Тоджи Фушигуро

      Сакура Хатаке привыкла, что ее мир состоит из параграфов, протоколов и безошибочно выстроенных логических цепочек. В двадцать три года она была тем юристом, на которого такие мужчины, как Тоджи Фушигуро, могли положиться с закрытыми глазами. Он был ее главным и самым сложным клиентом — человек с темным прошлым, разводом за плечами, маленьким сыном и бизнесом, который требовал безупречного юридического щита.       Их дружбе было около двух лет. Она родилась в его кабинете за чашкой кофе в два часа ночи, между проверкой контракта и звонком адвокату. Он ценил ее острый ум, спокойный характер и невозмутимость, которая могла посоперничать с его собственной. А она ценила в нем надежность, силу и тот редкий тип мужской откровенности, что не нуждался в лишних словах.       Но даже самая выверенная жизнь имеет свои погрешности. Ее погрешностью был статус девственницы в двадцать три. Это не было сознательным выбором, скорее — стечением обстоятельств: учеба, карьера, нежелание пускать в свое пространство кого попало. Теперь же это начало ощущаться как постыдное клеймо, мешающее дышать полной грудью. И чем больше она думала, тем очевиднее становился ответ.       Тоджи Фушигуро привык, что его кабинет был тихой гаванью. Здесь царил порядок, запах дорогой полировки и вид на безмятежный токийский горизонт. И одним из столпов этого порядка была Сакура Хатаке, сидевшая напротив в своем излюбленном кресле с планшетом в руках.       Она была его находкой — блестящий юрист с острым умом и хваткой питбуля. За два года их делового общения и невольной дружбы она ни разу не ошиблась. Ее документы были безупречны, ее аргументы — убийственны, а ее спокойствие — незыблемо. Его грозное оружие в мире контрактов и юридических баталий. В двадцать три года она обладала умом, перед которым отступали матерые акулы бизнеса, и обаянием, способным усыпить бдительность кого угодно. Два года их продуктивного сотрудничества он смело называл дружбой. Дружбой, которую он ценил.       В этот день все шло как обычно, пока тишину не разрезал ее спокойный, ровный голос, не отрывавшийся от экрана.       — Давай займемся сексом, — произнесла она ровным, деловым тоном, не отрывая взгляда от экрана, словно только что прочла пункт договора о поставках.       Тоджи, склонившийся над ежедневником, медленно поднял на нее взгляд. Его темные глаза, всегда такие пронзительные и оценивающие, изучали ее. Он видел в ней смелость и дерзость, но эта прямолинейность на мгновение обезоружила даже его. Уголок его губ дрогнул в легкой усмешке.       Он отложил ручку и откинулся на спинку кожаного кресла, изучая ее. Длинные розовые волосы скрывали часть ее лица, но он видел напряженную линию ее плеч. Она старалась казаться невозмутимой, но это была игра.       — Прошу прощения? — переспросил он, давая ей время одуматься.       Сакура наконец подняла на него свои ярко-зеленые глаза. В них читалась решимость.       — Ты все слышал, Тоджи. Это деловое предложение. В некотором роде.       Он рассмеялся, коротко и беззвучно. Не ожидал он такого поворота в среду после обеда.       — Сакура, — он произнес ее имя с легкой усмешкой, переплетая пальцы на животе. — Дорогая, в Токио полно мужчин, которые с радостью составят тебе компанию в таком… мероприятии. Зачем тебе сорокалетний папаша?       — Потому что они не ты, — просто ответила она. — И потому что я не хочу первого раза с кем-то, с кем придется потом строить отношения, мучительно думая, понравилось ли ему. Или который начнет ко мне прилипать.       — А я что, не прилипну? — усмехнулся он, но в его темных глазах мелькнула искорка любопытства.       — С тобой у нас есть договоренность. И дружба. Я надеюсь, это ее не испортит.       Тоджи покачал головой, все еще не веря услышанному, кажется, она девственница? Он прищурился, дразня ее.       — В твоем-то возрасте? Милая, технологии шагнули далеко вперед. Сходи в секс-шоп, купи себе резинового бойфренда. Говорят, некоторые модели даже умнее и внимательнее живых. И дешевле обходятся.       Она фыркнула, и на ее носу затанцевали веснушки. Ее острый язык дал о себе знать.       — Спасибо за совет, но я не хочу лишаться невинности с куском латекса. Я хочу получить реальный опыт. С реальным мужчиной. Который знает, что делает. А не тыкаться в темноте, как подросток. В этом и есть суть моего предложения.       Он задумался, постукивая пальцем по столешнице. В его голове быстро щелкали шестеренки, взвешивая риски и выгоды. Выгоды... Он снова усмехнулся, но на этот раз усмешка была другой — хищной, заинтересованной.       — Хорошо, допустим. А какой в этом интерес для меня, кроме очевидного? У меня нет проблем найти женщину на ночь. Зачем мне связываться с моим лучшим юристом и рисковать нашей дружбой и рабочими отношениями?       Сакура встретила его взгляд без тени сомнения. Она была в своей стихии — на переговорах.       — Интерес? — она повторила, и уголки ее губ поползли вверх. — Ты можешь провести ночь с одним из самых лучших юристов Токио. Я уверена, мои навыки не ограничиваются знанием уголовного кодекса. И я быстро учусь. А что касается рисков... Я предлагаю заключить устное соглашение о конфиденциальности. Никаких последствий. Никаких обид. Одна ночь, и мы возвращаемся к привычному распорядку.       Тоджи смотрел на нее — красивую, умную, смертельно опасную в своей прямоте. И в этот момент он все для себя решил.       Он медленно поднялся с кресла, обошел стол и остановился перед ней. Его тень накрыла ее. Он наклонился, опершись руками на подлокотники ее кресла, запер ее в пространстве между собой и кожаной спинкой.       — Хорошо, Сакура, — тихо сказал он, и его голос обрел низкие, бархатные нотки, от которых по коже побежали мурашки. — Твое предложение принимается.       Она вздохнула с облегчением, которое тут же сменилось приступом нервного возбуждения, когда он приблизил лицо к ее волосам.       — Но учти, — он прошептал ей в ухо, — я не люблю делать дела спустя рукава. Если уж браться за что-то, то доводить до совершенства. Одной ночи... может и не хватить.       Он отступил, давая ей опомниться. В его глазах она прочла не просто согласие. Она прочла обладание. И где-то в глубине души, под слоем волнения и смущения, дрогнул крошечный огонек предвкушения. Она получила свое «да». Но она и не подозревала, что только что подписала контракт, условий которого еще не видела.       Он тихо усмехнулся, отпуская ее, и его темные глаза с непривычной теплотой скользнули по ее лицу — по густому румянцу, залившему щеки, по испуганно-счастливому блеску в зеленых глазах. Он впервые видел ее по-настоящему смущенной, не собранной юристкой в броне из остроумия и компетентности, а просто девушкой — растерянной и смущенной.       — Сегодня? — выдохнула она. Ее пальцы сжали край планшета.       — Нет, — Тоджи покачал головой, его взгляд стал тяжелым и оценивающим. Он медленно поднялся с корточек, вновь возвышаясь над ней. — Такие вещи не делаются по щелчку пальцев. И то, что ты так торопишься, лишь подтверждает твою неопытность.       Он сделал паузу, давая словам просочиться в ее сознание, развеять пылкое, но наивное желание быстрее покончить с «проблемой».       — Подожди, — он улыбнулся одним уголком рта, и в этой сдержанной улыбке было столько скрытой силы, что у Сакуры перехватило дыхание.       Он повернулся и пошел к своему столу, его движения были по-прежнему плавными и полными власти.       — Мы сделаем это правильно, — его голос прозвучал уже от стола, ровный и решающий. — Не в порыве. И не как исполнение делового соглашения.       Сакура молча смотрела на его широкую спину, на пальцы, перебирающие страницы ежедневника, будто ничего и не произошло. Но все изменилось. Ее поспешное предложение он не отклонил. Он его… переиграл. Взял под свой контроль. И теперь ожидание, которое должно было тревожить, налилось густым, сладким и волнующим смыслом.       Он не отпустил ее, но он и не захватил ее полностью. Пока нет. Он лишь дал ей понять, что все будет так, как решит он. А она, к своему удивлению, обнаружила, что ей не просто комфортно в этой роли — ей от этого спокойно. Она доверила ему свой самый странный и сокровенный запрос, и он принял его с той серьезностью, с какой она и надеялась, не зная, что ее просьба уже стала точкой невозврата.       Тоджи принялся ухаживать за ней.       Ее сухое, почти деловое предложение могло бы оскорбить или, наоборот, возбудить другого мужчину. Но Тоджи с высоты своих лет, пережитого брака и отцовства видел гораздо дальше. За этой показной уверенностью он разглядел нервный блеск в глазах, легкую дрожь в пальцах, сжимавших планшет. Он видел не дерзкую женщину, а умную, ранимую девушку, загнавшую себя в угол собственными страхами и решившуюся на смелый, почти отчаянный шаг, чтобы из него вырваться.       И ему не нужна была ее девственность просто как данность. Не нужна была она как трофей или одолжение. Такое мышление было ему чуждо. Если уж он согласился, если уж впустил эту мысль в свое сознание и почувствовал, как она пустила корни, то теперь все должно было быть иначе.       Он хотел расположить ее.       Поэтому в следующие дни все изменилось. Он не звонил ей по вечерам с намеками и не пытался ускорить события. Вместо этого его ухаживания были такими же основательными и неторопливыми, как он сам. Он начал с мелочей, которые значили все. Он знал, что она пьет кофе с корицей и без сахара, и теперь на утренних планерках рядом с ее документами уже стоял нужный стаканчик. Он стал задерживать ее после работы под предлогом обсуждения контракта, а затем, под предлогом «ужина для работающих допоздна», вел в тихие, уютные рестораны, где они говорили не только о работе. Он расспрашивал ее о детстве, о том, почему она стала юристом, ловил ее острые шутки и парировал их своей сухой, почти невидимой улыбкой.       Он хотел доверить ее.       Он рассказывал ей о Мегуми. Не как отец-одиночка, жалующийся на тяготы, а как мужчина, делящийся частью своей жизни. Он говорил о его успехах в садике, о его странной любви к животным, и в его голосе сквозала та самая, тщательно скрываемая нежность, которую он никому не показывал. Он доверял ей самое ценное — правду о себе как об отце. И этим приглашал ее зайти дальше, чем просто в свой кабинет или спальню.       Он хотел покорить.       Но не силой или властью, которые у него, безусловно, были. А тем, чтобы она сама, добровольно и безвозвратно, отдала ему то, что хранила так долго. Он создавал вокруг нее пространство безусловной безопасности, где она могла бы перестать быть идеальным юристом Сакурой Хатаке и могла бы просто быть собой — ранимой, смешной, неуверенной.       И это работало. Ее защитные стены, возведенные годами самодостаточности, начинали медленно, по кирпичику, рушиться. Она ловила себя на том, что ждет этих разговоров, этой его собранной, несуетливой заботы. Ее первоначальное предложение теперь казалось ей самой наивным и дурацким поступком. Оно было выстрелом в воздух, а он в ответ начал вести осаду — методичную, терпеливую и безжалостную в своей эффективности.       Он не просто готовил ее к первой ночи. Он готовил почву для всего, что должно было случиться после. Потому что Тоджи Фушигуро никогда не вкладывался во что-то временное. И теперь, наблюдая, как она расцветает под его вниманием, как ее взгляд теряет былую настороженность и наполняется теплом, он понимал — он покоряет не только ее. Он покоряет и то будущее, в котором она уже принадлежит ему.       Тоджи вошел в свой кабинет без стука — она уже была его территорией, как и все здесь. Сакура стояла спиной ко входу, у его стола, глядя в вечернее окно на зажигающиеся огни города. Ее силуэт был напряжен, розовые волосы отливали в сумерках перламутром.        Он подошел бесшумно, как хищник, привыкший не спугивать добычу. Он приблизился вплотную, и его пальцы, теплые и твердые, мягко обвили ее талию. Она вздрогнула, но не отпрянула. Ее спина прижалась к его груди, и в тот же миг его губы коснулись ее виска. Это был не поцелуй, а скорее печать, молчаливое утверждение его присутствия.       — Ты заждалась? — прошептал он ей в волосы, и его голос был низким и бархатным.       Прежде чем она успела ответить, его свободная рука, тянувшаяся сзади, появилась в ее поле зрения. В длинных пальцах он держал небольшую, но изящную коробочку из темного дерева. Он открыл ее одним движением большого пальца. Внутри, на черном бархате, лежал браслет. Он был невероятной красоты — не грузное украшение, а тонкое плетение из белого золота, в которое были вплетены мелкие бриллианты и один чуть крупнее, сиявший холодным зеленым огнем, точно в тон ее глазам.       — Тоджи! — она попыталась посмотреть на него через плечо, сведя брови в суровом нахмурье, пытаясь изобразить гнев. Но вышло неправдоподобно — ее губы дрожали, а в глазах вспыхнул не протест, а тот самый волнительно-счастливый блеск, который он уже научился узнавать.       Он тихо посмеивался, чувствуя, как под его ладонью учащенно забилось ее сердце. Он пожал плечами, будто вручал ей очередной документ на подпись, а не драгоценность.       — Просто увидел и подумал о тебе, — произнес он, отпуская ее талию и беря браслет из коробки. Его пальцы легко застегнули замочек вокруг ее запястья. Холод металла контрастировал с жаром ее кожи. Украшение лежало идеально, словно было создано только для нее.       В его подарках не было скрытого смысла оплаты или долга. Он не покупал ее. Его мотив был и проще, и сложнее. Ей, независимой и гордой, было не нужно ничего от него — ни его денег, ни его статуса. И именно поэтому ему доставляло тихое, глубокое удовольствие дарить ей вещи. Видеть, как ее уверенность тает, сменяясь легкой растерянностью и смущением. Ее реакция — эта смесь упрека и восторга — была для него бесценной.       