидимой пощёчины. Яростное шипение змей оборвалось на полуноте, сменившись тихим, влажным свистом. Изумрудное свечение в глазах погасло, уступив место бесконечному, детскому удивлению. Она медленно, очень медленно повернула голову к Энид, её губы шевельнулись, пытаясь сформировать слово. Но вместо слов из её рта вырвался лишь пузырь кровавой пены. Тонкая, как волос, алая линия, появившаяся на её белой шее, дрогнула и начала стремительно, неотвратимо расширяться, превращаясь в улыбку смерти. Ритуальный нож в руке жреца вспыхнул ярким, нечестивым фиолетовым светом. Обсидиан, подобно живому существу, жадно пил выпущенную на свободу жизнь, пульсируя от насыщения. Тело Клары, лишённое души, обмякло, как марионетка с перерезанными нитями, и с глухим, влажным звуком рухнуло на холодный бетон. Энид смотрела на это, и мир вокруг неё начал распадаться на осколки. Время растянулось, превратившись в вязкую, ледяную патоку, в которой застрял её крик. Она видела, как густая, тёмная кровь её подруги медленно расползается по белому мелу ритуального круга, превращая его в багровое озеро. Она видела неподвижное тело. Видела потухшие, остекленевшие глаза, в которых навсегда застыл немой вопрос. И когда её мозг наконец смог принять эту чудовищную реальность, из её груди вырвался не человеческий крик, а пронзительный, полный первобытного горя и звериной ярости вой раненой волчицы, потерявшей члена стаи. Забыв о боли, о токе, о страхе, она рванулась вперёд с такой безумной силой, что металл ошейника впился в горло, перекрывая кислород. Она дёргалась на цепи, рычала, билась в агонии, царапая бетон ногтями, не в силах оторвать взгляд от мёртвого лица своей подруги. И тут маска черепа медленно, с механической неотвратимостью повернулась в её сторону. Энид замерла, парализованная взглядом пустых глазниц. Она увидела, как рука жреца, сжимающая сияющий, напитанный смертью нож, снова медленно поднимается. В чёрной глубине маски она увидела не глаза убийцы, а отражение своего собственного, искажённого ужасом лица. Это был конец. Последняя точка в её короткой истории. Она закрыла глаза, ожидая ледяного поцелуя смерти. Но вместо тишины забвения мир разорвал оглушительный грохот. Тяжёлая металлическая дверь в дальнем конце зала внезапно вздулась, будто под её кожей зашевелилось нечто огромное. Металл застонал, изгибаясь, и в следующую секунду дверь, сорванная с петель, как пробка из бутылки шампанского, с рёвом вылетела внутрь. И вслед за ней, как пушечное ядро, в зал влетело тело человека. Энид, как и все присутствующие, резко обернулась на звук. Она успела заметить лишь размытый, летящий силуэт, пронзивший воздух. — Какого... — выдохнула она, но вопрос застрял в горле. Осколок бетона, вырванный взрывом из стены, стал точкой в её сознании. Удар в висок был глухим и властным. Тьма не подкралась — она обрушилась на Энид мгновенно, как тяжёлый бархатный занавес, отрезав свет, звук и боль. Её тело, ставшее вдруг чужим и невесомым, безвольно скользнуло на холодный пол. В центре зала время спрессовалось в одну точку удара. Тело Дмитрия, превращённое инерцией в живой таран, ворвалось в круг света. Двое культистов в белых масках, стоявшие по флангам, разлетелись в стороны, отброшенные ударной волной его движения. Но главный удар пришёлся по жрецу. Дмитрий врезался в него плечом, вложив в этот удар всю свою скорость. Фигура в маске черепа, снесённая, как кегля, пролетела через алтарь, разнеся его в щепки, и с грохотом врезалась в дальнюю стену, проломив гипсокартон и исчезнув в облаке пыли. Сам Дмитрий, погасив инерцию ударом, рухнул на пол среди обломков. Тяжело хрипя и сплёвывая кровь, он попытался подняться на локтях. Мир перед глазами плыл. В проломе, там, где раньше была дверь, стоял силуэт. Тот самый охранник. Он стоял, покачиваясь, хотя его шея была сломана так, что подбородок