Часть 1

Ад пах жженым сахаром и отчаянием. Но здесь, в «Хазбине», пахло дешевым лаком для волос, пылью и призрачной надеждой. И для Люцифера Морнингстара это был самый сладкий аромат на свете, потому что он был ароматом дома его дочери. Они это сделали. Чёрт возьми, они действительно это сделали. Отель стоял, сияя новенькой штукатуркой и кричащей неоновой вывеской, как монумент упрямству Чарли. И это сработало. Проклятый Сэр Пендиус, занудный, помпезный червь, умудрился прорваться в Рай. Одна душа. Одна единственная, проклятая душа, но она доказала, что Чарли была права. Её мечта не была насмешкой. Она была реальностью. Впервые за долгие-долгие века каменная глыба в груди Люцифера дала трещину, и сквозь неё пробился свет. Он смеялся. Искренне, громко, до слёз, подбрасывая Чарли в воздух, пока она визжала от восторга. Он шутил с этим противным радио-оленем, просто чтобы увидеть, как дергается его вечно растянутый в улыбке рот. Он даже терпел болтовню Энджела и его похабные шуточки, потому что всё это было частью её мира. Её счастья. При перестройке отеля, в правом отсеке построили башню, специально для него, в виде красного яблока. Это был не дворец, не тронный зал, а просторная комната с немного кривыми стенами и видом на вечно кровоточащее небо. Он был благодарен за это. Это означало, что он может быть рядом. Но свет, как это всегда и бывало с ним, оказался обманчивым. Депрессия, его старая, верная спутница, с которой он танцевал тысячелетиями, сначала отступила, оглушённая шквалом новых эмоций. Но теперь она возвращалась. Тихая, ползучая, как яд. Она пробиралась в щели под дверью, заползала в лёгкие вместе с пылью и оседала на плечах невидимым, тяжёлым плащом. За дверью своей комнаты он был Королём Ада, отцом, шутом. Он носил свою улыбку, как доспехи. Смеялся над дурацкими песенками Чарли, подыгрывал на своём укулеле, разрисовывал своих резиновых уточек. Но когда он оставался один… его пожирала тишина. Он сидел на краю кровати, уставившись в стену, и чувствовал, как пустота разъедает его изнутри. Мысли, острые и ядовитые, как осколки стекла, кружились в голове хороводом самоуничижения. «Один гребаный грешник за семь лет. Ничтожество. Ты позволил ей унижаться, стать посмешищем. Всё это — лишь отсрочка перед очередным падением». Раньше в такие периоды его спасала Лилит. Одна её улыбка, прикосновение, даже просто её присутствие в соседней комнате могли отсечь эти черные щупальца. Она была его якорем. Но её не было. Предательски пустое место в его душе, где когда-то жила её любовь, теперь лишь усиливало гул пустоты. Его состояние ухудшалось с каждым днём. Улыбка становилась всё более натянутой, смех — всё более резким. Силы покидали его, оставляя после себя вату апатии. Однажды утром он выкатился из комнаты, движимый чисто животным желанием — найти что-то горячее, сладкое, что могло бы на секунду прогнать ледяной холод внутри. Горячий шоколад. Просто горячий шоколад. Он шёл по коридору, как призрак. В помятой пижаме, с растрёпанными волосами, в дурацких тапочках-утках. Он не видел ничего вокруг. Его взгляд был устремлён внутрь, в тот кромешный ад, который он носил в себе. И этот немой парад опустошения не остался незамеченным. В гостиной, где царила своя, привычная им суматоха, наступила тишина. Чарли, развешивая воодушевляющие плакаты с Вэгги, замерла с бумагой в руке, и её улыбка медленно сползла с лица, сменившись щемящей болью в глазах. Аластор, сидевший в кресле с газетой, медленно опустил её. Его статичная улыбка не дрогнула, но в алых глазах вспыхнул интерес. Хаск, поливавший ядовитое растение у стены, застыл с лейкой в руке. Он видел в этом взгляде своё собственное отражение — бесконечную усталость. Энджел, растянувшийся на бархатном диване и листавший журнал, поднял взгляд. Его обычная похабная шутка застряла в горле. Он видел клиентов, видел разврат, видел отчаяние, но это… это было другое. Это было тихое, величественное крушение. Они все молча смотрели, как их Король, самый могущественный демон в мире, шаркающей походкой пробирался к кухне, абсолютно разбитый, абсолютно одинокий в толпе людей, которые его окружали. Дверь на кухню закрылась за ним с тихим щелчком. В гостиной повисла тяжёлая, гробовая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и далёкими воплями грешников с улицы. Чарли медленно повернулась к остальным. В её глазах бушевало беспокойство. —Папа… — прошептала она. — О дьявол, папа… Аластор медленно поднял газету, но уже не читал. Его пальцы сжали бумагу так, что она смялась. «Как забавно,— пронеслось в его голове. — Даже Солнце может погаснуть».

