Кенто Нанами

      Искры между ними вспыхнули не внезапным пожаром, а тлеющим углем — медленно, неотвратимо. И офис с его стерильным воздухом и монотонным гуком компьютеров стал для этого идеальной средой.       Сакура Хатаке, с ее деловой хваткой и умением ставить на место любого, кто пытался пройти по головам, была для Нанами Кенто загадкой, которую он не мог и не хотел разгадывать окончательно. В свои двадцать три она обладала мудростью, не по годам, и острым языком, который он втайне обожал.       Их первая совместная работа над проектом стала для него откровением. Он, привыкший к почтительному трепету подчиненных, впервые столкнулся с кем-то, кто смотрел ему прямо в глаза и без тени подобострастия заявлял:       — Ваша стратегия имеет брешь в 12%, Нанами-сан. Я подготовила альтернативные расчеты.       Обычно такому спокойному и собранному, ему кружило голову ее дерзкое присутствие. Он ловил себя на том, что задерживает взгляд на ее склоненной над графиками голове, на длинных розовых волосах, собранных в небрежный хвост, сквозь которые пробивались солнечные зайчики от панорамных окон. А ее комплименты… Они никогда не были пустой лестью.       — Вы мастерски провели переговоры, — говорила она, и в ее ярко-зеленых глазах читалось неподдельное уважение. — Мне есть чему у вас поучиться.       Его собственная реакция на эти слова удивляла его еще больше. Под строгим костюмом что-то приятно сжималось, а на губы пробиралась редкая, едва заметная улыбка.       Флирт между ними был тонким, как паутина. Он выражался в чашке кофе, поставленной на ее стол в тот момент, когда она, по его наблюдениям, больше всего в ней нуждалась. В том, как его пальцы слегка задерживались, передавая ей папку с документами. В ее тихом «спасибо» и легком румянце, проступавшем на щеках, оттеняя веснушки на носу.       Вечером они задержались вдвоем, завершая презентацию для важного клиента. Воздух в кабинете был густым от сосредоточенности и тишины, нарушаемой лишь щелчком клавиатуры.       — Кажется, это все, — Сакура откинулась на спинку стула, проводя рукой по уставшим глазам. — Если мы представим это так, как задумали, контракт у нас в кармане.       — Благодаря вашему вниманию к деталям, — его голос прозвучал с той стороны стола. Он не работал, а наблюдал за ней, откинувшись в кресле. — Вы нашли тот самый изъян, который я упустил.       Сакура встретила его взгляд. В свете настольной лампы его глаза казались темнее, тяжелее.       — Вы просто слишком доверяли старой статистике, Нанами-сан. Я всего лишь предложила свежий взгляд.       — «Всего лишь», — он усмехнулся, низкий и бархатный звук. — Вы постоянно преуменьшаете свои заслуги, Хатаке-сан. Это либо ложная скромность, либо тактический ход.       — А вы всегда все анализируете через призму выгоды и тактики? — парировала она, чувствуя, как учащается пульс. Игра была опасной, и она это обожала.       — Не всегда, — он медленно встал и обошел стол, чтобы прислониться к его краю рядом с ней. Его мощный силуэт заслонил свет от лампы, отбросив на нее тень. — Иногда я предпочитаю доверять инстинктам.       Он наклонился чуть ближе, и его взгляд скользнул по ее губам, а затем медленно, намеренно поднялся обратно к глазам.       — Например, мой инстинкт подсказывает мне, что вы сейчас нервничаете. И что это не имеет ничего общего с работой.       Сакура почувствовала, как по щекам разливается жар. Она не отводила глаз, заставляя себя держать его хищный, оценивающий взгляд.       — Ваши инстинкты могут вас подводить. Я просто устала.       — Врете, — мягко парировал он, и в его голосе зазвучала та самая, едва уловимая хищная нота. — Вы никогда не опускаете взгляд, когда устали. Вы делаете это, когда пытаетесь что-то скрыть. Так что же это, Хатаке-сан, что вы прячете?       Окружающий мир сузился до пространства между ними, наполненного трепетным напряжением. Она видела в его глазах не только начальника, но и мужчину, который давно перестал быть просто коллегой.       — Возможно, я просто думаю о том, — она позволила себе маленькую улыбку, чувствуя головокружение от собственной смелости. — Насколько несправедливо, что человек в таком дорогом костюме может так откровенно смотреть на свою подчиненную.       Уголки его губ дрогнули в ответ.       — Эта «подчиненная» — единственный человек в радиусе пяти километров, способный заставить меня усомниться в собственных расчетах. Это… притягивает.       Слово повисло в воздухе, густое и сладкое, как мед. Он произнес его тихо, почти по-деловому, но от этого оно прозвучало только откровеннее.       — Я начинаю понимать, — прошептала Сакура, ее зеленые глаза блестели в полумраке. — Почему вы так успешны в переговорах. Вы мастерски меняете правила игры, когда это выгодно.       — О, это еще не смена правил, Хатаке-сан, — он выпрямился, и его тень отступила, но напряжение никуда не делось. — Это всего лишь… разведка. Чтобы оценить намерения противника.       — А я — противник? — она приподняла бровь.       — В данный момент, — его взгляд снова, на прощание, скользнул по ее губам. — Вы — самая интересная дилемма, с которой я сталкивался за последние годы. А я не оставляю нерешенными такие… задачи.       С этими словами он отошел, оставив ее одну в тихом кабинете с бешено колотящимся сердцем. Они оба знали, что игра началась по-настоящему. И корпоративная этика уже не была для них помехой, а стала лишь еще одним элементом этого опасного, восхитительного флирта.       Это длилось месяцы. Они оба были профессионалами до кончиков пальцев, но нашли друг в друге то, что развязало им руки в отношении корпоративной этики. Тихий магнит, тяга к которому перевешивала все условности.       Его ухаживания вне работы были продолжением его деловой хватки — выверенными, безупречными и убийственно эффективными. Он не просто приглашал ее ужинать, он выбирал места, о которых она втайне мечтала. Он дарил ей не броские, излишне дорогие безделушки, а изящные, тонкие украшения, которые идеально подходили к ее стилю. Его скрытая мужская сущность тихо ликовала, когда он замечал, что она носит подаренные им серебряные серьги-кольца, как тайный знак, их общий секрет. Он видел, как она в задумчивости теребила их пальцами, а потом ловила его взгляд и быстро отводила глаза, делая вид, что изучает что-то на своем мониторе.       Сакура знала, что он джентльмен. И именно поэтому, невзирая на собственное волнение и трепет новичка в этих делах, она сегодня решительно надела особенное белье — черное, кружевное, приглашающее. Оно было ее личным амулетом, скрытым под строгим платьем для предстоящей выставки, на которую он ее пригласил. Она стояла перед зеркалом в своей квартире и краснела от собственных смелых намерений.       Она думала о нем. О его прикосновениях, которые, хоть и были пока что на почтительных уголках ее кожи — рука на талии, придерживающая дверь, ладонь под локоть, — казались обжигающе горячими, многообещающими. Его поцелуи в щеку при встрече не были неистовыми, но даже сквозь эту сдержанность Сакура ощущала всю пылкость его скрытой натуры. Нанами был серьезен и холоден в работе, как ледник. Но в сексе… она была уверена, он гораздо более раскрепощен и страстен. В этом ее не оставляла интуиция.       Сакура вздохнула, глядя на свое отражение. В двадцать три года быть девственницей в их мире казалось почти аномалией. Но глядя на Кенто, на его спокойную, уверенную силу, она думала, что он — тот самый. Тот, кому она сможет доверить свою уязвимость. Кто не рассмеется в лицо, а, возможно, даже будет тронут. Он еще не знал об этом, думая, что в ее возрасте у нее уже был опыт. И сегодня вечером она собиралась ему это сказать.       Звонок в дверь вывел ее из раздумий. Сердце учащенно забилось. Она поправила платье, сделала глубокий вдох и пошла открывать, чувствуя, как под тканью притаилось кружево — ее молчаливое, решительное «да» на все, что приготовил им этот вечер.       За дверью стоял Кенто. В его обычно строгой позе была та самая, редкая мягкость, что появлялась только в их личные встречи. В руках он держал пышный букет пионов — нежных, пастельных тонов, так непохожих на его сдержанную палитру.       — «Кенто, — мысленно прошептала она, — ты всегда попадаешь в точку».       Искренняя, широкая улыбка озарила ее лицо, заставив веснушки на носу затанцевать.       — Они прекрасны, — выдохнула она, забыв на мгновение обо всем. — Спасибо.       Она потянулась к нему, и ее пальцы легким, почти невесомым движением коснулись его шеи, когда она поднялась на цыпочки, чтобы оставить короткий, теплый поцелуй на его щеке. Это было ново — эта легкость прикосновений, эта свобода. За стенами офиса они могли позволить себе роскошь быть просто Кенто и Сакурой.       