Ей было не нужно ничего, и поэтому ему хотелось подарить ей все. Не для того, чтобы обладать. А для того, чтобы видеть, как она, наконец, позволяет себе принять что-то просто так, без условий и оглядки. Чтобы стена ее самодостаточности продолжала трескаться, открывая ту мягкую, уязвимую и такую желанную для него внутренность.       Браслет сверкал на ее руке, а его губы снова нашли ее кожу — теперь у самого основания шеи, где пульс выбивал лихорадочную дробь.       — Не спорь, — тихо приказал он, и в его голосе не было места для возражений. — Это уже твое.       Он притянул ее руку к своим губам. Его взгляд, прищуренный от природы, не отрывался от ее лица, будто фиксируя каждую реакцию. Губы, теплые и чуть шершавые, коснулись костяшек ее пальцев, и это простое прикосновение жгло сильнее любого поцелуя. На коже осталось невидимое клеймо.       Сакура завороженно наблюдала, затаив дыхание. Вся ее воля, вся привычная собранность таяли под этим целенаправленным вниманием. И он видел это. Его мужская сущность — властная и хищная, которую он так долго сдерживал, начинала проявляться явственнее, ощущая, как она привыкает к нему.       — Если бы мы были у меня дома, — его голос прозвучал низко и обволакивающе, пока его пальцы медленно скользили по ее розовым волосам. — Я бы уже не оставил на тебе ничего, кроме этого браслета.       Слова прозвучали как выстрел в тишине кабинета и достигли своей цели с сокрушительной точностью. Волна жара прокатилась по ее телу, сжимая горло и заставляя сердце биться в бешеном ритме. Не думая, действуя на чистом инстинкте, Сакура вынула ладонь из его рук и положила ее на заднюю сторону его шеи, пальцы вплелись в короткие волосы у затылка. Движение было почти властным, она сама притянула его к себе, требуя, чтобы расстояние между ними исчезло.       Он был гораздо выше ее, массивнее, и с удовольствием подчинился этому внезапному напору. Наклонившись, он позволил ей приблизить его лицо к своему, и в его темных глазах вспыхнула молчаливая, торжествующая усмешка. Ее порыв был красноречивее любых слов. Она больше не ждала. Она уже хотела. И это было именно то, чего он добивался все эти недели.       — Тогда отвези нас туда, — выпалила она, чувствуя, как по щекам разливается предательский румянец. Но голос ее не дрогнул, оставаясь ровным и твердым. Ей отчаянно хотелось быть ему ровней в этом танце — сохранить часть своего знаменитого спокойствия и уверенности перед его подавляющей силой.       Уголок его губ дрогнул в едва заметной улыбке. Он оценил ее выдержку, этот последний оплот ее независимости, который она так храбро выставляла напоказ. Но его ответ был не словесным. Он медленно, почти задумчиво, провел подушечкой большого пальца по ее пылающей щеке. Этот жест был красноречивее любых слов.       — Как прикажешь, — тихо произнес он, и в его голосе звучала темная, обволакивающая усмешка.       Его рука скользнула с ее щеки на затылок, надежно и нежно фиксируя ее голову, пока его губы наконец-то не нашли ее губы. На этот раз поцелуй был не печатью и не вопросом, а властным, неоспоримым ответом. Ответом на все ее невысказанные страхи и на эту одну, смелую просьбу.       Он не просто вел ее к лифту, держа за руку. Он вел ее к точке, где заканчивалась Сакура-юрист и начиналась просто Сакура — его Сакура. И браслет на ее запястье холодно поблескивал в свете ламп, как предвестник ночи, в которой от нее действительно не останется ничего, кроме них и их желания.       Девушка осторожно зашла вслед за ним в квартиру, словно крадучись. Она была впервые у него дома — в его настоящей крепости, в частном пространстве, куда не ступала нога ни одного из коллег. Лишь изредка здесь бывал Шиу, и то по делу. Воздух здесь пах дорогим деревом и едва уловимыми нотами его парфюма. Это был запах власти и уединения.       Он снял с нее пальто, не отказывая себе в удовольствии провести ладонями по ее плечам, обнаженным после тяжелой ткани. И она, поддавшись внезапному порыву, сама прильнула к нему, ластясь и целуя его шею, впитывая этот знакомый, но теперь такой интимный аромат. Ее смелость была дрожащей, но искренней.       В ответ он лишь издал низкий, одобрительный звук где-то в груди и без слов поднял ее на руки. Она ничего не весила в его сильных руках. Он прижал ее к стене в прихожей, и их лица оказались на одном уровне. Ее ноги инстинктивно обвились вокруг его торса, и она вцепилась пальцами в плечи его пиджака, чтобы не упасть, хотя он и так держал ее крепко.       — Назад дороги нет, — подразнил он ее, его губы в сантиметре от ее губ, дыхание горячее и обещающее.       — Я ее и не ищу, — выдохнула она, и в ее глазах горел огонь, затмевающий последние тени сомнений.       — Хорошая девочка, — прошептал он, удовлетворенный, и прикусил мочку ее уха, заставляя ее вздрогнуть. Она потупила взгляд от этих слов, от этого тона. В его мире, мире зрелого, состоявшегося мужчины с грузом опыта и потерь, она и правда была девочкой — молодой, неискушенной, делающей свои первые робкие шаги на его территории. И в этом осознании была не только горечь, но и пьянящая сладость. Позволить ему вести, довериться его силе, на миг перестать быть ответственной.       Он понес ее вглубь квартиры, не отпуская, и браслет на ее запястье звонко ударился о пуговицу на его рубашке, словно отбивая такт — начало ее нового ритма, ритма, который отныне будет задавать он.       Их взаимные поцелуи начинались там, где не успевали заканчиваться предыдущие. Пока он нес ее по широкому коридору, его губы не отрывались от ее кожи, спускаясь от губ к углу челюсти, к трепетной, пульсирующей шее. Каждое прикосновение оставляло за собой невидимый след, зажигающий нервные окончания. Он поставил ее на ноги посреди просторной спальни, и ее взгляд, затуманенный желанием, зацепился не за массивную кровать, а за дверь в ванную, приоткрытую рядом. Это было первое, что она увидела — убежище.       — Мне нужно отлучиться, — прошептала она, голос срывался от волнения, и, не дожидаясь его реакции, почти выпорхнула из комнаты, притворив дверь.       Тоджи с удивленным, но мягким смешком проводил ее взглядом. Звук щелкнувшего замка отозвался в тишине.       Сакура прислонилась спиной к прохладной двери, пытаясь отдышаться. Ей казалось, у нее подскочило давление. В зеркале на нее смотрело раскрасневшееся лицо с лихорадочным блеском в глазах. Сердце колотилось где-то в горле. Ей нужно было остудить пыл, собраться с мыслями. Она решила принять душ — быстрый, под прохладными струями. Аккуратно собрав розовые волосы в высокий пучок, оставив их сухими, она стояла под водой, пытаясь унять дрожь в коленях.       