Сатору Годжо

      Дождь барабанил по старой черепичной крыше поместья Годжо, словно пытаясь смыть всю накопившуюся в его стенах тяжесть. В кабинете главы клана пахло деревом, старыми книгами и грозой. Сатору стоял посреди комнаты, его осанка, обычно расслабленная и надменная, была напряжена до предела.       — Отец, не делай этого, — проговорил он, и в его голосе звучала не злость, а горькая разочарованность. Он пытался достучаться, а не приказывать.       — Оставь это, — отрезал мужчина, не поднимая глаз от разложенных на столе бумаг.       Но затем он медленно и глубоко вздохнул. Провел ладонью по лицу, стирая былую резкость. Когда он снова посмотрел на сына, в его взгляде читалась усталая мудрость. Конечно, он понимал Сатору, когда поставил его в безвыходное положение. Дикого льва заперли в клетке, и теперь он носился по ограниченному пространству, не желая подчиняться жестким условиям.       — Она полюбит тебя, — уже более мягко произнес отец. — Ты не маленький мальчик. Окружи ее заботой, любовью. Ухаживай за ней. Что, разучился покорять влюбленных девиц? — усмехнулся он, зная о былых похождениях Сатору в более юные годы. — Ее сердце начнет оттаивать. Я видел, как она на тебя смотрит.       — Тебе-то откуда знать? — скептично выпалил Сатору, сжимая кулаки. — Ты думаешь, любовь можно включить по приказу, как воду в кране?       — А ты думаешь, почему я женился в двадцать лет? — вздернул бровь мужчина. В его глазах мелькнула тень давних воспоминаний. — Не по большой любви, поверь мне. Но всё пришло: забота, уважение... нежность. Мне это знакомо сильнее, чем ты думаешь.       — И ты решил, что я должен пройти через то же самое? — глухо отозвался Годжо-младший, с горечью качая головой. — Ты знаешь, каково это, и поэтому мог уберечь своего единственного сына от той же участи. Мы могли бы... я не знаю... найти другой путь.       — Это традиции, сынок. Основа, на которой стоит наш клан. Наша сила, — отец снова стал главой, его голос зазвучал непререкаемо. — Вы справитесь. В конце концов, между кланами всё уже решено. Свадьба состоится через неделю — нравится тебе это или нет.       Сатору замер. Он видел, что спор бесполезен. Камень преткновения оказался слишком тяжел даже для его силы.       — Я не буду этого делать! — прошипел он уже с новой силой, отчаяние вновь перекрыло всё остальное. Он очень дорожил тем, что у них было с Сакурой. Легкой, почти братской дружбой. Но под этой поверхностью в его душе бушевало иное, глубокое и тихое чувство, которое он годами прятал за маской насмешливого безразличия. Этот брак, этот договор, растопчет всё.       — Я глава клана. И я принимаю решения, — голос отца вновь стал спокоен и непоколебим, как скала.       — Так может, главой пора стать мне? — отозвался Сатору, и в его голосе сквозила настоящая угроза. Он редко бросал слова на ветер.       Уголки губ старика дрогнули в подобии улыбки.       — Убьешь отца, чтобы не жениться на Сакуре, в которую и так влюблен?       — Что… — Сатору отшатнулся, будто получил физический удар. Его защита, его бесконечная уверенность дали трещину, и на мгновение на лице отразилась чистая, животная растерянность. Он думал, что скрывал это безупречно.       Отец не дал ему опомниться.       — Еще спасибо старику скажешь. Ступай. Можешь готовиться к церемонии.