Затем она почти грациозно покружилась с букетом в руках, прижимая его к себе, и глубоко вдохнула сладкий аромат. Легким, почти порхающим шагом она скрылась в глубине квартиры, чтобы поставить цветы в вазу, бросив на ходу:        — Минутку!       Нанами, стоя в прихожей, смотрел ей вслед. Его взгляд, тяжелый и пристальный, скользнул по ее фигуре в элегантном бордовом платье, остановившись на приоткрытом плече, на гладкой коже, обещавшей быть теплой и шелковистой на ощупь. Она была не просто красива. Она была воплощением элегантности и той самой дерзкой уверенности, что сводила его с ума с первого дня.       Его пальцы, теплые и уверенные, коснулись ее плеч, накидывая пальто. Шелковая подкладка скользнула по коже, но его взгляд уже зацепился за участок обнаженного плеча, приоткрытый вырезом ее платья. В свете прихожей кожа Сакуры казалась фарфоровой, а веснушки на носу — разбросанными золотинками.       Она была до невозможности красива. И в этой элегантной сдержанности — смертельно опасна. В голове у Нанами, обычно четкой и структурированной, внезапно и властно вспыхнула дикая, неотшлифованная мысль — послать к черту всю эту выставку, эти условности, прижать ее к стене прихожей, ощутив упругость ее тела. Завести ее руки за голову, переплетя свои пальцы с ее пальцами, и целовать. Не сдержанно, как раньше, а безудержно — ее губы, розовые щеки, шею, то самое предательски открытое плечо...       Мысленный вихрь был таким интенсивным, что он физически почувствовал, как сжимаются его кулаки, сдерживая импульс. Он был мужчиной привычки и контроля, но эта девушка с розовыми волосами и спокойным, как омут, взглядом с завидной регулярностью этот контроль взламывала.       Его вывел из короткого, но глубокого ступора ее непринужденный голос, прозвучавший так, будто она не видела всей бури, пронесшейся в его взгляде.       — Идем?       Он встретил ее глаза. В их зеленой глубине читалось легкое ожидание и та самая дерзкая уверенность, что сводила его с ума. Уголки ее губ дрогнули в едва уловимой улыбке. Она все видела. Черт возьми, она наверняка все поняла.       Нанами медленно выдохнул, собирая себя по кусочкам. Джентльмен. Он должен быть джентльменом. По крайней мере, пока.       — Конечно, — его собственный голос прозвучал на удивление низко и спокойно, выдавая лишь легкую хрипотцу. Он протянул руку, жестом приглашая ее выйти первой. — После вас, Сакура-сан.       Но в его взгляде, который он устремил ей вслед, пока она проходила в дверь, читалось четкое, недвусмысленное обещание. Выставка — это лишь формальность. Антракт перед главным событием вечера.       Они двигались неспешно от картины к картине, и все условности, все невидимые стены, выстроенные годами профессионального опыта, были одним за другим отброшены и разрушены. Выставочный зал с его высокими потолками и приглушенным гулом голосов стал их личным миром, где правила диктовало только возникающее между ними напряжение.       Он стоял рядом с ней перед огромным абстрактным полотном, где мазки краски сливались в хаотичный, но прекрасный вихрь.       — Напоминает твои отчёты в прошлом квартале, — тихо, чтобы слышала только она, прошептал Нанами, наклонившись к ее уху. — Полный хаос на поверхности, но если вглядеться — гениальная структура.       Сакура фыркнула, прикрыв рот ладонью, и толкнула его плечом.       — Это вы, Нанами-сан, слишком любите во всем находить порядок, — парировала она, но ее зеленые глаза смеялись. — Иногда нужно просто позволить себе чувствовать, а не анализировать.       — Чувствовать? — он приподнял бровь, его взгляд скользнул с картины на ее лицо, задерживаясь на веснушках, которые теперь казались ему частью некоего тайного созвездия. — Опасное предложение.       — Для кого как, — она дерзко встретила его взгляд, и в ее улыбке было что-то вызывающее. — Я, например, считаю, что некоторые риски оправданы.       Они перешли к следующей работе — хрупкой скульптуре из стекла. Сакура, завороженная, сделала шаг вперед.       — Осторожно, — его рука непроизвольно легла на ее талию, мягко удерживая. Ладонь казалась обжигающе горячей даже через слои ткани платья и пальто. — Кажется, хрупкие и прекрасные вещи всегда притягивают тебя с опасной близости.       Она не отстранилась. Наоборот, ее спина на мгновение коснулась его груди.       — Может быть, — ее голос прозвучал тише, почти задумчиво. — А может быть, я просто верю, что они прочнее, чем кажутся.       Его пальцы слегка сжали ее изгиб и он почувствовал, как под его ладонью вздрагивает ее тело. Флирт больше не был игрой. Он стал языком, на котором они вели молчаливый, но предельно откровенный разговор. Каждый взгляд, каждое случайное прикосновение, каждая улыбка, приглушенная смехом, — все это было шагом к той незримой черте, которую они оба знали, что перейдут сегодня.       Он наклонился к ней снова, уже не скрывая интимности жеста.       — Эта выставка внезапно кажется мне утомительно длинной, — его губы почти коснулись ее виска. — Я начинаю завидовать этому стеклу. По крайней мере, на него можно смотреть, не притворяясь, что тебя интересует что-то еще.       Сакура повернула голову, и их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Дыхание сплелось в облачко пара в прохладном воздухе зала.       — Терпение, Нанами-сан, — прошептала она, и в ее глазах плясали зеленые чертики. — Самые ценные вещи... принято ждать до конца вечера.       Она намеренно назвала его на «вы», подразнивая, вернув ту формальную дистанцию, что была давно стерта за пределами работы. И, словно чтобы подчеркнуть игру, она легко провела кончиками пальцев по ткани его пиджака, от плеча к шее. Легкое, едва ощутимое прикосновение, словно случайное.       Но случайности не было. Была только правда, которую она увидела в его взгляде.       Его глаза, обычно такие ясные и спокойные, потемнели, стали густыми, как мед на солнце. В них вспыхнула та самая скрытая натура, о существовании которой она лишь догадывалась. Это была не просто реакция — это было молчаливое признание, обжигающее и прямое.       У нее перехватило дыхание. Внезапная слабость в коленях заставила ее инстинктивно свести ноги, пытаясь обрести устойчивость и хоть как-то заглушить нарастающую волну томления, которое копилось весь вечер, а теперь прорвалось с новой силой. Кенто кружил ей голову с первой минуты, но сейчас он сводил с ума одним лишь взглядом.       Игра была окончена. Притворяться, что ее все еще интересует искусство, стало невозможно.       Она больше не ждала, пока он сделает шаг. Ее рука сама нашла его — сильную, с прохладной кожей на тыльной стороне ладони. Ее пальцы сомкнулись вокруг его руки, властно и решительно.       — Пойдем отсюда, — сказала она, и в ее голосе не было ни тени сомнения или кокетства. Только ясное, прямое желание, от которого по его руке пробежала легкая дрожь.       Она уже не смотрела на него, ведя его за собой сквозь толпу, но чувствовала его тяжелый, пристальный взгляд на себе. Она вела его, и он позволял ей это, помня, кто в конце концов будет ведущим в их сложном танце. Их уход был не бегством, а началом. Последней формальностью перед тем, как рухнут все оставшиеся преграды.       Лифт плавно поднимался, наполненный тихим гулом и звуком их прерывистого дыхания. Еще в кабине, пока его губы владели ее ртом, а поцелуи, глубокие и неторопливые, кружили голову, ее пальцы, дрожащие от нетерпения, нашли пуговицы его дорогого пальто. Она расстегнула их одну за другой, скользнула ладонями под ткань, ощутив твердый, горячий рельеф его груди через тонкую рубашку. Он лишь глубже вдохнул в ее губы, одобряя эту дерзость.       Дверь в его просторную, тонущую в полумраке квартиру открылась его спиной — широкой, напряженной, согнутой, чтобы укрыть собой ее хрупкую фигуру. Защелкнув замок, он выдохнул, и на мгновение они просто стояли, прижавшись лбами друг к другу, слушая, как бьются их сердца в унисон в новой, интимной тишине.       Затем его руки поднялись к ее плечам. Движения были медленными, почти ритуальными. Он снял с нее пальто, позволив тяжелой ткани соскользнуть и его большие, теплые ладони огладили изгибы ее плеч, обнаженных платьем. Прикосновение было одновременно нежным и обладающим, заставляя ее кожу покрыться мурашками.       И тогда он сделал то, о чем грезил с самого начала вечера. Он прижал ее к прохладной стене прихожей, и его тело, твердое и надежное, стало ее опорой. Он провел носом по чувствительной коже ее шеи, вдыхая ее запах — духи и что-то неуловимо ее собственное.       — Сакура... — его голос был низким, хриплым от сдерживаемой страсти.       