почти касался плеча. Мёртвый, сломанный, но всё ещё стоящий. — Да что тут, чёрт возьми, происходит... — выплюнул Дмитрий вместе со сгустком крови. Он моргнул, прогоняя пелену, и его взгляд упал на пол. Туда, где в луже, чернеющей в свете начинающегося пожара, лежала Клара с перерезанным горлом. И рядом с ней — неподвижная, бледная Энид. — О нет... — его голос сорвался на шёпот, в котором звучала мольба человека, видящего свой худший кошмар наяву. — Нет, нет, нет... Только не это... Две фигуры в белых масках, которых он считал поверженными, восстали с неестественной, пугающей резвостью, словно сама гравитация для них была лишь досадной условностью. Из складок тёмных плащей, подобно змеиным клыкам, хищно блеснули лезвия армейских ножей. Атака была мгновенной, синхронной — два сверкающих полумесяца стали, нацеленных в горло и печень, со свистом рассекли воздух и сомкнулись там, где долю секунды назад билось сердце Дмитрия. Но его там уже не было. Он стал тенью, текучей и неуловимой, проскользнув сквозь удар, как дым сквозь пальцы. Холодное дыхание стали обожгло скулу. В тот же миг его рука выстрелила вперёд, быстрая, как бросок кобры. Пальцы стальными тисками сомкнулись на запястье врага. Резкий рывок, сопровождаемый влажным, тошнотворным хрустом ломаемого сустава, лишил нападавшего равновесия. Используя инерцию врага, мужчина развернулся в смертельном пируэте. Шея культиста с глухим стуком встретилась с его плечом. Раздался сухой, костяной щелчок, похожий на выстрел в тишине, и тело в его руках мгновенно обмякло, став мешком с костями. Отшвырнув обмякшее тело, он тут же оттолкнулся от пола свободной рукой. Мир перевернулся, смазавшись в пятна света и тьмы. Вращаясь в воздухе, Дмитрий превратил собственное тело в живой таран. Его тяжёлые ботинки врезались в грудь второго противника, сминая рёбра и вышибая из лёгких воздух. Культиста швырнуло назад, но уйти ему было не суждено. Ещё в полёте, повинуясь инстинкту хищника, Дмитрий изловчился и, словно капкан, сомкнул пальцы на лодыжке отлетающего врага. Резкий рывок на себя — и инерция превратилась в смертельную ловушку. Он ожидал сопротивления костей и плоти. Но вместо этого раздался сухой, трескучий звук разрываемой ткани и ломающегося дерева. Тело врага отлетело в стену, а Дмитрий, потеряв равновесие, приземлился на одно колено. В его руке, сжимаясь в бесполезный кулак, осталась оторванная нога, из рваного края которой торчали не вены и мышцы, а грубые нити, шарниры и пучки соломы. Он замер, глядя на оторванную конечность, и холодное осознание невозможности происходящего сковало его разум. Но времени на сомнения не было. Из проломленной двери, подобно разъярённому быку, вырвалась третья фигура — тот самый охранник, которого Дмитрий считал мертвецом. Теперь это существо двигалось не как человек, а как механизм, пущенный вразнос. Прижимаясь к полу, оно в один прыжок сократило дистанцию и обрушило на него град ударов такой силы, что кости предплечий Дмитрия, выставленные в блоке, затрещали, грозя превратиться в крошево. Дмитрий отступал, чувствуя, как каждый удар сотрясает всё его тело. Он ждал единственного мгновения, единственной бреши в этой стене ярости. И когда враг открылся, он, извернувшись с гибкостью змеи, нанёс резкий, дробящий удар ногой в коленную чашечку противника. Раздался сухой, тошнотворный треск ломающегося сустава, но вместо крика боли из-под маски вырвался лишь скрежещущий стон. Охранник рухнул на одно колено, но всё ещё пытался атаковать. Не давая ему опомниться, Дмитрий, всё ещё сжимая в руке оторванную ногу манекена, использовал её как оружие. Первый удар обрушился на голову врага с глухим, деревянным стуком. Второй расколол белую маску надвое. Третий, в который он вложил всю свою ярость и отчаяние, отбросил изувеченное тело прочь, впечатав его в стену, где оно и замерло грудой