Завернувшись в мягкое полотенце, она замерла посреди ванной. Паника накатила вновь. Что надеть? Натянуть обратно одежду? Глупо, он ведь все равно ее сейчас снимет. Может, надеть хотя бы белье? Бессмысленно. Но выйти к нему в одном лишь полотенце, а то и вовсе без… это было выше ее сил. Она не была настолько смелой. Ее пальцы нервно теребили край полотенца. Пауза затягивалась.       Тоджи, оставшись в спальне, прислушался. Шум воды давно прекратился, но он слышал ее бегающие за дверью шаги и чуть нахмурился. В нем родилось тихое, но настойчивое беспокойство — без тени нетерпения, лишь с чистой заботой о ней. Он дал ей время, но теперь понял — она не справляется одна. Он подошел к двери и коротко постучал костяшками пальцев.       — Все хорошо? — его голос прозвучал сквозь дерево спокойно и глухо.       Сакура вздрогнула и отозвалась мгновенно, стараясь придать голосу нарочитую беззаботность:       — Да!       Прислонив ладонь к горящему лбу, поняла абсурдность ситуации. Через несколько мгновений она окажется под ним, полностью обнаженная и стыдиться сейчас выбора одежды — все равно что бояться капли дождя перед ураганом. Собрав всю свою волю, она повернула замок и осторожно выглянула, приоткрывая дверь ровно настолько, чтобы показать свое лицо и часть фигуры, закутанной в полотенце. Оно было невелико, оно едва прикрывало ее ягодицы и демонстрировало ложбинку между груди.       — Просто я не могла решить… что мне надеть… — голос ее сорвался в смущенный шепот, и она потупила взгляд, чувствуя, как щеки вновь пылают.       Его взгляд скользнул по ней — по влажной коже плеч, по застенчиво сжатым пальцам на краю полотенца, по ее растерянному лицу. В его глазах не было насмешки, лишь понимание и та самая, хищная нежность, которая заставляла ее сердце биться чаще.       — Ничего, — тихо сказал он, и его рука легла на дверь, мягко отворяя ее шире. — Ничего больше не нужно. Ты идеальна.       Она увидела, как на мгновение у него перехватило дыхание, а низкий голос просел, стал глубже и бархатистей. В его темных глазах, обычно таких нечитаемых, вспыхнул откровенный восторг, смешанный с обжигающей нежностью. Но, как истинный хищник, он знал, когда нужно сдерживать свои порывы, чтобы не спугнуть добычу.       Он не стал пугать ее своей наготой, не стал демонстрировать превосходство опыта. Вместо этого он выбрал иной путь — путь обнажения вместе, где она не будет чувствовать себя одинокой в своей уязвимости. Поэтому его пальцы медленно, давая ей привыкнуть, расстегнули пуговицы на его собственной рубашке. Он снял ее и отбросил в сторону, оставаясь в брюках. Его торс, мощный и иссеченный старыми шрамами, дышал ровно, но напряженно. Она не опускала взгляд с его лица, но боковым зрением видела его обнаженную кожу, мускулы, играющие при каждом движении, и это зрелище было одновременно пугающим и пьянящим.       — Холодно? — тихо спросил он, его обнаженная грудь почти касалась полотенца на ее теле.       Она лишь покачала головой, не в силах вымолвить слова.       Тогда он привлек ее к себе, и его горячая кожа обожгла ее даже сквозь ткань полотенца. Одной рукой он обнял ее за талию, прижимая к себе, а другой потянулся к выключателю.       Щелчок прозвучал как взрыв в тишине.       И погрузил их в полную, бархатную тьму. Ванная комната, еще секунду назад освещенная резким светом, теперь тонула в глубоких сумерках, пронизанных лишь серебристыми полосками лунного света из окна. В этой внезапной темноте ее пронзительное стеснение начало таять, как мороз на стекле от дыхания. Здесь, где его не было видно, но можно было только чувствовать — тепло его кожи, биение его сердца, твердость мускулов под ее пальцами, — она наконец осмелилась обнять его в ответ, вжаться в него всем телом.       — Не бойся, — его шепот был гулок в темноте, и его губы нашли ее губы в слепом, но безошибочно точном поцелуе.       И она не боялась. Потому что в этой тьме он был с ней не как опытный мужчина с неопытной девчушкой, а как два одиноких странника, нашедших друг друга. И следующий шаг — тот, где полотенце мягко соскользнет на пол, — уже не будет пугать.       Ее пальцы, вначале неуверенные, нашли пряжку его ремня. Металл был холодным на ощупь, резко контрастируя с жаром его кожи под ее ладонями. Она слышала, как его дыхание замерло на мгновение — не в нетерпении, а в предвкушении. Он не торопил, а просто стоял, дыша ровно и глубоко, позволяя ей исследовать, позволив ей быть главной в этот миг.       Щелчок расстегивающейся пряжки прозвучал не как угроза, а как обещание. Как ключ, отпирающий дверь в новое для них обоих пространство. Шум брюк, мягко падающих на пол, стал финальным аккордом, стирающим последние границы.       И когда его руки, теперь уже ничем не отделенные от ее кожи, скользнули под полотенце, чтобы сбросить и его, в ее душе не осталось места страху. Было лишь абсолютное, почти невыносимое чувство правильности происходящего. Они были двумя половинками, соединяющимися в темноте, и ее первый раз был не потерей невинности, а обретением чего-то гораздо большего. Обретением себя в отражении его желания и себя в его объятиях.       Он мягко уложил ее на постель, чувствуя, как все ее тело трепетало под его ладонями — не от страха, а от переизбытка чувств, от смущения перед собственной наготой, которая теперь была отдана ему без остатка. Прохладный шелк простыней стал резким, но приятным контрастом пылающей коже.       Он не спешил, будто желая запомнить каждый ее изгиб, каждое вздрагивание. Он провел кончиком носа по изгибу ее шеи, вдыхая чистый, свежий запах ее кожи, смешанный с ароматом его же геля — и в этом была особая, сокровенная интимность. Его путь лежал ниже, к яремной впадине, где бешено стучал ее пульс, выстукивая ритм их общего волнения.       А потом его губы сомкнулись на ее соске.       Игривым, ласкающим языком он вычерчивал круги вокруг напряженного бутончика, заставляя ее выгибаться и тихо стонать. Это был не просто поцелуй. Это было посвящение. Касание, которое будило в ней что-то доселе неведомое. Ее пальцы впились в его волосы, не отталкивая, а притягивая, пытаясь удержать это головокружительное ощущение.       Он переходил от одной груди к другой, отдавая каждой равное внимание, растягивая этот сладкий, невыносимый момент предвкушения. Он словно говорил ей телом: «Я вижу всю тебя. И ты — совершенство». И в этом не было места стыду, оставалась лишь жгучая, всепоглощающая потребность.       В то же время его рука, широкая и теплая, накрыла ее лобок. Сначала просто снаружи, всей ладонью, как бы успокаивая и согревая. От неожиданности и непривычного ощущения ее все тело вздрогнуло, а в горле вырвался сдавленный вздох.       Он почувствовал это и замер, давая ей привыкнуть к его прикосновению, к его весу, к его праву быть там. Его дыхание по-прежнему было горячим на ее груди, а язык не прекращал своей нежной игры. И пока ее сознание было захвачено этим, его рука начала двигаться.       