Его правая рука опустилась на ее бедро, ладонь обхватила изгиб через тонкую ткань платья и с легким давлением привлекла ее к себе, заставив почувствовать жесткий рельеф его пояса. Сакура чуть ахнула, сдавленно, от внезапности и откровенности этого эротичного жеста. Но стыда не было — лишь вспышка столь же яркого желания. Она с удовольствием последовала его направлению, позволив своим бедрам прижаться к нему, и почувствовала, как в ответ по ее спине пробежала дрожь. Затем, следуя неожиданному порыву, ее ножка поднялась вверх, огибая его ягодицу в сгибе своего колена, прижимая к себе.       А в это время его свободная левая рука мягко, но неумолимо нашла ее запястья. Его пальцы сомкнулись вокруг них, и он завел ее руки назад, прижав к стене над ее головой. Это был не захват, а утверждение. Молчаливый вопрос и одновременно — ответ. Он обездвижил ее, но в этом была не агрессия, а полное доверие, которое она ему дарила. Она была в его власти, и это знание заставляло кровь петь в ее жилах. Ее взгляд, темный и распахнутый, встретился с его горящим взором, и в нем читалось лишь одно — «да».       Его губы, горячие и влажные, накрыли чувствительную кожу ее шеи, и она непроизвольно выгнулась, прижимаясь к нему всем телом, ища точку опоры в этом головокружительном падении. Ее нога, лежавшая на его бедре, инстинктивно сжалась, притягивая его таз ближе. И сквозь слои ткани — ее тонкого платья, его брюк — она ощутила его. Упругое, явное, почти пугающее в своей интенсивности желание.       И это осознание — физическое, осязаемое доказательство его власти над ситуацией и над ней — на мгновение отрезвило ее, как удар хлыста. Ее пронзило настоящее физическое понимание, что скоро произойдет. Это был не туманный далекий образ, а наступающая реальность. Вся ее дерзкая уверенность, все игривое кокетство испарились, уступив место внезапной, обнажающей душу беззащитности. Ее тело напряглось, дыхание оборвалось, и она посмотрела на него иным взглядом — широко раскрытыми глазами, в которых читалась не робость, а глубокая, взрослая уязвимость девушки, стоящей на пороге чего-то необратимого.       Он заметил это мгновенное изменение. Заметил, как застыли ее черты, как изменился взгляд. Его собственная страсть, едва начавшая разворачиваться, наткнулась на эту стену, и он неправильно понял ее.       — «Она испугалась. Я переборщил».        Мысль пронзила его, холодным лезвием прорезав туман желания. Хотя, если признаться самому себе, он почти и не начинал. То, что она чувствовала, было лишь предвестником бури, тлеющей под властью его железного самообладания.       Его руки, державшие ее запястья, мгновенно разжались. Он отпустил их, отступив на полшага, давая ей пространство. Его ладони мягко легли ей на плечи, не сжимая, а скорее успокаивая.       — Что такое? — его голос прозвучал низко и хрипло, но в нем не было раздражения, только тревога и предельная собранность. Он чуть склонился к ней из-за разницы в росте, пытаясь поймать ее взгляд. — Я тебя напугал?       В его глазах она читала не разочарование, а готовность остановиться. Сию же секунду. И в этом была его самая большая сила и ее главное искушение.       — Нет, вовсе нет… — ее голос прозвучал слабее, чем она хотела. Она отвела взгляд в сторону, словно находя невероятно интересным рисунок паркета в его прихожей, и закусила нижнюю губу, пытаясь собраться с мыслями. Стыд? Нет, не совсем. Скорее, страх, что этот идеальный вечер, это выстроенное напряжение, может рассыпаться из-за одного неловкого признания.       Но он не позволил ей спрятаться. Его пальцы, все такие же теплые, но теперь невероятно нежные, мягко обхватили ее подбородок и заставили ее поднять взгляд. В его карих глазах не было ни насмешки, ни разочарования — только вопросительная тревога и полная сосредоточенность на ней.       — Тогда что с тобой?       Его взгляд был таким открытым, таким честным, что слова сами сорвались с ее губ, тихим, сбивчивым шепотом.       — Я должна была сказать раньше, но… как-то не получалось, — она извиняющееся улыбнулась, и в этой улыбке была вся ее неуверенность. — У меня… у меня еще не было таких отношений.       Она сделала небольшую, но красноречивую паузу, давая ему осознать всю глубину и значение этих слов. Воздух в прихожей застыл, наполнившись невысказанным.       — Ни разу, — наконец выдохнула она, глядя ему в глаза, уже не скрываясь. Признание, вывешенное перед ним, как белый флаг и вызов одновременно.       Она замерла, ожидая. Ожидая легкого удивления, возможно, сожаления, или даже того, что страсть в его взгляде померкнет, уступив место практическому расчету. Готовая к тому, что волшебство вечера может испариться в одно мгновение.       Но Кенто не двинулся с места. Его пальцы на ее подбородке не дрогнули. Он просто смотрел на нее, и в его карих глазах бушевала целая буря — не разочарования, а стремительного, огненного переосмысления. Все пазлы встали на свои места: ее порой заносчивая дерзость, эта смесь невинности и железной решимости, с которой она надела то самое кружевное белье и повела его сегодня из выставочного зала.        — «Девственница, значит. В двадцать три года».       И вместо насмешки или холодной расчетливости, его сердце сжалось от странной, почти болезненной нежности. Эта уязвимость, которую она ему вручала, была большей честью, чем любая профессиональная похвала. Она доверяла ему не просто свое тело, а свой первый, самый значимый опыт. Он понял теперь всю глубину ее взгляда у стены — это был не страх, а осознанное решение отдать себя в его руки.       Он медленно выдохнул, и его взгляд смягчился, наполнившись теплом и той самой ответственностью, которую она в нем интуитивно надеялась найти.       — Я понял, — его голос прозвучал тихо, но с непоколебимой твердостью, в которой не было и тени сомнения. Он отпустил ее подбородок, чтобы его ладонь могла мягко, почти благоговейно лечь ей на щеку. Большой палец провел по ее скуле, сметая несуществующую слезу. Его взгляд проводил разливающийся румянец по ее коже. — Спасибо, что сказала мне.       Его прикосновение было теперь другим. В нем не было прежней стремительной, поглощающей страсти, но появилось нечто большее — осознанность. Каждое движение стало обретать новый, более глубокий смысл.       — Это ничего не меняет в моем желании, Сакура, — продолжил он, его взгляд был прикован к ее губам, а затем снова поднялся к глазам. — Но это меняет все остальное.       Он наклонился, и на этот раз его поцелуй был иным. Не менее горячим, но бесконечно более медленным, исследующим, почти вопрошающим. Это был поцелуй-обещание. Обещание заботиться, учить, беречь. Обещание, что ее невинность в его руках не будет сломлена, а будет бережно раскрыта, как самый ценный и хрупкий бутон.       Он снова привлек ее к себе, но теперь его объятие было не порывом, а надежным пристанищем. Его руки скользили по ее спине, не спеша, изучая каждый изгиб, а ее собственная рука поднялась, чтобы коснуться его шеи, чувствуя под пальцами бешеный пульс, который теперь бился в унисон с ее собственным. Страсть не исчезла — она трансформировалась, стала глубже, осмысленнее, и от этого — еще более опасной и пьянящей.       — Извини. За этот «сюрприз», — она попыталась сбросить напряжение, дерзко пожимая плечом, стараясь вернуть себе маску беззаботности. Но в ее глазах читалась затаенная горечь. Ей казалось, что ее девственность — это не особенность, а существенный недостаток, нелепый анахронизм, от которого мужчины в ее возрасте шарахаются, как от огня. И отчасти она была права — один из ее прошлых ухажеров, узнав об этом, с откровенным раздражением бросил: «Повзрослеешь — напиши». Эти слова жгли ее долгие месяцы, заставляя чувствовать себя незрелой       Нанами не пропустил ни жест, ни тень в ее глазах. Его выражение лица не стало жестче, но в нем появилась отчетливая, почти суровая нежность. Он снова коснулся ее щеки, заставляя ее смотреть на себя.       — Никогда не извиняйся за то, кто ты есть, — его голос прозвучал тихо, но с такой несокрушимой уверенностью, что, казалось, отодвинул стены его просторной квартиры. — И уж точно не за это. Тот, кто сказал тебе подобную гадость… — он на мгновение замолчал, сдерживая вспышку гнева, которая на миг омрачила его взгляд. — Совсем не понимал, от кого отказался.       Его слова повисли в воздухе, тяжелые и значимые, как клятва. Он видел, как ее глаза наполняются недоверием и зарождающейся надеждой.       — Ты не «недостаток», Сакура. Ты прекрасна. И раз уж судьба выпала на меня… — его голос дрогнул от внезапной эмоциональной перегрузки, и он наклонился, чтобы коснуться ее лба своими губами в нежном, почти благоговейном поцелуе. — Быть твоим первым. И, я надеюсь, — он прошептал это уже прямо в ее губы, его дыхание смешалось с ее. — Последним во всем, что действительно важно.       В этот момент все ее защитные барьеры, все страхи, построенные на горьком опыте, рухнули. Она почувствовала не просто желание, а глубочайшее принятие. И когда его губы снова встретились с ее губами, на этот раз в поцелуе, полном не только страсти, но и безмерной нежности, она поняла, что отдает свою уязвимость в руки единственного правильного человека.       