II

Под тяжёлый органный финальный аккорд деревянный гроб, крышку которого едва удалось закрыть из-за обилия цветов, медленно уплыл вниз. Флетчер, ещё не убравший скрипку с плеча после отзвучавшей Лакримозы, зажмурился. Перед глазами заплясали огоньки – похожие на частые снежинки, сыпавшиеся с неба за огромным, во всю стену, окном. Кто-то подошёл сзади и обнял его за плечи. Потом на другое плечо легла ещё чья-то рука. Сквозь прикрытые веки мелькнула тень. Ещё один человек встал рядом. Флетчеру не нужно было открывать глаза, чтобы узнать Рассела, Ала и Эда. Он вообще избегал сегодня смотреть им в глаза, но иногда приходилось. И как не смотреть, когда Эд и Рассел, как «два крепких молодых человека», опускали эту самую крышку гроба?.. Эд ничего, сдержанность и полная отстранённость, хотя глаза красные. А вот по Расселу смерть Элизы, как ни странно, ударила сильнее всех. Даже сильнее, чем по Флетчеру, который с Элизой провёл больше времени. Хотя, может, Флетчера спасал приобретённый за последние годы налёт медицинского цинизма. А вот Рассела не спасало ничего. А то, что Элиза была младшей подругой Флетчера, только всё усугубляло. Поэтому старшего Трингама сегодня пошатывало, хотя спиртного он в рот не брал ни грамма. Хуже, чем ему, было только вмиг постаревшему и сгорбившемуся отцу Элизы – и Берсио, который, встречая мальчиков на вокзале, поверг их в немой шок: его некогда чёрная как смоль шевелюра была сейчас белой, как снег. Когда парни в молчании уже застёгивали свои пальто, к ним подошёл сам Берсио. – Спасибо, что приехали. Вы все. Все четверо, – он обвёл замерших братьев тусклыми глазами. – Элиза часто вспоминала и вас – Эд, Ал... про вас, Рассел, Флетчер, я просто молчу... – пауза. – Мне очень неловко вас просить об одолжении, но... – Просите. Что угодно, – Эд тряхнул головой. Он отлично понимал, что Рассел и Флетчер сейчас и слова сказать не смогут. Берсио сглотнул. – Сейчас... сейчас внизу состоится сама кремация... и отец Элизы настоял, чтобы его пустили присутствовать за стеклом в нижней комнате... но... – лицо Берсио свело судорогой, – Он не выстоит. Прошу вас, если только не... нам было бы... – Да. Конечно, – Альфонс, который фактически не давал Флетчеру грохнуться на пол, твёрдо кивнул. – Только если вы не против нас всех четверых. Потому что Флетчер и Рассел... – Конечно! – покрывшееся сеткой морщин лицо Берсио почти просияло – если так можно сказать применительно к переживающему трагедию человеку. – И Элиза была бы тоже очень... В этот момент Эду пришлось очень оперативно среагировать – иначе на пол грохнулся бы Рассел.

***

В нижней застеклённой комнате Алу и Эду пришлось держать под руки сразу четверых людей – отца Элизы, Берсио… и, разумеется, своих лучших друзей, которые в момент открывания заслонки печи непроизвольно ослабели настолько, что их не держали ноги. Но это было ещё не самое худшее. Когда гроб скрылся и заслонка, управляемая каким-то чудовищным автоматическим механизмом, заехала обратно на своё место, отец Элизы вдруг повернулся к молодым людям и, окинув Рассела и Флетчера бессмысленным, отсутствующим взглядом глаз, словно присыпанных пеплом, хрипло начал: – Она во всём на вас двоих равнялась. Особенно на тебя, – он кивнул застывшему Флетчеру. – Письмо тебе писала… хотела попросить тебя приехать и станцевать с ней выпускной вальс – ведь она в будущем году должна была закончить школу… И ни у кого – даже у более-менее адекватных Эда и Ала, онемевших от ужаса – не нашлось сил и смелости прервать убитого горем отца, который закончил свою прощальную речь к дочери надрывным вскриком: «Она всегда шла наперекор традициям. И даже сейчас… Но мне кажется, что переживать своих родителей – это хорошая традиция!»