изломанных тряпок. Тяжело дыша, Хромов опёрся руками о колени. Грудь жгло огнём. Он посмотрел на изувеченное тело у стены, из которого торчали деревянные обломки. — Ещё одна кукла... — прохрипел он, и в его голосе звучала не столько ярость, сколько холодное, брезгливое отвращение. — Весь этот чёртов цирк... одни куклы. Пальцы разжались, и оторванная конечность с глухим стуком упала на пол. Мужчина вытер ладонь о штаны, словно пытаясь стереть с себя саму суть этого места — пыль, старое дерево и ложь. Пламя, рождённое от опрокинутых свечей, уже начало свою жатву. Оно с весёлым, хищным треском пожирало дерево алтаря, и едкий дым, поднимаясь к потолку, окутывал зал серым, удушливым саваном. Дмитрий стоял посреди этого разгорающегося ада, окружённый сломанными игрушками. — Вокруг одни грёбаные марионетки, — прохрипел он, сплёвывая кровь на пол. — Хватит прятаться. Выходи, Кукловод. — Кукловод всегда там, где обрываются нити. Этот голос прозвучал не громко, но он прорезал треск огня, как ледяной клинок. Он донёсся из пролома в стене, из самой гущи тьмы, и от его безжизненного, шелестящего тембра у Дмитрия по спине пробежал мороз. Он медленно обернулся. Из рваной раны в стене показалась рука, облачённая в чёрную перчатку. Она властно легла на обломок гипсокартона. Затем другая. И вслед за ними, из мрака, выплыла высокая фигура. Это был не просто ещё один враг. Он не был куклой. Он был архитектором этого кошмара. Его лицо скрывала маска из голого, отполированного человеческого черепа, и в её пустых глазницах, в которых отражались танцующие языки пламени, казалось, клубилась сама ночь. — Ты нарушил таинство, — произнёс он, и каждое слово падало в тишину, как камень в бездонный колодец. — Ты ворвался в мой храм, сломал мои игрушки... Но ты ошибся сценой, писатель. В этом театре роли распределяю я. Какая злая ирония привела тебя сюда раньше срока? Он вылез из пролома с неестественной, змеиной грацией и медленно, неспешно, как хозяин, обходящий свои владения, двинулся вперёд. Дмитрий напрягся, каждый мускул его тела превратился в натянутую до предела струну. Он не сводил глаз с новой угрозы. — Ну ни хрена себе философ какой, или ты ещё одна кукла? — прорычал он, сжимая кулаки, но в голосе звучало сомнение. — Или на этот раз кукловод решил испачкать руки? — Куклы — лишь сосуды, — голос из-под маски звучал мягко, почти по-отечески, подтверждая его догадку. — Истинная сила — в воле того, кто держит нити. Ты пришёл разрушить мой замысел, но стал лишь декорацией в финальном акте. В этот момент тишину нарушил слабый, мучительный кашель. Энид. Мужчина на долю секунды скосил глаза в её сторону, проверяя, жива ли она. Этого мгновения было достаточно. Кукольник не побежал — он взорвался движением. Используя отвлечение врага, он рванулся вперёд в длинном, стелющемся прыжке, занося руку для удара. Его плащ взметнулся за спиной, как крылья чёрного ангела смерти. Хромов попытался среагировать, вскинул руки для блока, но было поздно. Удар обрушился на него не как кулак, а как падающая колонна. Адская, разрывающая боль пронзила бок, вышибая воздух из лёгких и сбивая с ног. Он попытался перекатиться, разорвать дистанцию, но тень нависла над ним, неотвратимая, как рок. Град ударов — твёрдых, как камень, и быстрых, как укусы кобры — обрушился на него со всех сторон. Он не видел рук, он чувствовал лишь сокрушительные толчки, выбивающие воздух из лёгких и превращающие тело в сплошной синяк. Последний, точный, как укол хирурга, удар пришёлся по его левому колену. Раздался тошнотворный хруст. Дмитрий рухнул на колени, ослеплённый вспышкой боли в жестоко ушибленной ноге. Сильная рука в чёрной перчатке тут же вцепилась в его волосы, но вместо того, чтобы добить, рывком вздёрнула его голову вверх, заставляя смотреть на горящий алтарь. — Взгляни, писатель, — прошелестел голос над