***

      Тем временем, в покоях клана Хатаке, царила не менее гнетущая атмосфера. Сакура сидела на полу у кровати, уткнувшись лицом в колени матери. Её плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. Длинные розовые волосы растрепались и раскинулись вокруг, словно рассыпавшиеся лепестки сакуры.       — Мама, не надо, — её голос, приглушённый тканью кимоно, звучал надломленно и по-детски беспомощно.       — Милая, — тихо прошептала женщина, и её материнское сердце разрывалось, глядя на плачущую дочь. Её пальцы нежно перебирали шелковистые пряди, поглаживая Сакуру по голове, как в далёком детстве.       — Он мой друг... Мой единственный настоящий друг. И всё это... это разрушит.       — Тем лучше, дитя моё. Он не посторонний для тебя человек. Вам будет проще.       — Ты не понимаешь! — Сакура резко подняла голову, и её ярко-зелёные глаза, полные слёз, блестели в полумраке комнаты. — Эта... эта обязанность, этот долг. Он станет меня ненавидеть за то, что его загнали в угол. Я стану ему ненавистна!       — Сакура... — женщина мягко, но настойчиво притянула её обратно. — Вы полюбите друг друга. Я уверена. Сатору... он благородный мужчина. Сильный, но не жестокий. Он будет хорошим мужем.       Взгляд мудрой женщины видел гораздо больше, чем могла знать Сакура. Она ловила каждый брошенный её дочери взгляд наследника Годжо — взгляд, в котором читалась не просто дружба, а тихая, глубокая привязанность, которую он тщательно скрывал за маской беззаботности. Он всегда незаметно пододвигал ей чашку с самым вкусным чаем, прикрывал её от порывов холодного ветра, и его смех становился искренним и мягким только в её присутствии. Но мать решила не торопить события. Она не имела права выдать чужую тайну раньше, чем сам Сатору посчитает нужным в ней признаться.       Вместо этого она выбрала другой путь, путь откровения.       — Я с твоим отцом пережила почти то же самое, — тихо сказала она. — Только меня выдали замуж за совсем незнакомого человека, который был еще и старше меня на пятнадцать лет.       — Что? — Сакура замерла, слёзы мгновенно высохли на её щеках. Она смотрела на мать с изумлением. — Ты никогда не говорила об этом... Вы ведь... вы ведь так любите друг друга.       Женщина мягко улыбнулась, и в уголках её глаз собрались лучики морщинок.       — Любовь не всегда приходит с первого взгляда, доченька. Иногда она приходит позже. Тихо, как весенний дождь. Сначала приходит уважение, потом доверие, а уж за ними... за ними и всё остальное. Дай ему шанс. Дай шанс себе.       Сакура снова опустила голову на колени матери, но теперь её мысли неслись с бешеной скоростью. Мир, который она знала, рушился, но может... Может, на его руинах можно было построить что-то новое. Что-то пугающее, но от этого не менее неизбежное.

***

      Их свадьба была пышной. Зал поместья Годжо, обычно строгий и аскетичный, утопал в цветах и шелках. Гости из самых влиятельных кланов наблюдали за церемонией, видя лишь идеальную картину: красавицу-невесту из древнего рода Хатаке и сильнейшего мага современности, наследника клана Годжо.       Со стороны всё выглядело безупречно. Сатору, в своем парадном кимоно, излучал привычную уверенность, его улыбка была ослепительной, а отпущенные в сторону невесты шутки заставляли ее улыбаться, а некоторых гостей — тихо смеяться, прикрывая лица веерами. Сакура, в своем ослепительном белом наряде, парила рядом с ним, ее поза была прямой, а взгляд — спокойным. Она отвечала на его реплики с привычной легкостью, и казалось, между ними царит полное понимание.       Но они знали друг друга слишком долго. Слишком хорошо.       Сатору чувствовал, как тонкое напряжение исходит от Сакуры, словно тихая вибрация. Она слишком идеально держала веер, ее улыбка была на долю секунды слишком выверенной. Сакура же, в свою очередь, видела едва уловимое напряжение в уголках его губ и то, как его пальцы, спрятанные в широких рукавах, на мгновение сжимались в кулаки, когда их объявляли мужем и женой.       И настал кульминационный момент. Когда кольца были надеты, а аплодисменты наполнили зал гулом, жрец объявил:       — Муж и жена могут скрепить свой союз поцелуем.       