***

Парни брели по глубокому белому снегу, который ещё не успели расчистить дворники. Крематорий находился на самой окраине Ксенотайма, до ближайшей остановки им было ещё далеко. С неба крупными хлопьями падал снег, почти моментально таявший на ресницах – мороз стоял совсем слабый, почти весенний. Мимо них то и дело проходили маленькие группки людей с цветами в руках, закутанные в тёмные тёплые одежды, подавленные каждый своим неизбывным горем. Если не считать этих людей, было пустынно. И всё-таки пронизывающе холодно. И одиноко – хотя они и шли вместе. Когда они спустились с огромных чёрных ступеней, Флетчер вдруг остановился и запрокинул голову. Над ним было бессмысленно-безразличное серое небо. – Ну вот, – усмехнулся он. – Вот вы, Ал, Эд, снова в Ксенотайме. Элрики остановились, озадаченно глядя на Флетчера. Эд шагал до этого по правую руку от Рассела, Ал – по левую от Флетчера, чтобы в любой момент оказаться рядом – но и не мешать. Оба смутно понимали, к чему младший Трингам произнёс эту реплику. Ал свёл брови на переносице. Разве что… Что самое последнее им сказала тогда на прощание Элиза на пару с Флетчером?.. – Как мы с ней вам и обещали – мы сделали этот город лучше, – высокий голос Флетчера звеняще дрогнул. И он зажмурился. И выкрикнул: – Крематорий вот… построили! Рассел рванулся к брату, и через секунду оба давились судорожными рыданиями в объятиях друг друга. Эд и Ал молча переглянулись. В глазах у обоих – боль. Этот год из них точно решил всё выбить. Они шагнули к друзьям и тоже их обняли. А безразличный снег всё падал, падал и не таял на светлых, ничем не прикрытых волосах и на меховых воротниках тёплых пальто.

***

Молчание прервал стук в дверь гостиничного номера. Ал жестом показал приподнявшемуся было в кресле Расселу оставаться на месте (Флетчер, лежавший на диване в обнимку с подушкой, даже не шелохнулся) и вышел в прихожую. – Добрый… Берсио, вы? Что-то случилось? – Нет-нет, извините за беспокойство, – густо заваленный снегом человек, в самом деле оказался Берсио – и принялся неловко отряхивать с плеч белые хлопья. – Я буквально на минутку – от отца Элизы… – Может, всё-таки зайдёте? – предложил Ал, помогая ему отряхнуть шапку. – Нет-нет, мне нужно бежать обратно, – Берсио замотал головой – так, что его седые волосы совсем растрепались. – Ему нужен присмотр, и, как ни иронично, теперь этим занимаюсь именно я. – Может быть, нужна наша… – Ничего не нужно, Альфонс, спасибо. Старик только попросил извиниться перед вами. Ал приподнял брови. В комнате Рассел снова попытался было привстать, но Эд, сидевший рядом на подлокотнике, твёрдо усадил его обратно. Нечего – ещё опять давление шарахнет. Теперь они точно знают, что возраст – не панацея и не страховка. – Извиниться? За что? – За то, что он завёл такой разговор об Элизе не в то время и не в том месте. – Но ведь когда, как не… – Сейчас, уже немного придя в себя, – продолжал Берсио, словно не слыша Ала, – он вдруг понял, что его слова могли звучать как обвинение. А это не было обвинением. Он просто хотел поделиться своей болью, – короткое молчание, глуше, – передай его извинения Расселу и Флетчеру. Он очень просил, чуть ли не плакал. Мальчики, говорит, для неё кумирами и друзьями были, а я их обидел… – Мы не обижаемся, – громко ответил Флетчер, по-прежнему не двигаясь с места и гипнотизируя потолок. – Даже не думали обижаться. Пожалуйста, передайте от нас с братом. – Да. Флетчер абсолютно прав, – хрипло согласился Рассел, благодарно кивая на стакан с водой, который вручил ему Эд. – Мы только… очень соболезнуем. И жалеем, что нас не было рядом в эти дни. Или раньше. Только в этот момент Флетчер вздрогнул и поспешно отвернулся к спинке дивана. Эд, заметивший это, поджал губы и покачал головой. Конечно, доктор не мог себя не винить в том, что не был рядом с подругой детства, когда у той случился сердечный приступ. Но разве он был в этом действительно виноват? 