его ухом, полный извращённого восхищения. — Какая великолепная симфония хаоса! Огонь, очищающий скверну... Разве это не прекрасно? Не давая ответить, Кукольник нанёс жестокий, выверенный удар коленом в грудь Дмитрия, выбивая из него остатки воздуха и заставляя согнуться в приступе мучительного кашля. Затем рука снова дёрнула его за волосы, запрокидывая лицо назад. Пустые глазницы костяной маски нависли над ним, как приговор. — А теперь, когда занавес почти опустился, скажи мне: есть у тебя что возразить против такого финала? Дмитрий закашлялся, сплёвывая густую, тёмную кровь на ботинки врага. Он медленно поднял взгляд, и его окровавленные губы растянулись в жуткой, безумной улыбке. — Лишь одно, — прохрипел он. — Я ненавижу... предсказуемые развязки. Его левая рука скользнула во внутренний карман куртки. Одно движение — и ребристый металлический шар взмыл в воздух. На бесконечное мгновение время замерло. Кукольник инстинктивно проследил взглядом за полётом гранаты. Этого было достаточно. Правая рука Дмитрия метнулась под мышку, выхватывая пистолет, и палец нажал на курок в тот самый миг, когда дуло нашло свою летящую цель. Раздавшийся грохот не был просто звуком — это был удар грома, рождённый в замкнутом пространстве, который разорвал тишину и поглотил реальность в ослепительной, белой вспышке магния. Мир на мгновение перестал существовать, растворившись в звоне и слепящем свете, а когда зрение начало возвращаться, пространство вокруг уже тонуло в густых, непроглядных клубах дыма. Фигура в маске черепа, ошеломлённая этой световой бурей, инстинктивно отшатнулась, укрываясь своим тяжёлым плащом, в то время как всё, что находилось перед ним — алтарь, тела, враг, — исчезло в плотной, удушливой белой пелене, оставив лишь звенящую пустоту. Когда звон в ушах утих, а густой дым начал медленно, лениво рассеиваться, жрец опустил свой плащ. Перед ним была лишь пустота. На том месте, где мгновение назад, сломленный и окровавленный, стоял на коленях его враг, не было никого. Лишь разорванная цепь, змеёй лежащая на полу, говорила о том, что пленница исчезла. Медленно, с жуткой механической точностью, маска черепа повернулась в сторону тёмного провала коридора, куда утягивало остатки дыма. И там, на границе света и тьмы, он увидел их. Фигура мужчины, перекинувшего через плечо бесчувственное тело девушки, растворялась во мраке. Холодный, беззвучный гнев вскипел в нём, подобно чёрной желчи. Он двинулся следом. Он не бежал. Он шёл — размеренно, неотвратимо, как сама судьба, которая знает, что её жертве некуда деться. Он поднял правую руку, и его пальцы в чёрной перчатке совершили едва заметное, повелевающее движение. И тьма отозвалась. По всему складу, на пыльных стеллажах, в самых глубоких и забытых углах, старые, брошенные куклы начали оживать. Раздался многоголосый хор сухих скрипов и шорохов. Фарфоровые головы поворачивались на шарнирах, стеклянные глаза, в которых вспыхнул злой, неживой огонёк, сфокусировались на бегущей фигуре. Они поднимались, спрыгивали с полок, карабкались по стенам и, подобно рою саранчи, бросались наперерез беглецу, создавая живой, кусающийся ковёр. — Да какого чёрта?! — прорычал Дмитрий, срывая с себя вцепившуюся в плечо тряпичную тварь и разрывая её надвое. Но это было ошибкой. Из разорванного тела куклы вырвалось не облако пыли, а густое, желтоватое облако знакомой, сладковатой пыльцы. Она ударила ему в лицо, забила нос и горло. Дмитрий закашлялся, чувствуя, как коварный дурман снова пытается проникнуть в его разум, делая ноги ватными, а волю — слабой. Кошмар только начинался. Вырвавшись из коридора в огромный главный цех, Дмитрий на бегу обернулся. То, что он увидел, заставило его кровь застыть. Его преследователь не остановился. Он двигался сквозь разгорающееся пламя, как призрак сквозь туман. Огонь лизал полы его плаща, но ткань