Он легко поднял ее, словно она не весила ничего, перекинув ее ноги через сгиб своего локтя. Сакура тихо вскрикнула от неожиданности, но ее руки тут же обвили его сильные плечи, цепко и уверенно — она знала, что он не уронит. Никогда. В этом стремительном движении была не только сила, но и обещание: он ведет, и она может ему доверять.       Он поставил ее на ноги уже в полумраке спальни, где единственным источником света был тусклый городской отсвет за окном. Но вместо того, чтобы продолжить напролом, он медленно обошел ее со спины. Его пальцы, большие и умелые, с невероятной нежностью прикоснулись к ее розовым волосам, распуская небрежный хвост и погружаясь в шелковистую гущу. Он перебирал пряди, словно разгадывая тайну, зашифрованную в их текстуре.       Затем он наклонился из-за разницы в росте и его губы коснулись ее открытого плеча, того самого, что сводило его с ума еще в прихожей. Но это был не страстный, жадный поцелуй, а медленный, почти задумчивый. Он лег на изгиб ее шеи, как печать, горячий и влажный след, заставивший ее вздрогнуть. Это было до невозможности интимно и чувственно.       И она ощутила это со всей ясностью: его пылкость, та самая, что пылала в его взгляде у стены, отошла на второй план. Ее место заняла абсолютная, почти хирургическая внимательность и обволакивающая неторопливость. Он мгновенно, без единого слова, поменял темп их игры в этом вечере. Поняв ее признание, он взял на себя новую роль — не просто любовника, но и проводника.       — «Он очень бережен».       Эта мысль пронеслась в ее голове не как ее собственная надежда, а как осознание факта, читаемого в каждом его движении. Она медленно развернулась к нему лицом в полумраке спальни. Ее пальцы, легкие и неуверенные, прикоснулись к его скуле, ощущая напряженную линию его челюсти. В этом жесте была не только ласка, но и молчаливая благодарность — за его понимание, за эту новую, ласковую неторопливость.       И тогда она сама потянулась к нему для поцелуя.       Это было не ответное движение, а инициатива. Тихая, но решительная. Ее губы коснулись его с той же нежностью, что он только что подарил ее плечу, но в них чувствовалась и ее собственная, зреющая уверенность. Она доверяла ему, и теперь показывала это действием.       Ее свободная рука легла ему на грудь, ладонь распласталась на теплой, твердой поверхности через тонкую ткань рубашки. Под ее пальцами ровно и сильно билось его сердце. Этот ритм говорил ей больше любых слов — он был здесь, полностью присутствующий, и его спокойная сила стала теперь и ее опорой.       В этом молчаливом диалоге прикосновений не было места прежней тревоге. Было только медленное, взаимное погружение в новую, неизведанную реальность, где каждый шаг был обдуманным.       Ее пальцы, вначале слегка дрожащие, нашли первую пуговицу на его рубашке. Металл прохладной глазури скользнул под подушечками пальцев, а затем уступил, открыв узкую полоску кожи. С каждой расстегнутой пуговицей ее движения становились увереннее, а взгляд — более пристальным, внимательным, почти изучающим. Перед ней открывалась карта неизведанной территории — широкая грудь, твердый живот, линия пресса, покрытая легкими тенями ночи, след от давнишнего шрама чуть ниже ключицы. Она не просто раздевала его — она читала его историю, запечатленную на коже, и с каждым новым участком ее охватывало странное чувство благоговения и растущего любопытства.       Он стоял, позволяя ей вести этот медленный танец, его дыхание было ровным, но глубоким. И когда последняя пуговица расстегнулась, и рубашка беспомощно повисла на его плечах, его руки нашли ответный ход.       Его ладони, большие и теплые, скользнули по ее бокам, ощущая тонкую ткань платья, пока не достигли спины. Пальцы безошибочно нашли крошечную металлическую собачку-молнии. Раздался тихий, шелковистый звук — з-з-зип — и напряжение, сдерживавшее платье, исчезло. Прохладный воздух комнаты коснулся обнаженной кожи ее спины, заставив ее вздрогнуть.       Платье, лишенное опоры, теперь держалось лишь на хрупких бретелях на ее плечах. Она встретила его взгляд — темный, полный одобрения и обещания, — и легким, почти невесомым движением плеч сбросила его. Ткань на мгновение зацепилась за ее руки, но пальцы Кенто мягко помогли ей, и наконец, бордовое шелковое облако беззвучно упало к ее ногам, образуя темный ореол на полу.       И она стояла перед ним, окутанная лишь тенью и светом из окна, в том самом черном кружевном белье, что было ее тайным амулетом и смелым решением. Стыда не было. Было лишь хрустальное напряжение ожидания и полное доверие, отражавшееся в ее широко раскрытых зеленых глазах. Он смотрел на нее, и в его взгляде читалось не просто желание, а немое восхищение шедевром, который ему доверили.       Но помимо изящного кружева, его внимание привлекла еще одна деталь — тонкие, почти невесомые чулки, обтягивающие ее стройные ноги. Шелковистая полоска кружева мягко контрастировала с нежной кожей бедра. Это зрелище, такая тщательная и продуманная подготовка, для Кенто было невероятно сексуальным. Это был не просто наряд — это был безмолвный, откровенный рассказ о ее ожиданиях, о ее волнении и о том, как сильно она хотела ему понравиться.       Воздух вырвался из его легких низким, сдавленным стоном.       — Боже, Сакура... — прошептал он, и его голос понизился от сдерживаемой интенсивности. — Ты просто... совершенство.       Его взгляд, тяжелый и горячий, скользил по ней, от затуманенных зеленых глаз до кончиков пальцев на ее чулках, снова и снова, словно он боялся упустить малейшую деталь. Он медленно опустился на одно колено перед ней, его руки мягко легли на ее лодыжки, и он провел ладонями вверх, по икрам, ощущая под пальцами тончайший шелк и твердые, но податливые мышцы.       Это было актом обожания. Каждое его прикосновение говорило: «Я вижу. Я ценю. Я в восторге от каждой частички тебя». И для Сакуры, чье сердце бешено колотилось в груди, это было большим откровением, чем любое проявление страсти. Он видел не просто тело — он видел ее намерение, ее уязвимость и ее смелость. И он поклонялся им всем.       Его ладонь расположилась на изгибе ее поясницы и сквозь тонкое кружево она ощутила его тепло — властное, обволакивающее, заявляющее о своих правах. Затем его губы, мягкие и в то же время уверенные, прикоснулись к ее животику — трепещущему и мгновенно вздрогнувшему от этого невероятно интимного прикосновения. Он прикрыл глаза, полностью погрузившись в ощущение ее кожи, ее запаха, ее реакции.       Она тихо, сдавленно ахнула, и звук этот, полный неподдельного удивления и щекотной чувствительности, заставил его улыбнуться прямо у нее на животе. Улыбку она почувствовала кожей — легкое движение губ, согревающий выдох.       — Не бойся, — его голос прозвучал приглушенно, ласково, но с ноткой твердости, пока его большой палец нежно проводил круги по кружевному краю ее белья. — Я никуда не спешу. Мы никуда не спешим.       Он снова прикоснулся губами к той же точке, но на этот раз его поцелуй был медленным, продолжительным, словно он хотел успокоить каждую дрожащую клеточку ее тела. Это было обещание. Обещание, что каждый ее вздох, каждая реакция будут замечены, приняты и оценены по достоинству. Что ее невинность — это не препятствие, а величайшая привилегия, дарованная ему, и он обращается с ней с соответствующей бережностью и трепетом.       Он, не отрывая взгляда от ее глаз, смотрел на нее снизу вверх, и в его карих глазах плясали отблески тусклого света, смешанные с бездной обожания и предельной концентрации. Его ладонь, широкая и теплая, легла на кружевной край ее чулка, на ту самую тонкую границу между шелком и кожей.       Сакура завороженно наблюдала за его движениями, затаив дыхание. Ее грудь тяжело вздымалась, а все существо было сосредоточено на точке соприкосновения его пальцев с ее кожей.       Он медленно, почти церемонно, потянул тонкую ткань вниз. Шелк с шелестом сползал по ее коже, обнажая сначала бедро, затем колено, икру… Каждый сантиметр оголенной кожи встречал прохладный воздух комнаты, заставляя ее вздрагивать. Он сделал это с одной ногой, его прикосновения были настолько нежными, что больше походили на поклонение, чем на раздевание. Затем его руки переместились ко второй ноге, и тот же медленный, внимательный ритуал повторился.       Когда оба чулка лежали на полу, он снова поднял на нее взгляд, все так же стоя на коленях перед ней. Теперь она была почти полностью обнажена, если не считать последнюю преграду — те самые черные кружева, что когда-то казались ей такой смелой авантюрой. Но в его взгляде не было животной жажды сбросить и их. Было лишь глубокое, безмолвное восхищение картиной, которая открылась его глазам, и тихая благодарность за оказанное доверие.       