23 декабря в 7:55 он в Центральной больнице проверял наличие вакцин от последнего особо агрессивного штамма вируса… Берсио между тем с облегчением вздохнул и громко, чтобы в комнате тоже слышали его, ответил: – Спасибо. Я передам ему. Берегите себя! – и, уже обычным голосом, снова Алу: – И ещё одно. – Я слушаю, – Ал, ёжась и потирая плечи (сегодня он мёрз, хоть по возвращении в гостиницу сразу надел вместо рубашки тёплый свитер), кивнул. – Вот это… нужно передать Флетчеру, – Берсио, чуть помедлив, вытащил из-за пазухи плотный пакет, завёрнутый в вощёную бумагу. Пауза. – Что это? – Альфонс нахмурился. Берсио опустил глаза. – Старик говорит, что это письма, которые Элиза писала Флетчеру, но не отправляла. – Письма? Он же говорил только об одном, которое она писала недавно. – У неё была шкатулка, в которой она хранила всякую мелочёвку. В первый же день, когда отец Элизы метался по комнате, как раненый зверь, он случайно опрокинул эту шкатулку, и письма высыпались на пол. Сначала он хотел их сжечь. Потом, – Берсио отвёл глаза, – положить в гроб. Но в конце концов мы решили… что правильнее отдать их адресату. А он пусть делает с ними, что хочет. Пауза. – Ясно, господин Берсио. Я передам. – Спасибо, Альфонс. – Может, хотя бы чаю? – Нет, спасибо. Мне пора. Берегите себя. – И вы, господин Берсио. Передавайте ещё раз наши соболезнования отцу Элизы. Наше горе не сравнится с горем отца, потерявшего дочку, и всё же… – Не стоит мериться горем. Нам всем больно. И спасибо, что вы были сегодня рядом. Что пришли. Дверь хлопнула. Ал медленными шагами вернулся в спальню, разглядывая пакет. – Ал, – окликнул его Флетчер, не оборачиваясь. – Да, Флетчер? – Альфонс встрепенулся, поднимая глаза. – Пожалуйста, если у тебя есть силы, вскрой эти письма и прочитай их, – голос младшего Трингама звучал совершенно ровно и спокойно. – А потом расскажи, виновен ли я в её смерти, – пауза, чуть тише: – Я не могу забрать это с собой в следующий год. А сил справиться самому у меня нет. Рассел не справится. Эда я просить не могу, он должен за Расселом присмотреть, пока я не в состоянии. А ты мой лучший друг. Справишься, Ал? Рассел откинулся на спинку кресла и измученно прикрыл глаза. Сегодня у него не было сил ни возмущаться, ни шутить, тем более что Флетчер был прав. Эд тоже был необычайно молчалив – он всё-таки чувствовал людей, особенно близких. И, конечно, понимал, что Расселу в самом деле нужна помощь. Да ещё какая. Ал помедлил несколько секунд, оставил пакет на столе, подошёл к дивану и присел на его краешек, рядом с Флетчером. – Хорошо, Флетчер. Справлюсь, – мягко подтвердил он, коснувшись ладонью локтя друга. – Но чуть позже. После того, как ты поешь. – Я не голоден, – пробормотал Флетчер, подтянув колени поближе к груди. – Тогда попьёшь воды. – Не хочу. – А надо. Давай, Флетчер. Ты знаешь, чем грозит обезвоживание. – Ладно. Младший Трингам послушно сел на диване. Позволил напоить себя водой. Позволил сводить себя умыться. Позволил уложить обратно на диван и укрыть одеялом. Кажется, от тепла и заботы он начал немного оживать и приходить в себя, потому что перед тем, как заснуть тяжёлым, но крепким сном, даже слабо улыбнулся. Только убедившись, что Флетчер нормально отдыхает, Ал вернулся за стол, попутно переглянувшись с Эдом. Тот кивнул на Рассела. Ал понимающе развёл руками. Да, тут уж ничего не поделать. Эдварду предстояло довести старшего Трингама до того же состояния, до которого Ал довёл Флетчера, то есть, говоря по-человечески, успокоить, привести в чувство и уложить спать. Глубокой ночью им предстояла дорога обратно в Централ – в последний день года они обещали быть дома. А привести в чувство Рассела оказалось сложнее. Флетчер поддавался, как ребёнок, Рассел просто не слышал того, что происходило вокруг него. Пока Ал разбирал письма Элизы, периодически