~~~

Дверь на кухню закрылась, отсекая его от их взглядов. Но он унёс их с собой. Они впились в его спину, жгли кожу сквозь тонкую ткань пижамы. Щёлк. Шипение. Кофе-машина булькала и хлопала, готовя ему порцию жидкого шоколадного сиропа. Люцифер уставился на струйку тёмной жидкости, наполнявшую кружку, но не видел её. Он видел их лица. Застывшая улыбка Чарли, в которой было столько боли. Напряжённая поза Хаска. Прищуренные глаза этого долбанного Аластора. Непонимание в глазёнках Ниффти. Даже этот развратный паук, смотрел без привычной похабной усмешки. Все. Смотрели. Они видели. Они видели трещину. Они видели, как маска сползает, обнажая жалкое, сломанное нутро. Им было жаль его. Короля Ада. Отца Чарли. Его. Воздух на кухне стал густым и липким, давя на грудную клетку. В ушах стоял оглушительный гул, сквозь который пробивался лишь шепот. Его собственный. — Всё хорошо, — прошептал он в предрассветную тишину кухни, сжимая край столешницы так, что мрамор треснул с тихим хрустом. — Всё в порядке. Абсолютно. Чертовски. В порядке. Он пытался вдохнуть полной грудью, но лёгкие не слушались, сжатые в тиски невидимым прессом. Он говорил это снова и снова, как заклинание, как мантру, которая должна была отогнать тьму. Но слова были пустыми, бессмысленными звуками. — Со мной всё хорошо. Просто утро. Плохое утро. У всех бывает. «Лжец», — прошипел изнутри знакомый голос, холодный и безжалостный. «Они видят, какое ты ничтожество. Они видят, как ты еле держишься. Жалкий, слабый...» — Нечего так смотреть, — выдавил он уже громче, почти с рычанием, обращаясь к призракам в своей голове, к их отражениям в блестящем корпусе кофе-машины. — Не на что смотреть. Всё нормально. «Они смотрят, потому что ты — зрелище. Падающий король. Цирковой уродец в собственной трагедии». Горячий шоколад? Какая разница. Ничто не сможет пробиться через эту стену льда, что нарастала внутри. Он чувствовал, как подкашиваются ноги. Ему нужно было назад. В комнату. Где можно было снова спрятаться за четырьмя стенами и позволить пустоте поглотить себя целиком, без этих глаз, без этих судорожных попыток казаться «нормальным». — Я в порядке, — прошептал он в последний раз, уже почти не веря себе. Он так и не прикоснулся к кружке. Развернулся и, не глядя по сторонам, побрёл обратно, к своему убежищу, оставив за собой шипящую кофе-машину и давящую, невыносимую тишину, в которой эхом висели его собственные, никем не услышанные слова. Слова, которые уже никого не могли обмануть. Даже его самого.

~~~

Дверь его комнаты захлопнулась, словно панцирь, отгораживающий его от мира. Но от самого себя ему было не спрятаться. Тишина, которую он так жаждал, теперь оглушала его, разрывая на части вихрем мыслей. Он рухнул на кровать, зарывшись лицом в подушки, которые всё ещё пахли пылью веков, а не ею. Никогда — ею. И тогда это пришло. Воспоминание, острое, как лезвие, и такое же болезненное. Прохладные пальцы Лилит в его волосах. Медленные, нежные движения. Она не говорила «всё хорошо», нет. Она просто гладила его по голове, и кажется, забирала всю эту чёрную, липкую муть, впитывая её в себя. В её прикосновении была бездна нежности, способная усмирить даже бушующее море его тоски. Он закрывал глаза и просто… растворялся. Её присутствие было щитом. Теперь этого щита не было. И воспоминание о нём лишь сильнее обжигало, лишь сильнее подчёркивало леденящую пустоту под боком. Он был один. По-настоящему, до костей, один. И эта мысль, окончательная и бесповоротная, вгоняла его в оцепенение, из которого, казалось, не было выхода. Стук в дверь прозвучал, как взрыв. —Пап? Ты там? Голос Чарли, полный надежды и беспокойства, просочился сквозь дерево. — Мы все в гостиной, будем играть в настолки! Выходи, пожалуйста! Он хотел закричать. Хотел попросить оставить его в покое. Но он не мог. Не её. Не свою маленькую девочку, которая сияла от счастья, что её отец рядом. — Я… Я сейчас, зайка! — голос прозвучал неестественно бодро, почти истерично. Он спустился вниз с той же самой, натянутой до боли улыбкой. Гостиная была полна. Аластор в углу наигрывал какую-то джазовую мелодию, Хаск