Наступила тишина, полная ожидания. Сакура сделала первый шаг. Она потянулась к нему, поднявшись на цыпочки, ее движение выглядело внешне уверенным. Но ее губы, едва коснувшиеся его, были холодными и робкими, легкое, почти невесомое прикосновение, полное неуверенности. Сатору почувствовал, как она замерла, почти окаменела.       — «Она не хочет этого. Она ненавидит каждую секунду», — пронеслось в его голове с сокрушительной силой. Боль сжала его сердце. Но отступать было нельзя.       Он взял инициативу в свои руки, желая поскорее закончить этот болезненный для них обоих ритуал. Наклонившись, он коснулся ее губ своими. Это был легкий, почти формальный поцелуй, длившийся считанные секунды. Но даже за этот миг он успел почувствовать, как ее губы под его прикосновением задрожали, как перехватило дыхание.       — «Она так меня теперь боится?» — с горькой мыслью он отстранился, встречая грохот аплодисментов.       Он совершенно не догадывался. Не знал, что под маской холодности и отстраненности Сакура прятала шквал совершенно иных эмоций. Что ее первое прикосновение было робким не от отвращения, а от смущения. Что ее замирание было не страхом, а попыткой запомнить каждую долю секунды. Что дрожь в ее губах и перехваченное дыхание были признаками не паники, а невысказанного волнения.       Он не знал, что только что подарил ей первый в жизни поцелуй.       Их свадьба была яркой, но бездушной. Сакура в традиционном наряде весь вечер выглядела потрясающе, но ее обычно яркие зеленые глаза были притушены, словно покрыты дымкой.       А теперь они стояли в его — нет, уже в их — спальне. Глухая тишина, нарушаемая лишь затихающим дождем за окном. Сакура медленно разбирала свою сложную прическу, выпуская длинные розовые волосы. Они волнами спадали на ее плечи, оттеняя бледность кожи и россыпь веснушек на переносице. Сатору снял очки, потирая переносицу.       — Ну что, муженек, — ее голос прозвучал устало, но с привычной ей долей иронии. — Приступаем к исполнению супружеского долга? Или просто постоим тут, как два истукана?       Он отнял напряженные руки от лица и посмотрел на нее. И сквозь усталость и собственное раздражение на сложившиеся обстоятельства вдруг заметил то, что пытались скрыть ее насмешливые нотки. Ее привычный голос дрожал, выдавая целиком ее напряжение и... настоящий страх. Он никогда не видел в ее глазах такого испуга, спрятанного за нервной шуткой, граничащей почти с истерикой.       В его душе с горечью сжалось всё.        — «Вот и началось», — с сожалением подумал он. — «Разрушение. Окончательное и бесповоротное. Она боится меня. Считает, что сейчас я... потребую своего».       Мысль была настолько отвратительной, что он чуть не содрогнулся. Вся его собственная ярость, отчаяние и чувство ловушки мгновенно уступили место одной-единственной, кристально ясной цели — успокоить ее. Заверить. Защитить. Даже от самого себя. Он был ее другом детства, но в этой тихой комнате, в преддверии того, что должно было случиться, он переставал быть просто Сатору. Он становился мужчиной. Чужим. Угрозой.       Он видел ее растерянность от заключенного союза и разделял ее целиком. Но теперь эти обстоятельства стали их новой, неумолимой реальностью, к которой они должны были как-то приспособиться, даже если это означало разбить вдребезги всё, что было между ними раньше.       — Сакура... — его собственный голос прозвучал устало, и в нем явно блеснула нота горечи. Он опустил руку, чувствуя, как тяжесть происходящего давит на плечи с силой, сравнимой с его собственной Бесконечностью. — Давай поговорим. Без всех наших с тобой… шуточек.       Он сел на кровать, согнув одну ногу, а вторая висела с ее края. Поза, непривычно для него, выражала усталую покорность. Сакура тихо вздохнула и, помедлив, повторила его движение, устроившись напротив. Он смотрел на ее беспокойные руки, пальцы которых теребили шелк кимоно, и вдруг протянул вперед свои ладони, накрыв ими ее пальцы, останавливая их нервный танец. Он чуть сжал их, пытаясь передать ей частицу той уверенности, что обладал от природы.       — Ничего из того, чего ты боишься, сегодня не случится. Никогда не случится, если ты сама не захочешь. И мы не должны пускать это… — он обвел рукой пространство, имея в виду теперь их статус мужа и жены. — На самотек. Отношения… это вещь, над которой приходится работать даже любящим друг друга. Нам же с тобой придется начать сильно издалека.       Она коротко кивнула, потупив взгляд. Ей была непривычна его близость и эта оголенная серьезность. Он редко был столь откровенен, предпочитая скрывать свои истинные мысли за завесой шуток и показного высокомерия.       — Я люблю тебя, — тихо, но четко произнес он, и воздух в комнате словно застыл. — И считаю важным, чтобы ты знала об этом, даже если это не взаимно. Но наш брак… он может долго просуществовать, даже если в тебе не проснутся те же чувства, — он грустно, понимающе улыбнулся, и в этой улыбке была вся бездна его смирения перед судьбой. — Достаточно будет взаимного уважения и крепости нашей прежней связи. Я не потребую от тебя большего.       — Сатору… — она тихо выдохнула, чуть округлив глаза.       И тогда ее рука, дрожащая и неуверенная, потянулась к его лицу. Он замер, позволив ее непривычно ледяным пальцам коснуться его скулы. Это прикосновение будто оцарапало ему кожу — он всегда знал, что ее руки были теплыми, живыми. Он понимал ее. Его собственное сердце бешено колотилось в груди.       — Не делай этого из страха или чувства долга, — его голос сорвался, став хриплым.       Он обхватил ее запястье своей рукой, целиком накрыв его, чувствуя под пальцами тонкую, хрупкую кость. — Мы оба пока не готовы. Я не хочу, чтобы наша первая близость была жестом отчаяния.       — Ты глупец, Сатору, — она замолчала, опустив глаза, и ее пальцы в его руке слабо дрогнули. Затем она подняла на него взгляд, и в ее зеленых глазах, ярких даже в полумраке комнаты, пылала такая сильная, такая давно скрываемая эмоция, что у него перехватило дыхание. — Я ведь… тоже любила тебя все эти годы.       Мир мгновенно перевернулся. Слова, которых он жаждал и которых одновременно опасался, повисли между ними, разбивая вдребезги все защитные стены. Он не осознавал, как его руки сами потянулись к ней, как притянули ее к себе, стирая последние сантиметры разделявшего их пространства.       — Сакура… — он прошептал ее имя, прижимая лоб к ее лбу, закрывая глаза, утопая в этом внезапном откровении. — Почему… Почему ты молчала?       — По той же причине, что и ты, — ее дыхание смешалось с его, теплым и прерывистым. — Боялась разрушить то, что есть. Думала, что для тебя я всего лишь друг. Наследник Годжо и наследница Хатаке… это казалось такой далекой сказкой. А потом… потом стало страшно, что это правда, но только по принуждению.       Он рассмеялся, коротко и счастливо, и снова притянул ее к себе, на этот раз уже не сдерживаясь. Его объятия были крепкими, уверенными, такими, какими он всегда мечтал ее обнять.       — Значит, наши отцы все-таки не такие уж и тираны, — выдохнула она у него в плече.       — Они гениальные манипуляторы, — поправил он, утыкаясь лицом в ее розовые волосы, вдыхая ее знакомый, успокаивающий аромат. — Но да, сегодня я готов простить им всё.       И когда их губы наконец встретились, это был уже не поцелуй отчаяния или долга. Это было долгожданное возвращение домой. Медленное, глубокое, полное взаимного трепета и накопившейся за годы нежности. В этом поцелуе не было страха, было лишь обещание. Обещание начать всё заново, уже не как друзья, не по воле кланов, а как двое людей, нашедших друг в друге ту самую потерянную часть, которую искали всю жизнь.       — Сатору, — тихо позвала она, прижимаясь к его груди щекой, утопая в его объятиях.       Его ладони лежали на ее плечах, неспешно, почти лениво гладя. Он от природы был эмоциональнее нее, более пылкой и страстной натурой. Поэтому он улыбался в темноту, осознавая произошедшее между ними признание. Он даже и не надеялся на нечто подобное, но судьба сделала им обоим настоящий подарок, подтолкнув друг к другу.       — Но… мы ведь не будем тогда торопиться, да?       — Конечно, — тихо согласился он, целуя ее в макушку. Бесконечность — вот что он чувствовал в этот момент. Вся жизнь была впереди, и теперь им некуда было спешить.       — И… раз уж ты мой муж, ты должен знать.       Он почти кожей почуял, как она чуть напряглась.       — Я девственница, — она сжалась, чуть сильнее спрятав лицо в изгибе его плеча. — И поцелуй на свадьбе... был моим первым в жизни, — она смутилась, приоткрывая ему свою самую сокровенную часть правды о себе       — Что? — улыбнулся он, скорее удивленно. Он прекрасно ее расслышал, но его мозг отказывался верить. — Мы ведь с тобой пакостили твоему бывшему пару лет назад. Тот зазнайка из клана Зенин. Кажется… Наоя? Ты тогда сказала… — он замолк, в памяти всплыл тот вечер.       Они сидели на крыше ее дома, потягивая украденное из погреба отца сакэ. Сакура была в ярости, потому что ее кавалер на свидании позволил себе пренебрежительные комментарии о ее «неопытности».       — Он вообще зануда и эгоист, Сатору! — возмущалась она, размахивая бутылкой. — Думает, что каждая девушка мечтает подарить ему свою невинность! Представляешь, он мне за обедом целую лекцию прочитал о том, как будет «бережно меня вести к просвещению»!»       Сатору, тогда еще не осознававший глубины своих чувств, просто усмехался, поддакивая ей.       — Ну и что ты ему сказала?       Она хитро улыбнулась, ее зеленые глаза сверкали мстительным огоньком.       — А я сказала, что не стоит волноваться о моей невинности, потому что я ее потеряла прошлым летом с самым дерзким и красивым парнем, которого только можно представить.       Он впечатленно присвистнул, качая головой.       — Серьезно? А кто этот счастливец?       Она посмотрела на него с вызовом.       — А я не сказала. Пусть поломает голову.       Вспомнив это, Сатору медленно выдохнул.        — Ты сказала ему, что переспала с «самым дерзким и красивым парнем». Я тогда… честно говоря, немного завидовал этому мифическому герою.       Сакура наконец подняла на него лицо. Щеки ее пылали румянцем смущения, смешанным с шаловливой улыбкой.       — Ну, получается, что я почти не солгала. Ты и был самым дерзким и красивым парнем в моей вселенной. Просто… в моей версии истории это было чуть более метафорично.       Он молчал. Просто смотрел на неё. На её веснушки, такие знакомые, на губы, которые только что целовал, на глаза, полные смеси вызова и беззащитной откровенности. Потом рассмеялся. Тихим, глубоким смехом, который шёл от самой диафрагмы и заставлял его плечи слегка подрагивать.       — Моя дорогая, — проговорил он наконец, и в его голосе звучала бездонная нежность, смешанная с изумлением. — Ты гениальна. Все эти годы я ревновал тебя к какому-то фантому, созданному твоим острым языком. К самому себе.       Она улыбнулась, и напряжение начало понемногу покидать её плечи. Его реакция была именно такой, на какую она втайне надеялась: без тени разочарования или давления, лишь с облегчённым пониманием и ещё большей нежностью.       — Ну, теперь этот фантом стал явью, — тихо сказала она, проводя кончиками пальцев по его скуле. — И я… я немного боюсь.       Её признание, на этот раз лишённое даже намёка на браваду, заставило его серьёзно посмотреть ей в глаза.       — Чего именно? — спросил он мягко, не отпуская её.       — Не оправдать ожиданий. Не понравиться. Быть… неловкой, — она отвернулась, её взгляд утонул в складках его кимоно. — Ты же… не новичок в этом.       Сатору вздохнул, обхватив её лицо ладонями и мягко заставив посмотреть на себя. Его бесконечные голубые глаза, обычно скрытые за тёмными стёклами, теперь были открыты, полные такой концентрации и искренности, что у неё перехватило дыхание.       — Слушай меня внимательно, Сакура, — он провел большим пальцем по ее щеке. — Всё, что было до тебя, сейчас не имеет сейчас ни малейшего значения. Это была другая жизнь. И я не жду от тебя никакой «опытности». Я жду только тебя. Такой, какая ты есть. Робкой, смелой, язвительной, нежной. Мою Сакуру.       Он говорил так убедительно, так прямо, что её страхи начали таять, как утренний туман под солнцем. Она кивнула, с трудом сглатывая комок в горле.       — Тогда… что дальше? — прошептала она.       — Дальше мы никуда не торопимся, — сказал он, и его руки плавно опустились с её лица на плечи, а затем скользнули по рукам, пока не нашли её ладони. Он переплел их пальцы со своими. — Мы можем просто лечь. Говорить. Слушать дождь. Целоваться, если захочется. Или ничего не делать. Сегодня наша ночь, и правила в ней устанавливаем только мы.       Он лег на спину, потянув её за собой, так что она оказалась прижатой к его боку, её голова на его плече. Они лежали, слушая, как дождь за окном окончательно стихает, превращаясь в редкие, ленивые капли. Тишина между ними была тёплой, живой, наполненной биением их сердец.       — Я помню, как ты впервые меня поколотила, — неожиданно сказал Сатору, и в его голосе зазвучала улыбка. — На тренировке, лет восемь назад. Ты использовала мою же инерцию и уложила меня на лопатки.       Сакура фыркнула.       — Ты тогда слишком зазнался после первого успешного применения Бесконечности. Кто-то же должен был поставить тебя на место.       — И ты сделала это блестяще. С тех пор я смотрю на тебя не только как на надоедливую подружку, — признался он, поворачивая голову, чтобы увидеть её реакцию.       Она улыбалась, глядя в потолок. Воспоминания нахлынули волной, смывая последние оковы формальности и страха. Они говорили. О глупостях, о проделках, о первых победах и поражениях. Смеялись. Его руки нежно гладили её руку, её волосы. С каждым прикосновением, с каждым общим смехом пространство между ними уменьшалось, заполняясь не сексуальным напряжением, а глубокой, всепоглощающей близостью.       Постепенно разговор смолк. Сакура повернулась на бок, чтобы лучше видеть его лицо. Её рука легла ему на грудь, чувствуя ровные, сильные удары сердца. Спустя время она уснула на его плече. Они лежали на кровати, все еще одетые в торжественные кимоно, и просто отдались усталости, валившей с ног. Он прижимал ее к себе, чувствуя себя самым счастливым человеком на земле.       Его пальцы медленно перебирали пряди ее розовых волос, растрепавшихся по его рубашке. Дыхание Сакуры было ровным и глубоким, а тело — полностью расслабленным в его объятиях, что было лучшим доказательством ее доверия. Он лежал без сна, прислушиваясь к этому ритму, и мысленно посылал благодарность всем звездам на небе и своему властному отцу за этот безумный, идеальный день. Завтра их ждали новые правила, клановые условности и, возможно, насмешки Гето. Но сейчас, в тишине этой комнаты, с теплом любимой женщины у своего сердца, Сатору Годжо, сильнейший из колдунов, нашел то единственное, чего ему не хватало для полного счастья. И он был готов защищать это новое, хрупкое чудо со всей яростью, на которую был способен.

***

      Время летело незаметно, постепенно сближая их друг с другом. Дни складывались в недели, наполненные новым, сладким ритуалом. Они ложились вместе в одну постель, и их тихие разговоры не умолкали, пока глаза не закрывались от усталости. Их спальня стала убежищем, миром, наполненным смехом, легким флиртом и бесконечной нежностью, от которой в сердцах обоих сладко щемило.       Он никогда не торопил ее, не подталкивал, словно растягивая предвкушение. Его стратегия была иной — он постепенно приучал ее к своим прикосновениям. Сначала это были просто объятия во сне. Затем — его рука, нежно проводящая по ее спине, когда она читала. Потом — губы, касающиеся ее виска, когда он проходил мимо. Он осыпал ее интимными комплиментами, шепча на ухо, как прекрасно выглядят ее веснушки при лунном свете или как сводит его с ума запах ее волос. Он с наслаждением наблюдал, как ее щеки заливаются румянцем, а она, фыркая, бьет его в плечо, бормоча: «Прекрати».       И каждый вечер она засыпала не просто рядом, а на его плече или груди, доверчиво прижимаясь всем телом. В этих объятиях не было страха, только растущее чувство безопасности и принадлежности. И Сатору, глядя на ее спящее лицо, освещенное луной, понимал, что эта медлительность, это терпение — самая сладостная агония, которую он когда-либо испытывал. Он строил фундамент их будущего, кирпичик за кирпичиком, и с каждым днем его уверенность крепла: то, что они строят, будет вечным.       