тихонько шмыгая носом, Эд перепробовал, кажется, сотню способов «достучаться» до друга. Ничего не помогало. Старший Трингам очень глубоко ушёл в себя, в воспоминания о детстве, ожившие в этом забытом городе, из которого они с Флетчером сбежали пару лет тому назад… Эдвард тяжело вздохнул и отважился на последнее средство. Он спрыгнул с подлокотника на пол и потянул Рассела за руку. – Пойдём. Тот потерянно поднял голову. Эду даже жутко стало – такими серовато-пепельными были обычно синие глаза его друга. Или это так действовало освещение?.. – Куда? – совсем севшим голосом спросил Рассел. Эд едва сдержался, чтобы не закатить глаза. Но не закатил – не тот случай. – Завтра Новый год. А мы с тобой не купили подарки нашим малым – Рози и Гневу. Нехорошо возвращаться с пустыми руками, ты не думаешь? Рассел часто-часто заморгал. Потом недоверчиво сощурился. Кажется, срабатывало – он возвращался в эту реальность. В которой после похорон мог – вот те раз – наступить Новый год. И с этим надо было как-то жить. – Ты… ты что, серьёзно? – переспросил он уже более осмысленным и звучным, почти своим голосом. Эд дёрнул уголком губ. Да. И правда. Получается. – А ты что, серьёзно хочешь расстроить Рози? – он зажмурился и наивно распахнул глаза, изображая маленькую Мустанг. – Ля-ся, го-од! – и тут же посерьёзнев: – И ты сможешь этот пирожочек расстроить?.. Наверное, Эд всё-таки немного владел магией – потому что Рассел вдруг на секунду улыбнулся, просветлев лицом: – Не… не смогу. – Тогда что же ты сидишь? Идём – я видел неподалёку ёлочный базар и ярмарку! Эд, чуть ли не силком завязав Расселу шарф и накинув на плечи пальто, вытащил-таки всё ещё потерянного друга за дверь. Ал, усмехнувшись, только и успел, что махнуть им рукой на прощание – и, снова сжав губы в тонкую нить, вернулся к своим письмам. То есть не к своим – к письмам Элизы к Флетчеру. В способностях своего родного любимого брата Альфонс никогда не сомневался – если Эд захочет, он хоть из комы человека вытащит и расшевелит. Значит, за Рассела можно не переживать – оживёт. А здесь между тем перед глазами младшего Трингама разворачивалась трагедия. То есть как трагедия – если бы автор этих писем был бы жив, никакой трагедии бы не было. Был бы эпистолярный роман, очень светлый, радостный и наивный. А так – когда Элизы больше не было – каждое слово причиняло боль даже принимавшему самое косвенное участие в этой истории Алу. Флетчер прав: он бы не смог прочитать эти письма сам. Потому и попросил помощи. Конечно, Ал с самого начала знал, что скажет другу: Флетчер не был ни в чём виноват перед Элизой. Скорее наоборот. Но если бы эти письма взялся читать сам главврач Централа, он бы увидел здесь приговор себе и до конца жизни не смог бы спать спокойно, каким бы циником местами ни был. Просто и старо, как мир: Элиза просто-напросто была с детства влюблена в Флетчера. Это Альфонсу было понятно с самых первых строчек первого же письма. Другое дело – что это была любовь придуманная, не любовь – влюблённость, да и та на расстоянии. Ал слишком хорошо знал своего лучшего друга и понимал, что во многом образ принца на белом коне, который сочинила себе в этих письмах худенькая темноволосая Элиза, был придуман, а не списан с натуры. Это не значило, что настоящий Флетчер был хуже, совсем нет. Просто девушка была предоставлена сама себе, росла почти без друзей, читала книжки… и получалось то, что получалось. От иных слишком пафосных фраз о любви становилось смешно (до мрачных слёз), другие – Ал легко это опознавал – были выписаны из каких-то услышанных ненароком стихов, порой плохих, порой ничего, порой хороших, но осмысленных наивно («Л.Ю.Б.О.В.