молча раскладывал карты, Ниффти и Энджел о чём-то спорили. Все были здесь. Все смотрели. Люцифер сел в кресло, стараясь казаться меньше. Разговоры текли вокруг него, как вода. Он кивал, улыбался, но внутри его мозг выстукивал только одну, отчаянную мантру, единственную, что удерживала его от полного распада. «Со мной всё в порядке. Сейчас всё закончится, и я уйду. Всё хорошо. Просто переживи это. Со мной всё в порядке.» Он так сосредоточился на этом внутреннем заклинании, что почти не заметил, как Чарли подсела к нему ближе. — Пап? — тихо сказала она, положив руку ему на рукав. — Ты уверен, что у тебя всё хорошо? Ты сегодня какой-то… бледный. Может, ты хочешь поговорить? — Всё прекрасно, дорогая, — он механически потрепал её по волосам, повторив жест, который помнил сам. Но его пальцы дрожали. — Не волнуйся из-за своего старика. — Но пап… —Чарли, правда, всё в порядке. —Ты же знаешь, ты можешь мне рассказать! — её голос дрогнул. — Я вижу, что что-то не так. Дай мне помочь! Щелчок. Что-то внутри надломилось. Мантра, его последний оплот, рассыпалась под напором её любви и её настойчивости. Его руки сами потянулись к голове, сжимая виски, будто пытаясь физически удержать разум от развала. — Всё хорошо, — забормотал он, глядя в пол, его голос стал тихим, срывающимся, бредовым. — Я в порядке. Я в порядке. Всё в порядке, Чарли, всё в порядке… Он поднял на неё глаза. И Чарли замерла. В этих обычно ярких, золотых глазах не было ни искорки, ни света. Только бездонное, животное отчаяние. Стеклянная плёнка слёз делала его взгляд ещё более пронзительным и потерянным. Он смотрел на неё, но словно не видел, продолжая шептать своё заклинание, свою молитву, которая уже ничего не значила. — …Всё в порядке… Чарли смотрела на него, и её сердце разрывалось. Она видела. Видела теперь ясно. Это было не «не в порядке». Это было хуже. Гораздо, гораздо хуже. Это была пропасть. Тишина повисла тяжёлым, бархатным покрывалом, заглушив даже фоновую музыку Аластора. Радио-демон замолк, его пальцы застыли над клавишами инструмента. Все взгляды, как шипы, впились в сгорбленную фигуру Короля. — Папа? — Чарли прошептала, и её голос дрогнул от ужаса. Она медленно, как к раненому зверю, присела перед его креслом. — Папа, послушай меня. С тобой не всё в порядке. И это... это нормально. Последние слова вырвались у неё с трудом. Она сама в них почти не верила. Как это может быть «нормально», когда самый сильный демон во всём Аду сидит, сжавшись в комок, и бредит, словно ребёнок, напуганный грозой? Люцифер не слышал. Его взгляд был обращён внутрь, в тот кромешный ад, который пожирал его изнутри. «Они все видят. Видят, какой ты жалкий. Она видит. Ты пугаешь её. Ты — плохой отец. Всегда был. Всегда будешь. Лилит ушла, потому что устала от твоего нытья. И Чарли устанет. Она поймёт, что её отец — пустое место, обёрнутое в блестящую обёртку». — Мне... нужно просто поспать, — выдавил он, пытаясь встать. Но ноги его не слушались. Он был пригвождён к креслу свинцовой, не пойми от куда взявшейся, тяжестью. Внезапно с другого конца комнаты раздался резкий, металлический звук. Все дёрнулись. Хаск, всегда молчаливый и невозмутимый, наливал чай. Фарфоровая чашка наполнилась ровно до краёв, и он, не говоря ни слова, поставил её на столик рядом с Люцифером. Пар поднимался тонкой струйкой, как дымок от жертвоприношения. Это был не чай, а какой-то травяной отвар — горький, тёмный, пахнущий полынью и чем-то ещё, древним и успокаивающим. Жест был красноречивее любых слов: «Я не понимаю, что ты чувствуешь, но я вижу, что тебе больно. Вот. Выпей». Люцифер смотрел на чашку, не видя её. — Знаешь, босс, — раздался неожиданно тихий, без привычной похабной игривости голос Энджела. Он вертел в руках свой коктейль, глядя в него. — У меня бывают такие дни, когда встать с кровати — это уже ёбаный подвиг. И знаешь, что я делаю? Я надеваю самые блестящие, самые дурацкие трусы, какие у меня есть, смотрю на себя в зеркало и говорю: «Энджел, ты — кусок дерьма. Но ты — блестящий кусок дерьма». И как-то помогает. Аластор медленно поднялся со своего места. Его трость с лёгким