Он был старше ее на восемь лет и жил далеко не безгрешную жизнь. К счастью или к сожалению, он обладал достаточным опытом, чтобы видеть пробуждающееся в ней желание так же отчетливо, как цвет ее волос. Он видел, как задерживается ее взгляд на его руках, когда он расстегивал манжеты; как она чуть дольше обычного не отводит глаза от его губ, когда он улыбается. Она еще не осознала этого, приписывая все смущению и дружеской близости, но ее тело уже говорило с ним на одном, понятном ему языке.       Сакура стояла на кухне со стаканом воды в руке, смотря в окно на засыпающий сад Годжо. Но её мысли были далеко от пейзажа.       Раздался звук открывающейся двери из ванной. Она обернулась.       Сатору вышел, и воздух в комнате будто сжался. Он был в одном лишь полотенце, низко завязанном на бедрах. Его волосы, обычно взъерошенные, были темными от влаги и прилипли ко лбу и шее. Капли воды медленно скатывались по рельефу мышц груди, преодолевали равнину живота и исчезали в складке полотенца. Свет из гостиной освещал мокрую кожу, делая его похожим на изваяние из тёмного мрамора.       Сакура замерла. Стакан в её руке стал вдруг невероятно тяжёлым. Она видела его тело и раньше — мельком, через расстёгнутый ворот кимоно, чувствовала его под одеждой, когда они обнимались. Но так, открыто, осознанно… Это было другое. Её взгляд, против её воли, прилип к нему. Он проследил путь одной упрямой капли от ключицы вниз, по изгибу грудной мышцы, и почувствовала, как в горле пересохло. Она сделала глоток воды, но он не принёс облегчения.       Он заметил её взгляд. Уголок его губ дрогнул в едва уловимой, понимающей улыбке. Он не остановился, не пошёл к ней. Он просто медленно провёл ладонью по волосам, откидывая их назад, и это движение растянуло мышцы его плеча и предплечья. Потом он подмигнул ей — быстро, бесстыдно — и так же неспешно направился в спальню, оставив за собой след влажного тепла и лёгкого, чистого запаха мыла.       Сакура осталась стоять посреди кухни, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Сердце колотилось где-то в висках. Внутри всё сжалось в тугой, тёплый комок, а по коже пробежали мурашки. Это был не просто взгляд. Это было осознание. Физическое, острое осознание того, что этот мужчина — её муж. Что его тело, сильное, тренированное, покрытое старыми шрамами и новыми воспоминаниями её прикосновений, было для неё теперь не табу, а… возможностью. Желания, которое больше нельзя было списать на смущение.       Она поставила стакан на стол с глухим стуком. Руки дрожали. Она глубоко вдохнула, пытаясь вернуть себе контроль.       — «Прекрати, это же просто Сатору», — сказала она себе.        Но это не сработало. Потому что это был уже не просто Сатору. Это был Сатору, чьи губы знали её губы, чьи руки знали изгибы её тела, чей голос шептал ей по ночам слова, от которых плавился разум. И тело этого мужчины сейчас было влажным, тёплым и всего в паре метров от неё, за тонкой дверью спальни.       Она ждала, пока её дыхание не выровняется, а щёки не перестанут пылать. Потом, собрав всю свою волю, она направилась в спальню.       Он уже был одет — в домашние серые шорты, и черную майку. Сидел на краю кровати, протирая очки тканью. Поднял на неё взгляд, и в его глазах светилась та же тихая, насмешливая ласка, что и всегда.       — С легким паром, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, и опускаясь рядом с ним на кровать.       — Спасибо, — ответил он, откладывая очки в сторону. Его взгляд стал скрытым, но улыбка осталась. — А ты чего застыла, как вкопанная? Увидела привидение?       Она фыркнула, толкнув его плечом.       — Привидение с шаловливой ухмылкой, может быть. Просто думала.       — О чём? — он откинулся на локти, устроившись поудобнее, всем видом показывая, что готов слушать её бесконечно.       Она замолчала, обдумывая ответ.       — О книге, которую я не дочитала, — ответила она, глядя на нее на своей тумбочке. Сакура безбожно врала, но предпринимать какие-либо действия она боялась.       