Ь. – эти шесть букв приносят много мук…», «Ты со мной приключился, словно шторм с кораблём…», «Должен на этой земле испытать / Каждый любовную пытку…»). А за всем этим как на ладони читалась жизнь простой провинциальной девочки, стремившейся ввысь, вслед за тем, кто, как ей казалось, звал её с собой. Элиза никогда не отличалась крепким здоровьем – ещё с тех пор, как в младенчестве заболела чахоткой от испарений красной воды. Доктор Марко её вылечил, но, как позже с горечью объяснил Алу и Эду Флетчер, применение аналогов философского камня запускало в организмах невидимые до поры до времени, но необратимые процессы. Данных, конечно, всё ещё было мало, но те, что были, не утешали – до 80% подвергавшихся в детстве лечению красной водой во взрослом возрасте страдали пороками сердца, почек, желудка, мозга и так далее. Если применять красную воду во взрослом возрасте, пороки не успевают развиться. А для молодых это, увы, оказалось фатальным. Эд тогда задумчиво заметил, что это похоже на воздействие радиации. В конце концов, они сошлись на том, что красная вода в этом мире оказалась аналогом радиации в том. Но кому же от этих полунаучных рассуждений сейчас может стать легче?.. Да, у Элизы были проблемы со здоровьем. Взрослея, она становилась и физически слабее. Она знала о том, что у неё были проблемы с сердцем… но игнорировала их. И, может быть, только в этом была вина Флетчера – он был мальчиком и он был сильнее физически, потому и смог вытащить тот чудовищный груз, который жизнь взвалила ему на плечи. Он брал пример со старшего брата. А Элиза брала пример с Флетчера – и её хрупкий организм не справился. В своих неотправленных письмах Элиза делилась с Флетчером воспоминаниями, надеждами и чаяниями. Неоднократно признавалась в любви, неоднократно сама пугалась своих признаний и в следующем письме клялась, что ей достаточно простой дружбы. Звала Флетчера вернуться в Ксенотайм – и уговаривала его остаться, «потому что, Флетчер, то, что я тебе раньше написала, это только моя глупость!» Да, глупость, потому что я маленькая эгоистка – а ты там наверняка на своём месте! Ты жизни спасаешь! Как же я хочу быть похожей на тебя! Да, я стану похожей на тебя, я буду тебя достойна, я заслужу твоё признание – я буду много-много трудиться, и тогда ты меня обязательно полюбишь! Ой, я опять… Да что я всё про любовь? Вот ты никогда не говоришь про чувства! Ты такой холодный и спокойный, хотя каждый день ходишь в морг и по ночам работаешь с тяжёлыми больными! Научи меня, любимый, как мне быть такой же сильной! Здесь Ал останавливался и, опустив глаза, хватался за голову. Холодный и спокойный? О чём же ты говоришь, Элиза? В четырнадцать лет твой «холодный и спокойный любимый» не стоял на ногах от усталости, не успевал есть и спать… Чему он должен был тебя научить? Элиза чувствовала, что Флетчер – Ал оборачивался и смотрел на крепко спящего друга – необычайно сильный человек. Но не понимала, что его сила, как ни дурацки звучит, растёт из его слабости – огромной любви к людям и желания помогать им, быть, при своей «маленькости» и слабости, полезным. Не понимала – а потому шла наугад по его следам, путая причины, следствия и самое себя. Я решила тоже пойти в медицину! С тех пор, как ты уехал, мне стало совсем грустно и одиноко. Раньше я хотя бы могла тайком следить за тобой, когда ты, в забытом на плечах белом халате, сосредоточенно бормотал себе под нос какие-то наверняка жутко умные вещи. А ещё раньше я могла говорить с тобой без робости – а теперь не могу! Ты настолько выше меня, что теперь я боюсь казаться глупой… и теперь ты и твой брат – совсем уехали… и я решила, что выучусь и стану умной, как ты! Чтобы не бояться! Чтобы в ответ на твою умную латинскую фразу тоже отвечать умно и красиво – может быть, тогда ты заметишь меня? «Бедная девочка, – с состраданием думалось Алу, – почему никто не объяснил ей, что любят не за что-то, и уж в особенности не за ум?» Письма понемногу становились взрослее, сдержаннее, но и искреннее. Элиза действительно попыталась податься в медицину, но ей не хватило упрямства Флетчера, чтобы