Ладонь оставалась на лобковой кости, заземляя ее, а его средний палец, уверенный и точный, медленно провел по ее половым губам сверху вниз, изучая, смачиваясь ее появившейся влагой. Он почувствовал, как она вся напряглась в ожидании, и тогда его палец совершил обратный путь, но на этот раз остановился точно на том маленьком, спрятанном бугорке — ее клиторе.       Не двигаясь, просто прижав его подушечкой, он создал точку невыносимого, сконцентрированного напряжения. Это был не стимул, а вопрос. Признание. Подтверждение ее женственности и ее желания. По ее телу пробежала волна и она бессознательно приподняла бедра, ища большего давления, движения, чего угодно, лишь бы прекратить эту сладкую пытку.       И только тогда, услышав этот немой призыв, он начал двигать пальцем — медленно, выписывая крошечные круги, от которых все внутри нее сжималось и плавилось. Каждый нерв, каждая клетка была теперь сосредоточена в этой одной точке, под его пальцем, а его губы и язык на ее груди лишь усиливали это головокружительное ощущение полной отдачи.       Ее ладони — чуть похолодевшие от волнения и оттого такие шустрые, такие живые — легли на его широкие плечи. Кончики ее пальцев скользили по горячей коже, чувствуя, как под ней перематываются напряженные, как стальные шнуры, мышцы. Он был таким крупным, таким монументальным по сравнению с ней, и эта разница в размерах и силе должна была пугать. Но ее не пугало. Потому что сквозь эту мощь она ощущала нечто иное — сдержанный, абсолютный контроль, готовность в любой миг остановиться или последовать малейшему намеку ее тела.       И это вселило в ее грудь щемящее, почти болезненное чувство нежности. Будто она была укротителем совершенно дикой, невероятно сильной и одинокой пантеры, которая по необъяснимой, чудесной причине была нежна только с ней, только с Сакурой. И в этой мысли не было гордыни — лишь трепетное удивление.       Он поднял на нее взгляд, почувствовав это прикосновение, этот немой диалог. Его темные глаза, затуманенные желанием, встретились с ее зелеными. И тогда он медленно поднялся к ее губам, чтобы снова поцеловать ее. И в этот раз, когда его язык встретился с ее, из его горла вырвался низкий, слегка хриплый стон. Он не подавлял его. Наоборот, этим звуком он показывал ей, учил ее: «Не стоит глушить в себе звуки наслаждения. Я хочу их слышать. Я хочу знать, что я делаю тебе приятно».       И она, подражая ему, ответила тихим, срывающимся вздохом прямо в его рот. Ее пальцы впились в его плечи, уже не просто касаясь, а держась за него, как за единственную опору в этом бушующем море новых ощущений. Одновременно с этим его средний палец, влажный и уверенный, скользнул с ее чувствительного места внутрь.       И Сакура на мгновение сжалась — всем телом, инстинктивно, как бутон, закрывающийся от прикосновения. Ее стон, только что рождавшийся в горле, оборвался на полуслове, застряв где-то между удовольствием и внезапным, непривычным вторжением. В ее глазах, широко раскрытых, промелькнула растерянность. Ее взгляд бегал с одного его глаза на другой, будто выискивая в их темной глубине ответ — на эти новые, странные ощущения, на это физическое непонимание, что с ней происходит.       Он почувствовал ее мгновенное окаменение, ее внутренний спазм. И он замер. Его палец оставался внутри, но не двигался, не причинял боли, просто был. Это был вопрос, терпеливо ожидающий ее разрешения.       — Дыши, — его голос прозвучал хрипло, но это был приказ, обернутый в шепот. — Просто дыши, красавица.       Его большой палец снова нашел ее клитор снаружи и начал мягко, гипнотизирующе водить по нему, отвлекая, возвращая волну удовольствия, которая на мгновение отхлынула от шока. Он смотрел ей в глаза, не отрываясь, его взгляд был якорем в море ее смятения.       — Видишь? — он прошептал, и его губы снова коснулись ее губ в легком, успокаивающем поцелуе. — Все хорошо. Ты просто привыкаешь ко мне. Мы никуда не торопимся.       И понемногу, под лаской его рук и голоса, ее тело начало расслабляться, снова открываясь, принимая его. Паника в глазах уступила место новому, глубокому доверию. Она кивнула, почти невидимо, и ее собственное дыхание выровнялось, сливаясь с его дыханием.       Сакура на мгновение сильно смутилась от происходящего, и это смущение было куда острее и глубже, чем любая физическая неловкость. Мысль, ясная и беспощадная, пронзила ее, заставив внутренне сжаться.       — «Он так со мной возится».       Еще тогда, бросив ему это нелепое, сухое предложение в кабинете, она думала, что все будет просто и быстро. Как деловая сделка: пришла, получила опыт, ушла. Она мысленно готовилась к паре минут боли, к нескольким каплям крови на простыне, к неловкому «спасибо» и быстрому бегству. Она была готова «потерпеть», как терпят визит к стоматологу.       Но Тоджи… Тоджи основательно взялся за дело. Он не просто «делал» это с ней. Он исследовал ее тело с терпеливым, почти любящим интересом. Он успокаивал ее шепотом, растягивал каждое прикосновение, словно наслаждаясь не только ощущениями, но и самой ее реакцией. Он вкладывал в это усилие столько внимания, столько концентрации...       И ей стало до боли неловко. Неловко за свою наивность, за то, что она заставила этого могущественного, вечно занятого мужчину «возиться» с ней, как с капризным, неопытным ребенком. Ей захотелось провалиться сквозь землю от стыда за свое первоначальное упрощение всего до банальной физиологии.       Ее взгляд потупился, губы дрогнули.       — Прости, — выдохнула она, и голос ее звучал приглушенно от стыда. — Я не думала, что все будет… так сложно.       Он понял. Он прочел это смятение на ее лице, в ее потухшем взгляде. Его палец по-прежнему был внутри нее, но он не двигался, давая ей выговориться.       — Сакура, — он произнес ее имя твердо, заставляя ее поднять на него взгляд. — Ты ничего не должна терпеть. И ты никого не заставляешь «возиться», — он наклонился ближе, и его лоб коснулся ее лба. — Я здесь, потому что хочу быть здесь. Потому что я хочу, чтобы твой первый раз был не «терпением», а тем, о чем ты будешь вспоминать с удовольствием. Все это время, — его губы тронули ее щеку. — Я делал это не для тебя. Я делал это с тобой. Понимаешь разницу?       Она смотрела на него, и чувство стыда начало понемногу отступать, сменяясь новым, трепетным пониманием. Он не видел в этом обузу. Для него это было… желанным процессом. Путем, который он выбрал сам.       И в этом осознании было что-то освобождающее.       Тоджи осторожно добавил второй палец, почувствовав тот самый момент, когда ее внутренние мышцы, наконец, расслабились и приняли его. Но даже в этом состоянии готовности ее тело оставалось тесным, нетронутым, и новое растяжение далось не сразу.       Он не торопился. Не делал резких движений. Его пальцы медленно, почти незаметно углублялись внутрь, встречая сопротивление, но не преодолевая его силой. Вместо этого он снова начал двигать ими — неглубоко, плавно, ритмично, словно продолжая разогревать и растягивать ее изнутри. Это был танец, а не штурм.       — Не больно? — его шепот был горячим у нее в ухе, пока его большой палец снова принялся за свою нежную работу снаружи, отвлекая и соблазняя.       Она не могла ответить словами, лишь кивнула, закусив губу. Да, было непривычно, было тесно, но это не было больно или страшно. Это было... наполняюще. И по мере того как его пальцы продолжали свой неторопливый, настойчивый ритм, непривычные ощущения начали плавиться, превращаясь в нечто иное — в глубокое, пульсирующее тепло, которое разливалось из самого ее центра по всему телу, заставляя пальцы ног сжиматься, а спину выгибаться.       Он чувствовал, как ее влага становится обильнее, как внутреннее напряжение сменяется ритмичными, едва уловимыми сокращениями вокруг его пальцев. И только тогда, убедившись, что ее тело само просится навстречу, он углубил проникновение, теперь уже полностью, почти до оснований пальцев. И это движение вызвало у нее не стон, а долгий, срывающийся выдох — звук полного принятия и тонущего в ощущениях сознания.       Его губы неотрывно следили за бешеным пульсом на ее шее, впитывая этот смущенный аромат ее кожи. Каждое биение ее сердца отзывалось эхом в его собственном.       А ее пальцы, все еще робкие и нерешительные, скользили по широкому полотну его спины, ощущая под ладонями игру мощных мышц, следовавших за каждым движением его руки. Она слегка впивалась в его кожу кончиками ногтей, еще не царапая, но уже оставляя невидимые следы — немое свидетельство нарастающего внутри шторма. Она буквально не знала, куда деть эти захлестывающие ощущения, это сладкое, невыносимое напряжение, что копилось внизу живота.       Это было бегство и притяжение одновременно. Инстинктивная попытка оттолкнуть и притянуть ближе, найти точку опоры в этом головокружительном падении.       Он почувствовал это — ее потерянность в наслаждении, эту немую мольбу. Его собственное дыхание стало тяжелее.       — Не сдерживайся, — прошептал он ей в самое ухо, и его голос был низким, обрывистым от сдерживаемого возбуждения. — Можешь впиваться сильнее. Я не сломаюсь.       Его слова, словно давшие разрешение, сорвали последние оковы. Ее пальцы сжались, и ногти наконец впились в его кожу по-настоящему — не больно, но ощутимо, оставляя короткие красные дорожки. Одновременно с этим ее тело напряглось и затрепетало, следуя за нарастающим ритмом его пальцев, и из груди вырвался первый, но сдавленный стон.       Тоджи не мог с уверенностью сказать — будет ли ей больно или нет. Теория и практика — вещи разные, а ее тело было для него и желанной, и неизведанной территорией. Но он твердо знал одно: он сделает все возможное, чтобы боли не было. Или свел бы ее к краткому, забывающемуся мгновению. Он не был эгоистом, чтобы принимать ее жертву.       Поэтому он чуть изменил наклон пальцев, сместив фокус. Его движения стали более целенаправленными, но не более резкими. Он искал, нащупывал ту самую чувствительную точку внутри нее, одновременно усиливая ласки большим пальцем снаружи. Он намеренно вел ее к первому в жизни оргазму. Потому что интуиция и опыт подсказывали ему простую истину: после дефлорации, в суматохе новых, возможно, болезненных ощущений, второго шанса может и не случиться. Ее тело, испуганное и перегруженное, может просто закрыться.       Он хотел, чтобы ее первая кульминация случилась до. Чтобы ее первая память об этой ночи была не о боли и крови, а о всепоглощающем, ослепительном удовольствии, которое он ей подарил. Чтобы ее нервная система запомнила этот всплеск наслаждения как главный итог их близости. Чтобы доверие, которое она ему оказала, было вознаграждено сполна.       — Понимаю, это сложно, но… попробуй расслабиться, — его голос был хриплым шепотом, горячим против ее кожи. — Отпусти себя. Я поймаю.       И он вел ее к этому краю с безжалостным терпением охотника, знающего, что его добыча уже в ловушке, но не спешащего захлопывать капкан. Он чувствовал, как ее бедра начали непроизвольно двигаться в такт его ладоням, как ее дыхание стало частым и прерывистым, как все ее тело напряглось, как тетива, готовая сорваться.       И когда она, наконец, с громким, переломленным стоном выгнулась, вцепившись ему в спину, и ее внутренние мышцы судорожно забились вокруг его пальцев, он знал — первая и самая важная цель достигнута. Теперь можно было двигаться дальше.       Она обняла его, прижавшись всем телом, пряча пылающее лицо в сгибе его шеи и плеча. Все ее существо еще трепетало, отзываясь мелкой дрожью на каждый нерв, переживший незнакомый доселе шквал. Она была растеряна и невероятно прекрасна в этом мгновении после своей первой кульминации.       Он не спеша извлек пальцы, чувствуя, как ее внутренние мышцы еще несколько раз судорожно сжались, словно протестуя против этого движения. Его ладонь мягко скользнула по ее талии, плавному изгибу бедра, успокаивая, поощряя. В его прикосновениях была несвойственная ему нежность, почти благоговейная.       Затем он с тихим, глубоким смешком чуть отстранился, чтобы увидеть ее лицо. Ее щеки были залиты густым румянцем, ресницы влажны от переизбытка чувств, а губы — припухшие от поцелуев. Она не могла встретиться с ним взглядом, и это ее смущение было для него дороже любой дерзости.       — Ну что, — его голос прозвучал низко и ласково. — Теперь ты поняла, что это может быть не только про боль? Она лишь бессильно стукнула кулаком по его груди, заставляя его рассмеяться снова — уже громче, свободнее. Этот звук, такой редкий и искренний, заставил ее сердце сжаться от нового, щемящего чувства. Она рискнула поднять на него взгляд и увидела в его глазах не торжество, а тихую, глубокую радость и удовлетворение. Он был счастлив для нее. И в этот миг она поняла, что доверила свою невинность не просто мужчине, а тому, кто оказался куда глубже и сложнее, чем она могла предположить.       Сакура сама потянулась за поцелуем, ее руки обвили его шею, а колени сомкнулись на его талии, притягивая его ближе. В этот миг ее осенило с кристальной ясностью: она хочет не просто «выполнить предложение», брошенное ему в кабинете. Она хочет этого единения — с ним, с Тоджи, с человеком, который оказался способен на такую терпеливую нежность. Возможно, после она пожалеет, ведь в этого мужчину, сильного, сложного и бесконечно притягательного, нельзя не влюбиться. А она отдает ему свою невинность раньше, чем между ними даже завязались отношения. Или… может, это и есть их начало? Тот самый, единственно верный старт, странный и неправильный, но их?       Он почувствовал ее порыв, ее готовность, и его собственное дыхание сперлось. Он направил себя, и его широкий, напряженный кончик медленно, почти невыносимо мазнул по ее половым губам, смазанным ее же влагой, растягивая предвкушение для них обоих. Затем, на пике этого напряжения, он вошел — уверенно и плавно, одним глубоким, неостанавливающимся движением, оставляя ее девственность в прошлом.       