Она прикоснулась ладонями к его плечам — уже не робко, а с тихим, но властным требованием, притягивая его к себе. И он подчинился, плавно поднявшись с колен, его тень накрыла ее, но теперь она не чувствовала страха, только предвкушение. Ее пальцы скользнули по его груди, сбрасывая с плеч уже расстегнутую рубашку. Ткань бесшумно сползла на пол, и он остался перед ней с обнаженным торсом — высокий, сильный, с рельефом мышц, подчеркнутым игрой света и тени.       Волна стеснения накатила на нее с новой, почти парализующей силой. Она стояла перед мужчиной, таким опытным и уверенным, почти обнаженная, и ее собственная неискушенность казалась ей вдруг огромным, оголенным нервом. Но ее руки, будто помня его обещание, действовали сами. Ее пальцы, дрожа, пробежались по горячей коже его торса, ощущая каждый мускул, каждый шрам, и наконец остановились на холодной металлической пряжке его ремня.       Она замерла в нерешительности, и он понял это без слов. Его собственная рука мягко накрыла ее пальцы, направляя, помогая. Раздался четкий, громкий в тишине комнаты щелчок. Это был звук, разрушающий последнюю формальность.       Он сам, не отпуская ее взгляда, избавился от оставшейся одежды, отбросив брюки. И вот они стояли друг напротив друга — почти обнаженные, разделенные лишь тонкими полосками ткани его боксеров и ее соблазнительного черного кружева.       Воздух казался густым, наполненным биением двух сердец. Он не бросался на нее, давая ей привыкнуть, давая ей возможность разглядеть его так же, как он рассматривал ее. В его позе не было вызова, только открытость и бесконечное терпение. Они были на пороге, и он ждал, когда она будет готова переступить его вместе с ним.       Она прильнула к нему всем телом, ища защиты и опоры в этом море новых ощущений, и его руки тут же сомкнулись на ее спине, на ее плечах, в крепком, но бережном объятии, которое казалось ей единственной твердью в колеблющемся мире. Затем, без лишних слов, он легко поднял ее, и ее ноги инстинктивно обвили его талию, вживаясь в его надежную опору.       Их падение на мягкий матрас было легким и невесомым, словно он боялся даже малейшей тряски причинить ей дискомфорт. Кенто навис над ней, но не подавляя своим весом, а окружая ее. Его руки уперлись в изголовье по обе стороны от ее головы, его тело образовало над ней защитный купол.       И тут, когда их взгляды встретились в полумраке, ее внезапно охватила новая волна стеснения. Она не выдержала этого пронзительного зрительного контакта, этого безмолвного обожания в его глазах. Словно ища укрытия, она повернула голову и прижалась горящим лицом в теплый, надежный изгиб его шеи и плеча. Ее дыхание, горячее и прерывистое, обожгло его кожу.       — Я... я так волнуюсь, — прошептала она ему прямо в шепотом, полным стыда и доверия, и ее слова прозвучали приглушенно, словно признание, слишком интимное для открытого пространства комнаты.       Он не засмеялся, не отстранился. Он посмотрел ей в глаза и его рот тронула теплая успокаивающая улыбка.       — Я понимаю, — его голос прозвучал так же тихо, губы коснулись ее виска в поцелуе, который был скорее обещанием, чем страстью. — Это нормально. Я здесь. Мы можем просто лежать, сколько потребуется.       И в этой его готовности остановиться, в этой бесконечной терпеливой нежности, она нашла ту самую смелость, что привела ее в его дом. Ее объятие вокруг него стало чуть крепче.       Она прикрыла глаза и кивнула, будто больше для себя, пытаясь внутренне собраться.       — Сейчас всё пройдет, — прошептала она, больше убеждая себя, чем его.       — Не нужно себя пересиливать, — его голос был тихим якорем в бушующем море ее эмоций. Большой палец нежно провел по ее пылающей щеке, а затем он мягко перевернулся, лег рядом и притянул ее к себе, чтобы она лежала на его груди. Он чувствовал мелкую дрожь, пробегавшую по ее спине, и все его существо сосредоточилось на одной цели — дать ей почувствовать себя в безопасности. Его ладони медленно, почти лениво гладили ее спину и плечи, успокаивающие круги, которые растопляли мышечные зажимы. — Если ты еще не готова, мы можем остановиться. Вернуться к этому позже.       Эти слова, полные заботы и понимания, заставили Сакуру вспыхнуть от нового, острого смущения. Его бережность была бесценной, но сейчас она восприняла ее почти как отвержение, как подтверждение ее собственной несостоятельности. Желание, томление, любопытство — все, что копилось все эти месяцы и достигло пика сегодня вечером, поднялось в ней мощной волной.       — Нет, — вырвалось у нее, голос был тихим, но твердым. Она приподнялась на локте, чтобы посмотреть ему в глаза. Ее зеленые глаза, еще влажные от переживаний, горели решимостью. — Я хочу. Правда. Просто… — она сглотнула. — Просто не отпускай... меня.       Услышав это, в его взгляде вспыхнула теплая, одобряющая улыбка. Он приподнялся и снова поцеловал ее, но на этот раз поцелуй был нежным, но уверенным — безмолвным соглашением на ее условия.       — Хорошо, — прошептал он ей в губы. — Я никуда не денусь.       И его руки снова заскользили по ее телу, когда он навис над ней вновь, но теперь их движение было чуть более целеустремленным, ведя ее за собой, показывая дорогу туда, где волнение должно было смениться наслаждением. Руки, плавные и уверенные, скользнули под ее спину. Пальцы нашли крошечный крючок или застежку — она даже не успела понять, как именно, — и легкий щелчок раздался прямо у ее кожи. Затем, не отрывая взгляда от ее глаз, он легким движением освободил ее от последней преграды.       Лиф, черное кружево, которое она с таким тщанием выбирала, взмыл в воздух и мягко, бесшумно упал куда-то в сторону, за пределы кровати.       Сакура на мгновение удивленно проводила взглядом свою летящую вещь, и этот миг символизировал окончательный переход, точку невозврата. И тут же, вслед за удивлением, пришла волна обнаженности — не только физической, но и душевной. Ее плечи инстинктивно, чуть сжались вперед, пытаясь скрыться, спрятать свою уязвимость. По ее коже пробежали мурашки, а щеки залил горячий румянец.       Но он не позволил стеснению овладеть ею. Его ладони, только что освободившие ее, мягко вернулись к ее плечам, но теперь уже касаясь обнаженной кожи. Большие пальцы нежно провели по ее ключицам, успокаивающе, утверждающе.       — Не прячься, — его голос был тихим, но твердым, как скала. — Ты невероятна.       И под его взглядом, полным не голода, а благоговения, ее плечи постепенно расслабились. Она позволила ему смотреть. Позволила себе быть увиденной.       Он наклонился ниже, и его губы вновь нашли ее, но на этот раз поцелуй был глубже, медленнее, полнее. В нем было настолько всепоглощающее сосредоточение, что он заставлял забыть обо всем: о жгучем стыде, о колючей неловкости и съедающей робости. И она действительно начала расслабляться под ним, ее тело постепенно оттаивало, отвечая на его настойчивую ласку. Он источал такую несокрушимую надежность и уверенность, что это давало ей опору, чтобы шаг за шагом преодолевать свои страхи.       Он удовлетворенно заметил эту перемену — как напряжение покидало ее плечи, как ее дыхание стало глубже и ровнее, как ее собственные руки чуть смелее прикоснулись к его спине. И в ответ его ладонь, лежавшая на ее бедре, медленно, давая ей возможность отреагировать, скользнула выше. Его широкая, теплая ладонь накрыла ее лобок, пусть и через тонкий барьер кружевного белья.       Прикосновение было не грубым и не требовательным. Он просто поглаживал ее кожу медленными, гипнотическими кругами, согревая ее, давая ей привыкнуть к своему присутствию так близко к ее самой сокровенной, самой чувственной точке. Это был еще один шаг в их медленном танце, способ сказать без слов: «Я здесь. Я помню о тебе. И мы никуда не торопимся». И Сакура, закрыв глаза, доверчиво прижалась лбом к его плечу, полностью отдаваясь этому ощущению — безопасности, предвкушения и растущего, томного тепла внизу живота.       Затем, подчиняясь беззвучному зову его ладони и нарастающему внутри нее томлению, она приподняла таз. Слабый, почти неуловимый жест, но в тишине комнаты он прозвучал громче любого признания. Это была не просьба, а позволение. Полное, безоговорочное падение ее последних барьеров.       Он замер на мгновение, его взгляд, тяжелый и темный, впился в ее лицо, словно проверяя последний раз ее решимость. И увидел в ее полуприкрытых глазах, в слегка приоткрытых губах не страх, а тихое, полное доверия ожидание.       Его пальцы зацепились за тонкое кружево по бокам ее бедер. Движение было медленным и плавным, словно он снимал с произведения искусства последнее покрывало. Он стянул ее белье вниз, помогая ей легким движением колен, и последняя преграда бесшумно соскользнула с ее ног и исчезла где-то в темноте.       