пробиться и смириться с парадоксом врачевания («Будь равнодушен к смерти, если хочешь спасать людей,» – неоднократно говорил сам Флетчер), и поэтому она решила уйти в науку. Знаешь, я тут решила заняться… не поверишь – астрономией! Да-да, представляю твоё удивление! Вот представь, через пару годиков приеду в Централ, поступлю в университет, приду к тебе в гости – и ты даже ахнешь: такая я вся буду умная и красивая! Поправлю очки на носу и начну тебе рассказывать о составах комет… Нет, правда ведь смешно будет? Ха-ха! Но знаешь, мне ведь и правда нравится. Это так интересно. Почему-то я раньше редко смотрела в небо на звёзды. А тут вдруг летом подняла голову и чуть не упала – такое оно красивое! Так удивительно! Вот бы посидеть с тобой так – я бы тебе показывала созвездия, а ты мне рассказывал про болячки… я ведь сильная, я могу, честно-честно! Я ради этой мечты всё вынесу! А представь, когда-нибудь к звёздам полетят корабли? Я бы хотела побывать на Марсе! Или на Юпитере! Хотя на Юпитере не получится, ведь он газовый гигант… А тебе когда-нибудь хотелось побывать за пределами Земли? А если да… хочешь – полетим вместе? Ал выронил бумажку и спрятал лицо в ладонях. Он настолько был близок с Эдом, что пережил в своё время смерть своего тёзки, Альфонса Хейдерика, как смерть близкого друга. И теперь у него даже немного кружилась голова. Неужели тяга к звёздам – это приговор? Что за глупые совпадения, Истина? Элиза следила за достижениями Рассела и Флетчера. В письмах были вырезки из газет, расшифровки радиоинтервью… Иногда она упоминала и Эда с Алом (Ала в этот момент мороз по коже пробирал – «Как здорово, что вы там все вместе! Я представляю, какая у вас замечательная компания! Вот бы с вами встретиться и поболтать, только я и слова не скажу – я всё ещё глупая… Но я обязательно исправлюсь! И ты обязательно им напомни, кто я такая, а то они меня, наверное, совсем забыли, ха-ха!») Она изо всех сил старалась. Набрала бешеный темп. Устроилась на подработку в школу в соседнем городе (потому сегодня на прощании было так много детей с потухшими глазами – молоденькую практикантку, увлечённую своим делом, любили все), постоянно была в дороге, ела на ходу, спала на лету («Представь, я дома всего пару дней в неделю! Ещё два дня я провожу в библиотеке (вот бы приехать к вам в Центральную, там, говорят, такие карты звёздного неба есть, закачаешься!), чтобы подготовиться к университету, ещё пару дней я в школе – и денёк в дороге! Вот же жизнь, правда? Папа переживает, не много ли я на себя взвалила, но мне всё так интересно, и у меня получается! Представь, получается! Меня даже хвалят!»). У неё по-прежнему не было друзей из сверстников, в своей школе она почти не появлялась (да и как, с таким графиком?), но Элизе и без этого не было скучно – она нашла своё дело. Но иногда ей всё-таки было одиноко и не хватало общения – отсюда и это почти кокетливое застенчивое «И я подумала… может быть, ты мог бы приехать станцевать со мной на выпускном? Вот девочки бы ахнули…» в последнем письме. И вот, когда эта комета взлетела в таком юном возрасте в такую высь – она не выдержала. Сорвалась. Мелькнула упавшей звездой. Сгорела, как тоненькая, ярко вспыхнувшая свечка… Ал смотрел в чёрное, практически черничное окно с растекавшимися по нему дождевыми каплями. Жизнь человека была перед ним как на ладони – и было жутко и страшно, как такой светлый и радостный, такой юный человек мог кануть в небытие. Расселу и Флетчеру хватило сил пережить взрыв и стать сверхновыми. А организм Элизы не выдержал. После очередной затяжной болезни (чёртов вирус, и почему она только не сделала прививку, созданную её обожаемым Флетчером?) она попробовала вернуться в прежний темп – и сердце встало. Встало утром, когда отец ещё спал. А когда проснулся – было уже поздно. Никто не смог бы её откачать. Даже гений. Даже Флетчер. Альфонс аккуратно