не горела. Он шёл сквозь стену жара, подобно чёрному ледоколу, рассекающему огненный океан. В пустых глазницах его маски отражались пляшущие языки пламени, создавая иллюзию, что сам ад смотрит на беглеца из этих чёрных дыр. Хромов, не сбавляя темпа, вскинул пистолет, и палец нажал на спусковой крючок. Грохот выстрелов слился в единую канонаду. Но то, что произошло дальше, заставило ледяной ужас сковать его сердце. Жрец не уклонялся. В его руке, возникший словно из ниоткуда, блеснул тот самый обсидиановый ритуальный нож. Лезвие превратилось в размытое чёрное пятно. С невероятной, нечеловеческой скоростью он перехватывал пули в полёте, отбивая их плоской стороной клинка. Раздавался звонкий, певучий звук рикошета, и смертоносный свинец, меняя траекторию, с визгом врезался в стены и пол вокруг, высекая фонтаны бетонной крошки и искр. — Да ты, блять, издеваешься! — выкрикнул Дмитрий, глядя на это невозможное представление. В его глазах читался не страх, а чистое, незамутнённое неверие. Он сражался не с человеком. Он сражался с самой смертью, вооружённой ножом. Он рванул вперёд, чувствуя, как каждый шаг отдаётся вспышкой боли в ушибленном колене. Тело Энид, безвольно висящее на его плече, казалось свинцовым. Её рука безжизненно болталась, ударяясь о его спину в такт бегу. Мужчина спотыкался, хрипел, его лёгкие горели, требуя кислорода, но он заставлял себя двигаться, подгоняемый животным ужасом. Он петлял между рядами, как заяц, уходящий от волка. Преследуемый неумолимой тенью и шипящим, клацающим зубами роем кукол, он на бегу хватал всё, что попадалось под руку, и с яростью обрушивал позади себя. Массивные ржавые стеллажи с грохотом падали, вздымая облака пыли, создавая баррикады из искорёженного металла. Но это не помогало. Хромов с грохотом обрушил очередной стеллаж, пытаясь возвести хоть какую-то преграду между собой и этой надвигающейся тьмой. Но когда груда металла перекрыла коридор, преследователь даже не замедлил шаг. Одним плавным, небрежным движением руки он смёл тяжёлую стальную конструкцию с пути, словно это была картонная декорация. Стеллаж с оглушительным лязгом отлетел в стену, осыпав пол штукатуркой, а чёрная фигура продолжила своё движение, ступая сквозь облако пыли с неотвратимостью лавины. Дмитрий сделал последний рывок, но пространство впереди предательски сжалось. Бесконечный лабиринт цеха закончился. Перед ним выросла глухая кирпичная стена, в центре которой зияло то самое огромное, круглое окно, похожее на мутный глаз мёртвого циклопа. За грязным стеклом, в недосягаемой дали, равнодушно сиял огнями ночной город — мир живых, отделённый от него пропастью. Путь был отрезан. Высота за окном — смертельная. Враг — за спиной, и звук его шагов приближался, как бой похоронных часов, отсчитывающих последние секунды. Выбора не было. Не сбавляя бешеного темпа, Дмитрий на бегу перехватил бесчувственное тело Энид, перекинув её с плеча на руки, как самое драгоценное сокровище. Мужчина прижал её голову к груди, накрыв широкой ладонью, чтобы защитить от неизбежных осколков, и в последний момент, уже отрываясь от пола, совершил невозможный пируэт. Вложив в это движение всю свою ярость и отчаяние, он развернул корпус в воздухе, подставляя спину удару. Веки сомкнулись, отсекая пылающий мир. Каждая мышца, каждый нерв натянулись, превращая тело в живой снаряд, летящий сквозь пространство. Гравитация проиграла. Фигура с драгоценной ношей, не касаясь земли, пронзила воздух и с размаху врезалась в холодную, стеклянную неизвестность. Преграда из старого, мутного стекла не выдержала его напора. Она не просто разбилась — она взорвалась тысячей сверкающих, смертоносных бриллиантов, выплеснувшись в ночную тьму. На одно бесконечное мгновение время замерло, словно сама Вселенная задержала дыхание. В этом хрустальном дожде, на фоне ревущего за спиной пожара, их