Сакура резко вдохнула, и ее тело на мгновение застыло. Не от боли — ее почти не было, лишь короткое, тупое ощущение растяжения, постепенно, медленно растворенное в море возбуждения и странной, глубокой полноты. Она прижалась к нему всем телом, пряча лицо в его шее, как в единственном убежище. Ее руки, до этого путешествовавшие по его спине, замерли, впившись в его плечи в ступоре, а все ее существо застыло в напряженном, шокированном ожидании.       Он не двигался, давая ей привыкнуть, чувствуя, как ее внутренности судорожно и беспомощно сжимаются вокруг него, принимая его, привыкая к этому новому, невероятно интимному вторжению.       — Все хорошо, — его голос был густым и срывающимся. — Дыши, солнышко. Просто дыши. Я с тобой, — тихо прошептал он, чувствуя, как все ее тело напряжено, как струна. Он не стал настаивать, не требовал расслабиться. Вместо этого он чуть отстранился, и его губы нашли ее кожу снова — нежные, успокаивающие поцелуи ложились на ее плечи, скользили по изгибу шеи, поднимались к линии челюсти, и, наконец, мягко, но настойчиво вернулись к ее губам.       И понемногу ее ледяное оцепенение начало отступать, сменяясь осознанием: он внутри. Они — одно целое. И это было страшно, и необратимо, и прекрасно.       Это была не страсть, а лекарство. Лекарство от страха, от неловкости, от ошеломляющей новизны происходящего. И оно подействовало. Она тихо застонала в ответ на эту нежность, ее губы ответили ему, и именно в этот миг полного доверия и расслабления она почувствовала его первое движение.       Он не вошел глубже. Он медленно, почти до конца, отстранился. Нежное, почти шелковое трение его плоти о ее изнутри заставило ее глаза широко распахнуться. Она оторвалась от его губ с коротким, удивленным выдохом, в котором не было ни капли боли — лишь шок от нового, незнакомого, но уже не пугающего, а дразняще-приятного ощущения.       Он смотрел на ее лицо несколько долгих секунд, вглядываясь в каждую черту, каждый мимолетный изгиб губ, каждую тень в глубине ее глаз. Он искал — искал малейший признак притворства, сжатые от боли губы, морщинку на переносице, скрытое напряжение в шее. Он проверял, не врет ли она ему из вежливости или страха, не готова ли терпеть происходящее сквозь тихое шипение боли, как она, вероятно, и представляла себе этот опыт изначально.       И он действительно не нашел признаков страдания. Ни одного. Вместо этого он увидел, как сквозь пелену неясности, растерянности и переполняющих чувств медленно, робко, но неудержимо начало пробиваться настоящее удовольствие. Оно светилось в темной глубине ее зрачков, разжимало ее влажные губы в беззвучном вздохе, заставляло ее пальцы не цепляться, а мягко скользить по его спине. Он поймал ее взгляд и прежде, чем она успела что-то сказать, он так же медленно и плавно вошел обратно, заполняя ее собой, и на этот раз ее стон был уже не от удивления, а от рождающегося, глубокого, всепоглощающего наслаждения.       Это было подобно первому лучу солнца после долгой ночи — хрупкому, но безошибочному.       Удовлетворенный, он наклонился и снова поцеловал ее, на этот раз глубже, увереннее, передавая ей своим языком все одобрение и поощрение, которые не мог выразить словами. И в ответ ее тело, еще недавно такое скованное, начало отвечать ему — ее бедра совершили робкое, почти незаметное встречное движение, и тихий, чистый стон вырвался из ее груди, уже лишенный страха, наполненный только удивлением и рождающимся наслаждением.       И тогда Тоджи позволил себе отпустить последние тормоза. Его движения стали более уверенными, ритмичными, но по-прежнему контролируемыми. Он вел ее, увлекал за собой в этот танец, и она следовала, все больше доверяя телу, а не страхам. Ее невинность осталась в прошлом, но на смену ей приходило нечто новое — понимание, знание, и первое, трепетное осознание собственной силы и чувственности.       Его рука просунулась под ее спину, прижимая Сакуру к себе так плотно, что, казалось, он хотел стереть любую возможность расстояния между ними. А свободной ладонью он нежно огладил ее раскрасневшуюся, горячую скулу. Это было шокирующе нежное прикосновение посреди страсти, почти отеческое, и от него у нее сжалось сердце коротким, болезненным спазмом сомнения.       — «Разве может мужчина так искусно притворяться?» — пронеслось в голове. — «Играть в любовь с такой убедительностью?»       Но ее мысли рассыпались в прах, когда его губы накрыли ее губы в глубоком, влажном поцелуе. Он был вкусом правды, единственной, что имела значение в эту секунду. Она застонала прямо сквозь него, звук потерялся где-то между их ртами, пока она чувствовала его внутри себя — каждое движение, каждый уход и возвращение, наполнявшие ее не просто физически, а как-то иначе, глубже. Его жаркие толчки, его объятия, сжимавшие ее, — все это складывалось в единую, неоспоримую реальность.       И в этой реальности ей пришлось признать: это не было притворством. Такая нежность не подделывается. Она шла из самого сердца, из той самой глубины, которую он так тщательно скрывал от всего мира. И, возможно, именно ей, Сакуре, в своей наивной прямоте, удалось до этой глубины дотянуться.       Она ответила на поцелуй с новой силой, ее руки обвили его шею, и она уже не просто принимала его, а встречала, отдаваясь потоку, что уносил их обоих прочь от одиночества, от прошлого, в неизвестное, но такое желанное будущее.       Неожиданно для них обоих, в ответ на его глубокий поцелуй и властное движение бедер, Сакура укусила его за нижнюю губу. Не сильно, не до крови, но достаточно ощутимо, чтобы это было дерзким вызовом, всплеском обретенной власти над собственным телом и над ним.       Из его груди вырвался не стон боли, а низкий, хриплый рык, в котором смешались удивление и мгновенная, острая вспышка возбуждения. Ее дерзость, этот проблеск дикости под слоем невинности, ударила по нему с новой силой. Его бедра на мгновение замерли, а пальцы впились в ее кожу чуть крепче.       — Ах вот как? — прошептал он, его дыхание стало прерывистым, а в глазах вспыхнули искры. Он был пойман, пленен этой ее внезапной трансформацией из робкой ученицы в страстную соучастницу.       И в ответ он принял ее вызов. Его движения стали более напористыми, целеустремленными, но при этом не теряли той самой, ошеломительной нежности. Он отвечал ей тем же — его зубы коснулись ее шеи, оставляя легкий, горячий след, его ладони сжимали ее бедра, направляя ее встречные толчки.       Это была уже не односторонняя ласка, а диалог тел, стремительный и пьянящий. И в этом диалоге Сакура открывала себя заново — не просто девушку, отдающую свою невинность, а женщину, способную на страсть, на дерзость, на то, чтобы заставить такого мужчину, как Тоджи, стонать и терять контроль.       