сложил письма в стопку, убрал их обратно в пакет и обернулся. Флетчер по-прежнему спал, крепко обнимая подушку. Младший Элрик покачал головой. Он понимал, отчего смерть Элизы так сильно ударила по Расселу – Флетчер сейчас выглядел лишь немногим лучше лежавшей в гробу девушки. Когда ты молодой, ты не думаешь о смерти. Ты думаешь, что тебя-то она не коснётся. Даже когда они в Драхме шли на жертвы – они не боялись, потому что не верили, что могут умереть. Разве жизнь может оборваться, когда тебе около двадцати?.. Может. Элиза, удивлённо улыбавшаяся с закрытыми глазами сегодня, тому подтверждение. Может. Смерть не щадит никого. И оттого так страшно. Страшно за себя. А больше, намного больше – за близких. За друзей и братьев. Альфонс убрал письма к себе в чемодан и вновь присел рядом с Флетчером. Это правда, что смерть Элизы подкосила и его, младшего из Трингамов. Но он и до этого выглядел, мягко говоря, плохо. Элиза себя не жалела. А Флетчер, что ли, лучше? Синяки под глазами в пол-лица. Острые скулы (скулы, чёрт возьми! где щёки, за которые всегда можно было его потягать?). Нездоровый, почти белый цвет кожи. Да скелет Гоша в кабинете главврача Централа бодрее выглядит! Это ещё если не считать, что у и без того всегда худого Флетчера в последнее время так кости во все стороны торчат, что его обнимать неудобно… о чём, правда, Ал никогда не говорит. Альфонс зачем-то потрепал Флетчера по вихрастой макушке. Обычно так делал Рассел, но Рассела сейчас «выгуливал» Эд… Флетчер, до этого хмурившийся и ёжившийся, улыбнулся и вытянулся во весь рост. Ал поджал губы. Флетчер – это, конечно, крайний случай, его такими темпами к кровати придётся верёвками привязывать, чтоб отдыхал… но так подумать – а чем же лучше Рассел, который, прости Фламель, последние пару месяцев не пьёт почти ничего кроме энергетиков и кофе (и выглядит соответствующе)? А Эд – Эд, который носится по всему Штабу, выскакивает на мороз, дождь, снег, гололёд и другие стихийные бедствия без куртки и шапки, отвечает на звонки денно и нощно и в последние дни не успевает есть? Ал крупно вздрогнул. Эта неделя заставила его многое переосмыслить и почувствовать острее. Дороже этих троих у него никого в жизни нет. Они – его ровесники. И они же не жалеют себя… а жизнь-то одна. К тому моменту, как Эд и Рассел, разрумянившиеся с мороза, радостные и почти весёлые, ввалились обратно в гостиницу с полными ворохами подарков (вот что значит талант!), Ал уже был готов и настроен на решительные действия. Поэтому он, выйдя в прихожую, чтобы не будить Флетчера, сурово объявил озадаченным старшим: – Собираемся домой – и едем отдыхать. И если увижу, что кто-то из вас пьёт кофе, мало ест и пытается работать – убью. Так и знайте, – и он зловеще хрустнул костяшками. Эд, изумлённо хлопавший ресницами, фыркнул и, свалив груду подарков на тумбочку для обуви, повис на шее брата, до боли стиснувшего его в ответ за талию. – Да уж, Принцесса… тут ты прав. И я даже присоединюсь к тебе, – тут Эд запрокинул голову и, глядя на Рассела сверху вниз, насупил брови: – И тебя это касается в первую очередь, Блистательный товарищ! Тебя – и твоего брата! Рассел улыбался. Ему никогда не удастся объяснить Эду и Алу, как они им с Флетчером дороги. – На себя посмотри… Стальная креветка. – Ах ты… – задохнулся было возмущением Эд – но вдруг тихо ахнул и просиял: – Ты шутишь?! Старший Трингам молча кивнул, не переставая улыбаться. Эд, переглянувшись с Алом, «отлип» от своего младшего и принялся на носочках исполнять какой-то безумный радостный вакхический танец. Ал, зажав рот ладонями (чтобы ненароком не разбудить Флетчера), хихикал. Да, жизнь несправедлива и жестока. Но пока рядом есть такие друзья, опускать руки будет просто грешно. Рассел прикрыл опухшие за день веки. И пусть это воскресение и желание жить посвящаются Элизе. Гореть – это прекрасно. Но беречь себя тоже нужно.