И вот она лежала перед ним — полностью обнаженная. Телом и душой. Городской свет из окна серебрил изгибы ее бедер, тонкую линию талии, мягкие округлости груди. В воздухе повисла хрустальная тишина, нарушаемая лишь их прерывистым дыханием. Он смотрел на нее, и в его взгляде не было торжества победителя — только безмерное благоговение и острая, почти болезненная нежность.       Он снова накрыл ее собой, но теперь кожа касалась кожи, и этот контакт был подобен электрическому разряду, пронзительному и целиком объединяющему. Ее мир сузился до его веса, его тепла, его взгляда и до щемящего ожидания того, что должно было случиться. Она отдала ему все, что имела, и в ее сердце не осталось места для страха — только хрупкая, сияющая уверенность в том, что она в самых надежных руках.       Кенто, всегда стратег и перфекционист, и здесь действовал с выверенной точностью. Его цель была ясна и благородна: расслабить ее целиком, душой и телом, чтобы ее первое воспоминание было лишено любого следа страха, ассоциируясь лишь с наслаждением. Чтобы боль, неизбежный спутник первого раза, стала лишь мимолетным эпизодом на фоне волны удовольствия, которое он собирался ей подарить.       Поэтому, когда его губы оторвались от ее губ, они начали неспешное, методичное путешествие вниз. Это был не стремительный натиск, а ритуал поклонения. Он оставлял влажные, горячие следы на ее шее, в яремной впадине, где пульс выбивал частую дробь. Он задержался на ее ключице, лаская ее кончиком языка, заставляя ее содрогнуться.       Его путь продолжался ниже, к ее груди. Он не набрасывался жадно, а сначала просто прикоснулся губами к нежной коже чуть выше ареолы, чувствуя, как ее тело выгибается в ответ. Затем его язык описал медленный, влажный круг вокруг одного из сосков, прежде чем губы сомкнулись вокруг него, мягко и ненасытно. Она вскрикнула, ее пальцы впились в его волосы, не отталкивая, а притягивая, ища опоры в этом водовороте новых, ослепительных ощущений.       Он не спешил, отдавая должное каждой частичке ее, заставляя ее забыть, где заканчивается она и начинается он. Каждое прикосновение, каждый поцелуй были кирпичиком в стене доверия и расслабления, которую он выстраивал вокруг нее. Он вел ее к краю, готовя ее тело к главному, чтобы в решающий момент оно было готово принять его, откликаясь не болью, а страстью.       Затем его губы, все так же неспешные и влажные, обогнули линию ее ребер, заставив ее вздрогнуть от щекотной чувствительности. Они опустились ниже, к ее вздрагивающему, напряженному животу, оставляя по пути горячие следы-обещания. И наконец, его путешествие достигло цели.       Он скользнул еще ниже, и его дыхание, горячее и влажное, коснулось самых сокровенных уголков ее тела. Он чуть втянул носом воздух, и его сознание на мгновение затуманил запах ее возбуждения — чистый, женственный и до головокружения притягательный именно для него, как уникальный шифр ее желания.       Да, он был нежен и заботлив, его движения оставались выверенными и контролируемыми. Но Сакура, бросив взгляд на его лицо, прильнувшее к ее лону, увидела в его глазах настоящий водоворот бушующей страсти и явного, почти животного желания. Над этой внутренней бурей был бессилен даже его железный контроль. Его зрачки были расширены до черноты, в уголках губ залегла напряженная складка, а мускулы на скулах были напряжены до предела. Его внутренняя буря отражалась в нем явно и четко, как молния в ночном небе.       И все же он был мужчиной, который получал от этого не меньшее наслаждение. Мужчиной, которому нравилось ее распалять и ласкать, вызывать румянец на ее щеках и ту самую, сбитую с толку, но безудержную улыбку, что появлялась на ее лице, когда он заставлял ее терять контроль.       И тогда его язык, влажный и неумолимый, нашел свою цель безжалостно точно. Он прикоснулся к ее клитору — нежно, но с твердой уверенностью, без тени неуверенности.       Реакция была мгновенной и оглушительной. Она шумно, сдавленно вздохнула, и все ее тело слегка дрогнуло, выгнувшись в арку. Ее пальцы впились в простыни, а из груди вырвался короткий, перехваченный стон. Это был звук чистого, нефильтрованного ощущения, первого в ее жизни столь интенсивного прикосновения к самому эпицентру ее чувственности. И для Кенто этот звук, эта реакция были большей наградой, чем что-либо еще.       Он вел ее за собой к взаимному удовольствию, терпеливо и настойчиво уча ее принимать эту ласку, погружаться в чистое, ничем не омраченное наслаждение. Его взгляд скользил по ее лицу, затуманенным глазам, приоткрытым губам, с которых срывались короткие, прерывистые вздохи. Он наблюдал, как ее тело извивается на шелковистой простыне, подчиняясь древним ритмам, которые он в ней пробуждал.       Желая дать ей точку опоры в этом водовороте, он протянул к ней свободную руку. Ее пальцы мгновенно вцепились в его ладонь, переплелись с его пальцами и сжали их с неожиданной, почти отчаянной силой.       Это заставило его удивленно перевести взгляд с ее лица на их сцепленные кисти. Он увидел, как белеют ее костяшки, почувствовал, как дрожь, сотрясающая все ее тело, передается и ему через это яростное рукопожатие. И в этот миг до него дошло. Это была не сила страсти. Это была сила сдерживания.       Она не просто тонула в ощущениях — она отчаянно пыталась себя контролировать. Вцепившись в его руку, она пыталась обрести хоть какую-то твердь, чтобы не позволить себе полностью раскрыться, чтобы сдержать рвущиеся из горла стоны, чтобы не показаться ему слишком громкой, слишком жадной, слишком... неопытной. Вся ее жизнь, все ее внутренние запреты и выстраданное стеснение сконцентрировались в этом судорожном, почти болезненном пожатии.       И это понимание пронзило его острее любого желания. Он хотел дарить ей наслаждение, а не заставлять ее бороться с собой.       Медленно, не отпуская ее взгляда, он поднес их сцепленные руки к своим губам и мягко поцеловал ее белые от напряжения костяшки.       — Не сдерживайся, — его голос прозвучал низко и хрипло, но это была просьба, а не приказ. — Я хочу слышать тебя, Сакура. Каждый твой звук. Для меня это музыка.       Его язык снова коснулся ее, но теперь движение было еще более настойчивым, более целеустремленным, приглашающим ее отпустить все запреты и отдаться чувству полностью. Он хотел не просто довести ее до пика, а освободить.       Он медленно, давая ее телу привыкнуть, ввел в нее палец. Движение было плавным и осторожным, но безошибочно уверенным. И тогда до его ушей донеслась та самая, долгожданная музыка — ее первый настоящий, не сдерживаемый более стон.       Он родился глубоко в ее груди, прорвав внутреннюю плотину запретов и стеснения, — влажный, полный неподдельного, шокированного удовольствия. Это был стон от двойной атаки на ее чувства: от нежного, но настойчивого вторжения внутрь и от продолжающегося, безжалостно точного внимания его языка к ее клитору.       Ее пальцы разжали свою железную хватку на его руке, но не отпустили ее, а скорее, прижали его ладонь к своей груди, к бешено колотившемуся сердцу. Все ее тело затрепетало, уже не от попытки контроля, а от невозможности его сохранить. Она была раскрыта перед ним полностью — не только физически, но и эмоционально. И в этом звуке, первородном и чистом, он услышал величайшее доверие, которое она могла ему оказать.       Этот стон стал для него и наградой, и самым сильным афродизиаком. Он понял, что нашел ключ. И он не собирался останавливаться.       Затем, когда ее тело отозвалось на его ласки глубоким, влажным вздохом и мышцы вокруг его пальца расслабились, он осторожно добавил второй палец.       Не было тугого сопротивления, ни тени боли — только податливое, готовое принять его тело, залитое волной собственного возбуждения. Он почувствовал, как ее внутренние мышцы обхватили его пальцы, горячие и тесные, и глухой стон удовлетворения вырвался из его собственной груди.       Его взгляд скользнул вниз, по ее телу, и он увидел это — нарастающую, мелкую дрожь в ее напряженных бедрах, непроизвольное содрогание внутренней поверхности ее ног. Знакомая, прекрасная предвестница. Уголки его губ дрогнули в едва сдерживаемой, торжествующей улыбке. Она была близка. Совсем близка к тому, чтобы познать свой первый в жизни оргазм, и он был тем, кто подарит ей это откровение.       Его движения языком стали еще более целенаправленными, ритмичными и настойчивыми, а пальцы внутри нее начали плавный, выверенный танец — неглубокий, но неумолимый, растягивая и наполняя ее, готовя к финальному, оглушительному аккорду. Он не сводил с нее глаз, жаждая запечатлеть каждую секунду этого преображения, когда невинность вот-вот должна была взорваться чистейшим, животворящим наслаждением.       