Глава 4: Дельта

Болота, крупицы дождя оседают на пальто и скользят как по стеклу, носки промокали, а я иду по тёмной-тёмной улице, в тёмном-тёмном пальто, в тёмном-тёмном городе... Словно в дешёвом нуарном фильме из пятидесятых. Руки по карманам, а в зубах сигаретка, чей дым уже доминировал в моих лёгких. Я смотрел на окна, окна в которых горели огни и вместе это тысячи огней на зданиях, пока леденящий воздух ловко не проскакивал под одежду. В прочем не важно, я прошёл в одно из них и повесил пальтишко, а там же уже на ресепшине, на меня смотрел телепуз с шерстью цвета точь-в-точь ёлочка. Он же и сказал: — Ричи, ты сегодня опаздываешь. Чем же мой красный друг так упорно занимался? Я подошёл ближе, отдавая шляпу пареньку и вливаясь в разговор: — Триада. — О ну не начинай, ты говоришь о ней ещё с момента заселения, Ричард, мне искренне жаль о твоей потери сына, но ты уже помешался на этом... Культе. — Саймон, не обесценивай, я точно помню, чёрный треугольник, тело моего сына и смех, какая-то лачуга, у меня... Потеря памяти после этого случая, я выйду на них и наконец... — Ричард! Это было четыре года назад! ЧЕТЫРЕ! И копы ничего не сделали! Триадовцы безумцы, с ними даже начальник полиции говорить не хочет, убивают они там друг-друга в деревнях и хрен с ними. Ричи, мне правда жаль, но если ты приведешь себя к сыну, то только в загробной жизни. Твою мать! Ты же уже давно переехал! — Коррупция. — Нет, Остер телепуз чести, он бы не продал расследование, а уж тем более по убийству ребёнка. Ричи... Я стукнул кулаком по столу, стискивая зубы и впиваясь ему в глаза взглядом: — Я не хочу более ничего слышать! Он развёл руками, цокая: — Хорошо, как скажешь, только не бей по столу, а то потом будешь меня отскрёбывать от стены. — Мне нужно знать, где здесь церкви, они обитают в церквях. — Ричи, но я ведь говорил тебе это вчера, всё настолько плохо с памятью? — Я... Мх... Нет, тогда я был пьян. — Да и щас ты не то что бы трезв. — Я просто устал. — Хотелось бы верить. — Так что насчёт церквей? — Скоро ночь, попрешься осенней ночью в дождь в церквушку? Ричард ну это маразм! — Умолкни, ты не знаешь какого терять сына. — Не знаю и знать не хочу, но что я точно знаю, что лучше бы тебе пойти утр- — Ночь! В тот день была ночь! Они обитают ночью! Этого достаточно? Он потёр переносицу и вздохнул: — Вперёд и направо, до выцветшего билборда и оттуда сворачивай на тропу в лес. Я кивнул и надел шляпу, а за ней и пальтишко, прошёл по указанной дороге до билборда с выцветшей и порванной картинкой: "Аборт - убийство! Мама я хочу жить!" Городок видать весьма религиозен, оно мне только на руку. Увидев тропинку, я прошёл в лес и в нём я увидел один огонёк, цервкушка, я прошёл внутрь, было всего телепузов десять, ну или чуть больше, не считая священнослужителей. Пройдя в центр, я глянул на право, на изображение. На нём был телепузик, распятый вертикально на столбе, со взглядом вниз и терновом венце, я так же опустил взгляд, осматривая потрескавшиеся, деревянные половицы, пока до моего плеча, не дотронулась рука, я повернулся и увидел жёлтую телепузиху, маленького роста, в белой рубашке, она улыбалась, точнее натягивала улыбку. На шеи цифра три, выбита чёрной краской, это оно... Отдёрнула руку от моего пальто, как от огня, но натянутая улыбка не исчезла с её жёлтой, круглой мордочки: — Простите меня, сэр... — голос её был тих, почти детский. — Я не хотела вас напугать. Вы впервые в нашей Оставианской Обители? Я взгрызся взглядом, на чёрную, грубо выбитую краской тройку на её шее. Этот знак был явным диссонансом с распятым телепузиком-мучеником на столбе. Моя рука непроизвольно сжалась в кармане, касаясь зажигалки. — Расскажи мне про тройку, — сказал я, игнорируя её вопрос. Дым сигареты, которую я не успел вытащить, просачивался между губами. Она опустила глаза на потрескавшиеся половицы, нервно подёргивая краем своей белой рубашки. — Это символ Единства в Разъединении, — прошептала она, поднимая взгляд. В её глазах была странная смесь фанатизма и тревоги. — Он показывает, что мы — истинные последователи. Те, кто не просто верит в Остава, но понимает Его Глубины. Мы — не просто прихожане, мы семья для тех, кто потерялся в великой Тьме, сэр. Я чувствую… чувствую, что вам тяжело. Я устало кивнул. "Триада. Чёрный треугольник. Тело сына..." — единственная мантра, которую я помнил. — Я потерял кое-что важное, — подтвердил я. Телепузиха сделала шаг ближе, и я почувствовал слабый запах ладана и сырости. Её маленькая рука снова легла на рукав моего пальто, но на этот раз мягко, утешающе. — Мне искренне жаль. Здесь, в Обители, мы знаем, что Скорбь — это не наказание, это Испытание Верой. Ваша великая Скорбь — это не просто горе. Это зов к высшему