Сакура даже не заметила, как сильно впивалась ему в спину, пока подушечки ее пальцев не ощутили под собой горящие, влажные полосы. Она замерла на мгновение, удивленно переведя на него взгляд, будто ожидая увидеть на его лице гримасу боли или упрек. Но его выражение не изменилось — оно было сосредоточенным, темным от страсти, взгляд прикован к ее лицу.       Ему было все равно. Совершенно. Следы на его коже были лишь доказательством ее переживаний, немыми свидетелями ее наслаждения. Его волновало лишь происходящее между ними, ее учащенное дыхание, ее стоны и то, как ее тело отзывалось на каждое его движение.       Чтобы усилить эти отклики, он просунул руку между их телами, в место их влажного, жаркого соединения. И уверенно, без суеты, нажал подушечкой пальца на ее перевозбужденный, пульсирующий клитор.       Сакура слегка дернулась, как от удара током, и тихо вскрикнула — не от боли, а от шквала остроты, обрушившейся на нее. Ее глаза снова потемнели, потеряв фокус, ее бедра сами по себе начали подстраиваться под двойную стимуляцию — изнутри и снаружи.       Он наблюдал за ее преображением, за тем, как ее лицо искажалось от нарастающего экстаза, и его собственное тело напряглось в предвкушении. Он знал, что ведет ее ко второй кульминации, и на этот раз она обещала быть еще более мощной, более осознанной. И он хотел быть там, в эпицентре этого шторма, когда она снова разлетится на тысячу осколков у него на руках.       Он накрыл ее губы, открывшиеся в немом вскрике, застрявшем в горле, своими губами, перехватывая ее стон, следуя за ней в этом падении. Его поцелуй был уже не лаской, а глухим, влажным единением, в котором тонули ее крики и его собственное тяжелое дыхание.       И он чувствовал это — всем своим телом. Как волна оргазма прошлась по ее телу судорожной, неконтролируемой дрожью. Как ее внутренние стенки, еще недавно пластичные и податливые, вдруг сжались вокруг него с такой силой, что у него самого помутнело в глазах от сладкого, почти болезненного давления.       Он замер, позволив ей пережить каждую секунду этого спазма, чувствуя, как ее ногти впиваются ему в плечи. Его собственное тело требовало разрядки, но он сдерживал его, отдавая ей все пространство этого момента, эту абсолютную власть над его ощущениями.       И когда последние отголоски конвульсий отзвучали в ее истощенном теле, и она расслабилась под ним, тяжело и прерывисто дыша, он наконец позволил себе отпустить контроль. Его движения стали глубже, погоней за собственным освобождением, которое нахлынуло на него сокрушительной, оглушающей волной. Он издал хриплый, сдавленный звук, его тело напряглось в последнем, мощном толчке.       Но он не рухнул на нее, не желая своим весом придавить ее хрупкое, утомленное тело. Вместо этого, с последним усилием воли, он перекатился на спину, увлекая ее за собой, так что теперь она лежала на нем, их сердца отбивали бешеный ритм, грудь прижималась к груди. Его руки обвили ее, крепко прижимая к себе, пока их дыхание медленно выравнивалось, а в комнате царила тихая, доверительная тишина, нарушаемая лишь шепотом кожи и затихающим эхом недавней бури.       Его рука медленно, почти лениво водила по ее спине, а затем уверенно накрыла ее ягодицу, и в этом прикосновении было столько естественного, почти собственнического права, что улыбка Сакуры на мгновение померкла. Он почувствовал, как ее тело напряглось, как появился тот самый, едва уловимый импульс — желание встать и отстраниться. Она приподнялась на локте, пряча лицо за розовой волной волос.       — Куда ты? — его голос был спокоен, но в нем уже зрела буря.       — Дело сделано, — она отвернулась, стараясь, чтобы ее голос звучал непринужденно, спокойно, как когда-то в его кабинете. Но получилось лишь сухо и надтреснуто.       Его руки — сильные, быстрые и не допускающие возражений — мгновенно обвились вокруг ее талии и притянули обратно, грудь к груди, бедро к бедру, возвращая на ее, как он уже считал, законное место. Он не дал ей и шанса на побег.       — Ты действительно думала, — его голос прозвучал угрожающе нежно, губы в сантиметре от ее уха. — Что я позволю тебе уйти после всего, что было? М?       Она замерла, не в силах вырваться, не в силах даже поднять на него взгляд. Ее собственное сердце бешено колотилось, опровергая все ее попытки остаться холодной.       — Это было всего лишь... — она начала, но он не дал ей договорить.       — Это было всё, — он поправил ее, и его пальцы вцепились в ее подбородок, мягко, но неумолимо заставляя ее посмотреть ему в глаза. — И это только начало, Сакура. Я не собираюсь тебя отпускать. Ни сегодня, ни завтра, ни после. Ты поняла меня?       И в его взгляде не было ни капли сомнения. Только твердая, неоспоримая решимость. И пока она смотрела в эти темные глаза, ее защита, возведенная из страха и неловкости, начала рушиться, уступая место чему-то новому — трепетному, пугающему и бесконечно желанному.       — Поняла, — улыбнулась она, и ее ресницы дрогнули, сметая последние следы неуверенности. В этом слове не было покорности. Было принятие. Согласие на правила его игры, в которой она, сама того не ожидая, уже стала главным призом.       Уголок его рта дрогнул в ответ, и он притянул ее ближе, так что ее голова удобно устроилась в ложбинке между его шеей и плечом. Его ладонь снова легла на ее спину, но теперь это было не исследование и не утверждение права, а просто… покой. Обладание, лишенное напряжения, ставшее естественным, как дыхание.       — Хорошо, — он выдохнул это слово ей в волосы, и оно прозвучало как печать, как окончательный вердикт.       Они лежали в тишине, прислушиваясь к тому, как бьются их сердца, постепенно синхронизируя ритм. За окном ночь вступала в свои права, но здесь, в его постели, для Сакуры только начинался новый день. День, в котором она больше не была просто юристом с нелепой проблемой. Она была его. И, судя по тому, как ее рука сама потянулась, чтобы обнять его за талию, он тоже был ее.       Сакура закрыла глаза, позволяя теплу его тела и тяжести его руки на своей спине полностью поглотить ее. Она чувствовала себя одновременно и невероятно уязвимой, и в полной безопасности. И сквозь эту уязвимость прорвалась ее привычная защита — острый язык.       — Только учти, Фушигуро, — ее голос прозвучал приглушенно, прямо у его кожи. — Если я теперь твоя, то и ты, выходит, мой. Бессрочно и без права расторжения. Устное соглашение, считай, аннулировано. Новые условия... обсудим позже.       На этот раз он рассмеялся по-настоящему — низко, глухо и счастливо. Он понял. Это был не отпор. Это было ее «да». Ее способ принять его правила и тут же внести в них свои поправки.       — Как скажешь, — прошептал он, целуя ее в макушку. — Как скажешь.       И где-то в глубине души, на самой грани засыпания, она поймала себя на мысли, что, возможно, ее прямое и неловкое предложение в кабинете было лучшей сделкой в ее жизни.