Ее тело на мгновение замерло в неестественной, хрустальной напряженности, словно вся вселенная сжалась в одну точку у его рта. Дыхание остановилось. Затем, как тишина перед громом, оно сорвалось с места — ее бедра судорожно приподнялись, а пальцы впились в простыни, сжимая ткань.       И он почувствовал это. Не просто увидел, а почувствовал кожей, пальцами, всем своим существом — глухую, мощную волну, которая прокатилась изнутри наружу, сотрясая ее до самых кончиков пальцев. Ее внутренние мышцы вокруг его пальцев сладко сжались в серии быстрых, неконтролируемых спазмов, выжимая из него гортанный стон, полный победного удовлетворения.       А из ее горла, наконец, вырвался тот самый звук, который он так жаждал услышать. Стон, который больше не мог и не хотел сдерживаться. Он был рваным, прерывистым, полным шокированного изумления и абсолютного, животного наслаждения. В нем не было ни капли наигранности, только чистая, кристальная правда тела, впервые познавшего оргазм.       Он не останавливался, мягко продлевая ее пик, позволяя ей извлечь из конвульсий каждую каплю наслаждения, пока ее тело не расслабилось на простынях, безвольное и довольное. Только тогда он медленно, бережно убрал пальцы и поднялся над ней, его взгляд был темным от собственного возбуждения, но сияющим от глубокого, первобытного удовлетворения. Он смотрел на нее, на ее полузакрытые, ничего не видящие глаза, на губы, растянутые в блаженной, бессознательной улыбке, и знал — ни один его профессиональный триумф не мог сравниться с этим.       Он снял с себя последний элемент одежды и вытянулся рядом с ней, его тело, напряженное и готовое, наконец прикоснулось к ее расслабленному. Он привлек ее к себе, и Сакура безропотно, почти бессознательно прильнула к нему, устроив голову в той самой удобной ложбинке между его плечом и грудью. Ее щека прижалась к его горячей коже, и она слышала, как под ухом бешено колотится его сердце — ровный, сильный ритм, который теперь стал и ее музыкой.       На ее лице застыла усталая, но безмерно счастливая улыбка. Глаза были полуприкрыты, в них плавали остатки блаженного тумана.       — Это… невероятно, — прошептала она, и ее голос, хриплый и разбитый, был полон такого искреннего изумления, что у него сжалось сердце.       Он опустил губы к ее волосам и оставил там нежный поцелуй.       — Это только начало, — так же тихо ответил он, и его рука принялась медленно, лениво гладить ее спину, чувствуя, как под его ладонью постепенно утихает мелкая дрожь. — Самые невероятные вещи еще впереди.       Он давал ей время прийти в себя, наслаждаясь этим моментом близости после бури. Но его собственное тело, прижатое к ее бедру, было живым свидетельством того, что их вечер еще далек от завершения. И судя по тому, как она довольно вздохнула и прижалась к нему еще ближе, она была совсем не против.       Ее рука, до этого лениво вырисовывавшая узоры на его груди, медленно поползла вниз. Ее пальцы, легкие и шустрые, скользнули по его напряженному прессу, заставляя мышцы подрагивать под этим робким, но таким волнующим прикосновением. Он замер, его дыхание затаилось, когда ее ладонь, наконец, сомкнулась вокруг его возбуждения.       Он был обжигающе горячим, а кожа — невероятно нежной и бархатистой, такой контрастной с его железной твердостью. Она с любопытством, смешанным с благоговением, провела ладонью по всей длине его возбуждения, ощущая каждый напряженный сантиметр.       Реакция была мгновенной и мощной. Он шумно, почти болезненно втянул воздух носом, его живот втянулся, а все тело на мгновение окаменело. Его глаза были плотно закрыты, словно ему приходилось концентрироваться на каждом ощущении, а его челюсть была сжата так сильно, что на скулах выступили тени.       И она смотрела. Смотрела на его лицо, искаженное наслаждением, на эту гримасу сдерживаемой страсти, которую он так тщательно скрывал до этого. В ее груди вспыхнуло странное чувство власти — хрупкое, но пьянящее. Она, неопытная и робкая, могла так влиять на этого сильного, контролирующего себя мужчину. Ее палец осторожно провел по чувствительной головке, и он сдавленно простонал, его бедра непроизвольно дернулись вперед, в ее ладонь.       — Сакура... — его голос был хриплым предупреждением и мольбой одновременно.       Но она не останавливалась. Ее движение стало чуть увереннее, все еще неумелым, но бесконечно искренним. Она училась ему, и он, сжав зубы, позволял ей это, отдаваясь в ее руки с тем же доверием, что чуть ранее дарила ему она.       Он медленно раскрыл глаза, и в них, сквозь пелену желания, читалась все та же бережная нежность. Мягко, но неуклонно он увел ее руку от себя, прерывая это пытку и блаженство. Его пальцы переплелись с ее на мгновение, прежде чем он прикоснулся ладонью к ее щеке, заправил выбившуюся прядь розовых волос за ее ухо.       — Минуту, — его голос был низким и ласковым.       Он отвернулся к прикроватной тумбочке, и Сакура, все еще лежа на боку, с интересом наблюдала за его движениями. Но затем ее бросило в жар, и на мгновение острый, обжигающий стыд пронзил ее сознание. Презервативы.       Она совсем забыла. В водовороте новых ощущений, в огне собственного возбуждения эта практическая, жизненно важная деталь просто вылетела из головы. Ее щеки пылали — теперь уже не от страсти, а от смущения перед собственной наивностью и безответственностью.       Но он позаботился. О ней. О них.       Он достал из ящика небольшую коробку, и этот простой, будничный жест вызвал у нее новую волну чувств — на этот раз облегчения и безмерной благодарности. Он не просто хотел ее; он оберегал ее. Даже в пылу страсти его ясный, стратегический ум работал на опережение, предусматривая все, чтобы ничто не омрачило этот опыт.       Он повернулся к ней, и в его руке была серебристая упаковка. Его взгляд встретил ее — слегка испуганный, полный стыда, — и он мягко улыбнулся.       — Я же говорил, — прошептал он, разрывая упаковку. — Я позабочусь обо всем.       И в этот момент последние остатки ее страха и стеснения растворились, уступив место абсолютному, безоговорочному доверию.       Затем он плавно оказался сверху, его тень снова накрыла ее, но на этот раз в ней не было ничего угрожающего — лишь обещание близости. Ее ноги инстинктивно обвили его талию, притягивая его ближе, а он оперся на локоть, чтобы не давить на нее всем весом, и склонился так близко, что их дыхание смешалось.       Он увлек ее в поцелуй — долгий, жаркий, от которого кружилась голова и таяли остатки тревоги. В этом поцелуе было все: и страсть, и нежность, и безмолвный вопрос, и столь же безмолвный ответ. Пока их губы были слиты, она почувствовала легкое, влажное прикосновение к самым сокровенным местам — он провел своим упругим кончиком по ее половым губам, смазанным ее собственным возбуждением и его ласками, снова и снова, как бы подготавливая путь. И затем, без предупреждения, но и без резкости, он уверенно вошел в нее.       Он почувствовал это мгновенно — как ее тело на секунду замерло под ним, как ее легкие расширились против его груди в беззвучном вдохе, как ее пальцы впились ему в плечи. Это была не боль, а шок от самого акта вторжения, от ощущения заполненности, от осознания того, что барьер, хранимый годами, наконец преодолен.       Он замер, давая ей привыкнуть, его губы оторвались от ее губ, и он прижался лбом к ее лбу, его дыхание было горячим и прерывистым.       — Все хорошо, — прошептал он, и его голос дрожал от напряжения. — Дыши, солнышко. Просто дыши.       Кенто все сделал правильно и безошибочно. Его терпеливая, методичная подготовка дала плоды: вместо острой, разрывающей боли она почувствовала лишь глубокое, непривычное растяжение, чувство наполненности, граничащее с дискомфортом, но не переходящее в страдание.       Ее внутренние мышцы, незнакомые с таким вторжением, туго сжимались вокруг него, и он почувствовал это каждой клеткой своего возбужденного тела — сладкую, сводящую с ума тесноту. Это было одновременно испытанием и величайшим наслаждением.       И поэтому он не торопился. Не делал ни единого лишнего движения. Он замер внутри нее и просто дышал, позволяя ей дышать вместе с ним. Его ладонь нежно гладила ее бок, его лоб был прижат к ее виску, а губы шептали тихие, ободряющие слова, смысл которых терялся в гуле крови, но интонация которых была ясна — он здесь, он с ней, и они пройдут через это вместе.       Он давал ей время. Время привыкнуть к его размеру, к этому новому, интимному соединению. Время осознать произошедшее — что она больше не девственница, что она принадлежит ему, и что этот акт стал не потерей, а обретением чего-то нового, невероятно глубокого и важного для них обоих.       