пониманию. Наш Служитель Истины говорит: «Остав — это не только Свет, но и Тень. Только поняв Тень, ты можешь обрести Свободу от оков Мира». — Служитель Истины, — повторил я. — Вы что-то знаете о... Триаде? Об убийстве мальчика четыре года назад? Я наклонился ближе, видя, как по её лицу течёт пот: — Маленькому Марку кажись исполнялось всего то четыре годика, а ему вскрыли шею. Она сглотнула, бегая глазами повсюду, лишь бы ища, за чтобы зацепиться, я же продолжил: — Тебе не стоит этим заниматься, поверь, ты потеряешь много, а теперь... Скажи мне, где же ваше логово? — Я... — Имя... — Лира. — Лира, молю тебя, просто скажи. — Но наставник... — Убитым мальчиком был мой сын, если ваши наставники готовы убивать маленьких детишек, что мешает ему убить тебя? Или чего по хуже? По её щеке покатилась слеза, она ещё сглотнула и ещё, дыхание прерывистое, я отвёл её наружу, последние капли дождя моросили по крыше: — Никто не узнает, я обещаю... Она прикрыла лицо рукой и указала мне на ещё одну тропу. Я кивнул и сказал: — Спасибо, я этого не забуду. — Что я делаю... — Успокойся и возращайся домой. Она сделала последний вдох и выдох и направилась в сторону билборда, я же промычал: — Номер. — Что? — Мне нужен твой номер, защита. Она дала мне визитку и да... Белый прямоугольник, чёрный треугольник и внутри него, мелко написан номер и снизу подпись: "ИСТИНА" Я сунул её в карман и когда поднял голову, девчонки уже и след простыл. Я пошел по тропе, чувствуя, как ледяная вода с веток просачивается сквозь воротник. Вскоре я вышел к воротам: ржавым, черным, скрипящим на ветру, словно стон старой стали. Туман, густой, как пелена, окутал всё вокруг, тьма сгущалась. Я открыл ворота – они застонали громче, чем мне хотелось бы – и лицезрел очертания деревни. Оглянулся назад. В церквушке уже не горел свет. Более ориентиров не было. Я достал зажигалку и щелкнул колесиком. Единственный, дрожащий лучик света в непроглядной мгле. Небольшая деревня: сгнившие деревянные лачуги, стоящие хаотично, как брошенные игрушки, окружённые влажной, черной землёй. Я пригнулся и двинулся вдоль забора, стараясь держаться в тени. Ночь была моим другом, а туман — моим плащом. Носки уже давно насквозь промокли, но я не обращал на это внимания; холод лишь обострял разум. Я двигался по-кошачьи, как старый, опытный охотник, которым, судя по всему, когда-то был. В центре деревни, среди лачуг, я увидел свет. Он был неярким, но достаточным, чтобы осветить небольшую поляну. Вокруг костра стояли они. Худощавые, костлявые телепузы в одинаковых, черных, мешковатых балахонах, которые скрывали их лица, оставляя видны лишь края антенн. Их было около дюжины. Я прижался к стене ближайшей лачуги. Молитвы. Голоса были монотонными, напевными, но в них слышалась та же фанатичная тревога, которую я видел в глазах Лиры. Они повторяли фразу, похожую на мантру: — Тьма — это наш Свет. Боль — это наша Свобода. Затем один, который стоял ближе к костру, поднял руки. Его балахон был не черным, а серовато-белым, он был выше остальных, и его поза излучала извращенный авторитет. — Дети Отца! — произнес он, и голос его, низкий и резкий, пронёсся сквозь туман. — Мы не просто телепузы. Мы — избранные. Мы — те, кто познал истинное Триединство. Он указал на самого себя, затем на небо. — Я — предтеч человечества в его облике телепузиковом! Кой есть в каждом из нас! Но во мне горит огонь правды и ненависти ко лжи! Я связываю вас с Отцом! А скоро, очень скоро, Сын явит себя, и лицемерие этого проклятого мира будет смыто кровью! Он продолжил, его интонация стала почти экстатической: — Но помните: прежде чем Сын придёт и разрушит, вы должны стать Его воплощением! Вы должны стать Своими Господами! Вы не подчиняетесь — вы доминируете! Вы не сожалеете — вы используете! Вы не любите — вы берете! Балахоны вокруг костра зашевелились, издавая низкие, гортанные звуки одобрения. В этот момент я заметил то, что заставило мой замерзший мозг работать быстрее. Он стоял у низкого каменного алтаря. На алтаре лежало нечто, накрытое черной тканью. Он медленно, с показным ритуальным удовольствием, потянул ткань вниз. Под ней было три предмета. Первый — грубый, черный, треугольный камень. Второй — старая, ржавая бритва или скальпель. И третий предмет... третий предмет был мне знаком. Он был небольшой, но на свету костра я ясно увидел форму: это была антенна — сломанная, красная, похожая на обрубок. И тут он поднял треугольный камень, повернув его так, что я увидел на его основании что-то выгравированное. Свет зажигалки в моей руке дрогнул. Порыв ветра ударил в лачугу, я двинулся, половица проскрипела, я глянул на неё и поднял взгляд, они уставились на меня, а огонь зажигалки погас, изо рта вырвалось: "Чёрт..."