стуком коснулась пола. Он не подошёл ближе, соблюдая дистанцию, но его голос, без привычного статичного треска, прозвучал на удивление чётко. — Бегство — это не выход, Ваше Высочество. Оно лишь откладывает неизбежную расплату. Иногда... чтобы исцелиться, рану нужно вскрыть. Как бы болезненно это ни было. Люцифер медленно поднял голову. Его взгляд скользнул по их лицам. Они не уходили. Они не смеялись. Они... оставались. Он снова посмотрел на дочь. И на этот раз что-то дрогнуло. Барьер, стена, которую он годами выстраивал, дала крошечную трещину. Из его груди вырвался не звук, а нечто среднее между стоном и вздохом. Он снова закрыл глаза, но на этот раз не чтобы спрятаться, а чтобы собрать остатки сил. — Я... — его голос был хриплым, сорванным. — Я не... справляюсь, зайка. И это простое признание, вырванное из самой глубины его существа, прозвучало громче любого королевского указа. Тишина в гостиной стала другой. Прежняя, напряжённая и неловкая, сменилась тихим, осторожным сосредоточением. Они больше не смотрели на Люцифера с ужасом или жалостью. Теперь они просто ждали. Чарли, подняла со столика кружку с успокаивающим отваром и протянула её отцу. —Вот, пап... выпей. Его пальцы, холодные и нечувствительные, с трудом обхватили тёплую керамику. Он сделал маленький глоток. Кипяток обжог губы. Затем ещё один. И ещё. Механическое действие, простой акт питья, начал медленно, по крупицам, возвращать его в реальность. Дрожь в руках понемногу стихала, ледяные тиски вокруг сердца чуть ослабевали. Острая, режущая истерика отступала, оставляя после себя лишь оглушительную, изматывающую усталость и тяжёлое, как свинец, чувство стыда. Чарли, не решаясь прикоснуться к нему снова, опустилась на ковёр рядом с его креслом. —Пап... — она начала, но слова путались, натыкаясь на стену непонимания. — Мы... мы можем поговорить? Может, тебе... просто нужно выговориться? Или... я могу что-то сделать? Он медленно покачал головой, уставившись в тёмную глубину своей кружки. —Ничего нельзя сделать, зайка, — его голос был глухим и плоским, как будто доносящимся со дна колодца. — Просто... плохой день. Но они все — и Чарли, и остальные — слышали ложь в этих словах. Они чувствовали её. Это была не ложь умышленная, а отчаяние того, кто знает: правда слишком огромна и чудовищна, чтобы её принять. Они видели вершину айсберга — слёзы, дрожь, опустошённый взгляд. Но они не видели, не могли видеть ту чудовищную глыбу, что скрывалась под поверхностью. Для них это был приступ меланхолии, тяжёлый день, последствия стресса. Они не понимали, что это — не состояние. Это — болезнь. Болезнь, которая вцепилась в его душу стальными когтями. Болезнь, которая не приходила и не уходила — она жила в нём, становилась частью его существа. Иногда она засыпала, позволяя ему смеяться и любить, даруя передышку. Но она всегда возвращалась. И каждый раз — с новой силой, с новыми, более изощрёнными пытками. Они не знали, что его весёлость в отеле, его шутки и чудеса — это не исцеление. Это была ремиссия. Короткий, яркий проблеск света в бесконечной ночи. А теперь ночь возвращалась. И она была беспросветной. Они предлагали чай, дурацкие советы, разговоры. Они пытались лечить простуду пластырем, когда внутри бушевала чума, пожиравшая его изнутри тысячелетиями. Люцифер смотрел на их искренние, обеспокоенные лица и чувствовал лишь страшную, непреодолимую пропасть между ними. Они хотели помочь. Они действительно хотели. Но как он может объяснить им, что помощь — невозможна? Что он обречён вечно носить в себе этого молчаливого, ненасытного зверя, который пожирал его свет, его надежду, саму его суть? Он поставил кружку на стол с глухим стуком. —Спасибо, — прошептал он, и это прозвучало как приговор. — Я... я пойду. На этот раз Чарли не стала его останавливать. Она смотрела, как он медленно поднимается и, не глядя ни на кого, бредёт к лестнице. Она видела не просто уставшего человека. Она видела, как болезнь, та самая невидимая чума, уводила его обратно в свою клетку, закутав его в невидимые, но несгибаемые прутья одиночества и отчаяния. И она не знала, есть ли у неё ключ.