Сакура медленно подняла на него взгляд — растерянный, сияющий, с легкой рябью недоумения в глубине зрачков. Она словно заново открывала для себя мир, и он был его центром. Поймав этот беззащитный взгляд, Кенто нежно улыбнулся, его лицо, обычно строгое, сейчас было мягким и открытым.       — Не больно? — его вопрос прозвучал тихо, почти по-отечески, но в глазах читалось напряженное ожидание.       Она несколько раз моргнула, длинные ресницы взметнулись вверх, будто стараясь прояснить сознание, вернуть себе способность мыслить.       — Кажется… нет, — наконец выдохнула она, и в ее голосе прозвучало искреннее удивление. Она даже мысленно проверила свои ощущения, ожидая незнакомого сигнала боли, но вместо этого чувствовала лишь непривычное давление и нарастающее, глубокое тепло, разливающееся по всему телу от точки их соединения. Уголки ее губ дрогнули в зарождающейся, еще неуверенной улыбке. — Совсем не больно.       Ее ладонь, трепетная и горячая, скользнула по его шее, обогнула резкую линию челюсти, притягивая его к себе. И он последовал за ней, за ее молчаливым, но безошибочным желанием — его губы вновь нашли ее, сливаясь в глубоком, влажном поцелуе, полном обещаний и невысказанной нежности.       И в тот самый миг, когда их дыхание сплелось воедино, он начал двигаться. Это были первые, едва заметные движения — не толчки, а скорее медленные, вкрадчивые покачивания бедрами, позволяющие ей принять ритм, почувствовать каждое изменение глубины. Он не спешил, оставаясь внутри нее, погружаясь и отступая с выверенной, почти церемониальной плавностью.       Каждое движение было вопросом и ответом одновременно, а ее тихие, сдавленные вздохи в его рот становились для него самой сладкой музыкой, говорящей о том, что дискомфорт уступает место чему-то новому, трепетному и желанному.       Она сама вильнула бедрами — неосознанно, почти рефлекторно, подчиняясь внезапному импульсу, идущему из самых потаенных глубин ее тела. Это было едва заметное движение, но для Кенто оно прозвучало громче любого признания.       Тихий, счастливый смешок вырвался из его груди, и он прикоснулся губами к ее уху, его шепот был горячим и влажным, как сам воздух вокруг них.       — Я увидел твое желание, — прошептал он, и в его голосе звенело торжество и нежность.       И в ответ его движения изменились. Они стали куда более уверенными, ритмичными, но все еще необычайно контролируемыми. Он приоткрывал ей лишь малую часть той настоящей, дикой страсти, что бушевала в нем и ждала своего часа. Каждый толчок был выверен, каждый уход — плавен. Он все так же оставался щадящим, сдерживая собственную мощь, все еще боясь причинить ей малейшую боль или дискомфорт в этот хрупкий, первый раз.       Но теперь в этих движениях была не только забота, но и едва сдерживаемая сила, обещание того, что ждет их впереди, когда все барьеры окончательно падут. И Сакура, чувствуя эту скрытую мощь, отвечала ему все смелее, ее тело начинало учиться этому новому, головокружительному танцу.       Повинуясь собственным ощущениям и его тихой просьбе не сдерживаться, Сакура позволила себе быть слышимой. С ее губ срывались тихие, прерывистые стоны, а иной раз, чтобы заглушить особенно громкий, смущающий ее звук, она прикусывала кожу его плеча, оставляя на ней влажные следы своих зубов. Нанами же не отказывал себе в удовольствии отвечать ей — его собственное дыхание срывалось на низкие, хриплые вздохи и короткие, обрывистые стоны, вырывавшиеся прямо в ее шепот.       Именно в эти моменты она по-настоящему увидела его пылкую натуру — не в грубой силе, а в этой едва ли не хищной уверенности каждого движения, в темном, горящем взгляде, который он не сводил с ее лица.       Неожиданно он отстранился, но, не прерывая их интимного соединения, его руки скользнули к ее ногам. Он мягко свел ее ноги вместе и перекинул их через свое бедро, разворачивая ее за собой. Сам он приземлился на бок за ее спиной, и в одно мгновение она оказалась прижата спиной к его груди, его руки обхватили ее, ладони лежали на ее животе и груди.       — Ах! — ее удивленный возглас сорвался сам собой от такой неожиданной и интимной смены позы.       Теперь он был не перед ней, а вокруг нее. Он окружал ее, и каждое его движение внутри ощущалось по-новому — глубже, острее, иначе. Его губы прижались к ее плечу, а его шепот, густой и влажный, проник прямо в ухо:       — Так лучше? — он совершил пробное, плавное движение бедрами, и ее собственный стон в ответ был всем, что ему было нужно. Эта поза была не только более глубокой, но и невероятно защищающей. Она чувствовала себя полностью в его власти, но в этой власти не было угрозы — только полное доверие и нарастающая, общая волна наслаждения.       — Да, — застонала она, и в этом слове был целый океан сдавленного удовольствия. Ее тело чуть сжалось в его объятиях, голова на мгновение беспомощно откинулась на подушку, а глаза плотно зажмурились, будто пытаясь сосредоточиться на шквале ощущений, захлестывающих ее.       И тогда Кенто, завороженно наблюдавший за каждой ее реакцией, за этой милой и такой искренней утратой контроля, плавно опустил левую руку вдоль ее тела. Его ладонь скользнула по ее животу, миновала лобок и устремилась прямо к эпицентру их соединения. Средний палец нашел свою цель безошибочно и уверенно, приземлившись на ее клитор.       Реакция была мгновенной и взрывной.       — А-ах! — ее крик прозвучал чуть громче, сорвавшись с губ вопреки всем попыткам сдержанности. Ее спина выгнулась неестественной, напряженной дугой, а бедра инстинктивно рванулись навстречу его неумолимым толчкам. Двойная атака — его ритмичные движения внутри и точное, круговое давление снаружи — сломала последние преграды. Ее тело начало трепетать в его руках.       Сакура была полностью окружена им, поглощена им, и это головокружительное чувство полного слияния лишало ее последних остатков осознанности. Его правая рука, просунутая под ее ребрами, расположилась на ее груди, ладонь сладко, почти болезненно сминая мягкую плоть, заставляя ее выгибаться в его объятии. Его губы не прекращали своего влажного путешествия по изгибу ее шеи и плеча, оставляя на коже то нежные поцелуи, то легкие, возбуждающие покусывания. Его член был глубоко в ней, заполняя ее каждый раз до предела, а его палец снаружи выписывал сладкие, безумные круги, доводя ее до исступления. Его широкая, горячая грудь прижималась к ее спине, становясь живым щитом от всего мира.       Она чувствовала себя невероятно. Не просто возбужденной, а по-настоящему защищенной, любимой, бесконечно ценной в его сильных, уверенных руках. И именно от этого слияния — огненного вихря физических ощущений и переполнявшей ее души эмоциональной близости — финальная, всесокрушающая волна оргазма накатила на нее, не спрашивая разрешения.       Ее тело затрепетало, выгнувшись в его руках, а ее голова в последнем осознанном движении повернулась к нему в немом, отчаянном поиске. Она искала его губы, ища в них спасения, подтверждения, точку опоры в этом падении. И он, видя ее блаженно-искаженное лицо, почувствовав, как ее внутренние стенки вновь судорожно сжимаются вокруг него, не заставил себя ждать. Он поймал ее губы своими в глубоком, жадном поцелуе, поглощая ее стоны, принимая в себя всю ее бурю, и на этом пике наконец позволил себе сорваться с цепи, найдя собственное, долгожданное освобождение в трепетной глубине ее тела.       Они кончили одновременно, потому что ее оргазм, дикий и неконтролируемый, стал тем самым спусковым крючком, что сорвал с него все оковы. Ее внутренние спазмы, сладкие и судорожные, сжали его с такой силой, что его собственная, выстраданная неделями ожидания разрядка, нахлынула мгновенно и неотвратимо. Он последовал за ней, как тень следует за светом, в этом финальном, объединяющем падении.       Их взаимный, приглушенный поцелуем стон раздался в тишине комнаты — два голоса, слившиеся в один хриплый, полный изумления и полного удовлетворения звук.       Нанами обладал большим жизненным и сексуальным опытом. В его тридцать три года у него было достаточно партнерш, но одновременные оргазмы, особенно столь мощные и синхронные, случались нечасто, оставаясь скорее желанной, но редкой удачей, нежели правилом. И именно это осознание — что их первая близость, ее первый раз, обернулся таким идеальным, почти мистическим совпадением — наполнило его не просто удовлетворением, а чем-то гораздо более глубоким. Глубоким, тихим благоговением.       Он не выходил из нее сразу, позволяя последним судорожным толчкам ее тела и своим собственным стихнуть, все так же прижимая ее к своей груди, чувствуя, как бешено бьются их сердца, пытаясь найти общий ритм. Его губы, оторвавшись от ее губ, прижались к ее виску в безмолвном, бесконечно нежном поцелуе. В этом молчании было больше слов, чем он мог бы произнести. Это был не просто секс. Это было начало чего-то настоящего.