силуэты парили в пустоте: тёмный, изломанный ангел, прижимающий к груди девушку в розовом. Вокруг них, в медленном вальсе, кружились осколки стекла и обломки свинцовой рамы, отражая отблески пламени. Энид, словно почувствовав этот полёт сквозь пелену беспамятства, инстинктивно прижалась щекой к его плечу, ища защиты в самом сердце бури. А затем гравитация безжалостно напомнила о себе. Бездна разверзла свою пасть, и они камнем рухнули вниз, пронзая четыре этажа пустоты. Удар о мокрый асфальт был страшным — звук, от которого, казалось, треснули сами кости земли. Дмитрий принял его целиком на себя. Его позвоночник взорвался болью, мышцы завопили в агонии, но он, повинуясь инстинктам зверя, сумел сгруппироваться, спружинить телом и перекатом погасить убийственную инерцию, став живым щитом для своей драгоценной ноши. Он лежал на спине, глядя в чёрное небо, и каждый вдох был как глоток битого стекла. Где-то вдалеке, на грани слышимости, уже нарастала тревожная, воющая нота — сирена пожарной машины, спешащей к месту катастрофы. Тихо, сквозь стиснутые до скрипа зубы, он простонал, заставляя избитое тело подчиниться, и медленно, преодолевая гравитацию, начал приподниматься, бережно опуская Энид на холодную, мокрую дорогу. Её веки дрогнули. Дмитрий, не теряя ни секунды, схватился за стальной ошейник. Его пальцы, превратившиеся в тиски, напряглись, и с низким, утробным рыком он разорвал металл, словно это была гнилая верёвка. То же самое он проделал с кандалами на её запястьях, освобождая пленницу от оков. Превозмогая боль, он с трудом поднялся на одно колено и вскинул голову к небу. Небеса над ними внезапно раскололись. Фиолетовые вены молний заплясали в чёрных тучах, на мгновение осветив разбитое круглое окно, из которого валили клубы густого, чёрного дыма. И в этой ослепительной вспышке он увидел его. Фигура в маске черепа стояла в проёме, сжимая кулаки, и молча взирала на них сверху вниз, как тёмное, разгневанное божество. Небо разразилось громом, похожим на треск ломающегося мироздания, и на город обрушился ледяной, проливной ливень. Первые тяжёлые капли ударили Дмитрия по лицу, смешиваясь с потом и кровью. Он закрыл глаза, подставляя лицо дождю, чувствуя, как холодный душ смывает жар битвы и приносит странную, почти наркотическую эйфорию болевого шока. — ...Призрак... Этот тихий шёпот вырвал его из забытья. Он резко повернулся. Энид, вырванная из беспамятства болью и холодом, приподнялась на локте. Сквозь пелену слёз и дождя она смотрела на него — на высокий, тёмный силуэт, возвышающийся над ней на фоне бушующего огня, словно страж из преисподней. В этом слове было всё: страх, удивление и... надежда. Но свет в её глазах тут же погас, и она снова безвольно рухнула на мокрый асфальт, милосердно укрытая от ужаса реальности темнотой. Дмитрий снова бросил взгляд на окно. Пустота. Тёмный страж исчез, растворившись в дыму и ночи, словно его никогда и не было. Вдалеке уже выли сирены, раскрашивая ночь в тревожные цвета. Здание за его спиной ревело и пылало, превращаясь в гигантский погребальный костёр. Дмитрий понял: его время истекло. Быстрым, хромающим шагом, прижимая руку к ушибленному боку, он пересёк улицу и скрылся в спасительной тьме переулка. Там, на границе света и тени, он остановился и оглянулся через плечо. Пожарная машина с визгом тормозов остановилась полубоком, перекрывая собой лежащую девушку. Из неё высыпали люди в ярких жилетах. Он видел, как они бросились к Энид, как склонились над ней, защищая от дождя и огня. Она была в безопасности. На разбитых губах Дмитрия появилась слабая, горькая, но искренняя улыбка. Он сделал то, что должен был. Тягостно вздохнув, он плотнее запахнул куртку и, развернувшись, побрёл прочь, окончательно растворяясь в дождливой тьме, оставляя позади огонь, сирены и девушку, которая будет помнить лишь призрака.