Сатору с любящей насмешкой поднял брови, давая ей возможность на ее маленькую ложь. Всё, что ему было нужно, он уже увидел. И, чтобы не смущать ее пуще прежнего, он ненадолго оставил ее одну в спальне.       Спустя время, вечером они лежали в постели, плечом к плечу, и Сатору не упускал возможности немного подразнить ее.       — Твои ресницы отбрасывают тень на щеки, когда ты читаешь, — тихо заметил он, перебирая прядь ее волос. — Прямо как бабочка.       Сакура фыркнула, но не отстранилась, ее щеки слегка порозовели. — Ты сегодня полон поэзии.       — Это не поэзия, а наблюдение, — его пальцы мягко скользнули от волос по ее виску к линии челюсти. Он почувствовал, как под его прикосновением она замерла, едва заметно затаив дыхание. — Ты сегодня вся… натянутая, как струна. Что-то не так?       — Нет, все… все в порядке, — она попыталась отвести взгляд, но он мягко удерживал ее подбородок, заставляя встретиться с его глазами.       — Не ври мне, — его голос стал низким, почти шепотом, полным понимания. — Я же вижу. Ты сегодня вздрагиваешь от каждого моего движения.       Она замолчала, ее зеленые глаза метались, пытаясь найти объяснение, которое устроило бы ее саму. — Просто… непривычно. Все еще.       — Что именно непривычно? — он наклонился чуть ближе, его дыхание коснулось ее губ. — То, что я здесь? Или то, что тебе нравится, когда я здесь?       Сакура не нашлась с ответом. Ее взгляд бегал с одного его глаза на другой, и она раздосадовано отвела глаза в сторону. Она хотела сегодня сама перейти черту, показать ему легкое приглашение — может, случайно коснуться его руки или положить голову ему на плечо чуть иначе, чуть очевиднее.        Но под его пронзительным взглядом и от самого его присутствия, такого большого и осознающего в этой постели, все ее мысли разбегались, а тщательно собранная решимость растаяла, как дым. Ее сердцебиение участилось, он чувствовал его эхо в тишине комнаты. Это было не просто смущение. Это было предвкушение, чистое и неосознанное.       — Не смотри на меня так, — вырвалось у нее, больше мольба, чем упрек.       — Как именно? — его губы тронула улыбка, но в синих глазах не было насмешки. Был теплый, живой интерес.       — Как будто ты… все видишь. Все во мне.       — А я и вижу, — он не стал отрицать. Его пальцы мягко провели по ее щеке, заставляя ее снова встретиться с ним взглядом. — И знаешь, что я вижу прямо сейчас? Я вижу самую упрямую и смелую девушку, которую когда-либо знал. И она чего-то хочет, но боится об этом сказать.       Она замерла, чувствуя, как его слова попадают прямо в цель. Его большой палец медленно провел по ее нижней губе, и это было уже не просто нежное прикосновение, а тихий, но отчетливый вопрос. — Может, просто дашь мне угадать? — прошептал он, приближаясь так, что их носы почти соприкоснулись.       Его шутливая уверенность вернула ее в русло их привычной связи, и ее ладонь поднялась к его щеке — в совершенно ином прикосновении. Не бытовом, не дружеском, а именно таком — интимном и нежном, полном осознанного решения. Ее пальцы слегка дрожали у его кожи, но не отстранились.       Он замер, рассматривая ее своими бездонными синими глазами, в которых она безошибочно угадывала бесконечную любовь и готовность быть для нее всем — и опорой, и защитником, и соблазнителем. В этой тишине, висящей между ними, он дал ей возможность самой сделать последний шаг, самому потянуться к нему за поцелуем. Он хотел, чтобы она не просто позволила, а поняла, что это ее собственное, рожденное глубоко внутри желание. Чтобы она осознала, что готова.       И она поняла. Медленно, почти не дыша, Сакура приблизила свое лицо к его. Ее розовые волосы упали вперед, окутав их обоих шелковистым занавесом, скрывая от мира этот хрупкий, важный миг. Их губы встретились не в страстном порыве, а в тихом, торжественном обещании. Это был поцелуй не неопытной девушки, а женщины, принимающей своего мужчину.       Когда они наконец разомкнули губы, дыхание Сакуры сбилось, но в ее зеленых глазах, сиявших в полумраке, больше не было растерянности. Была ясность.       — Кажется, — прошептала она, все еще касаясь его щеки. — Я готова перестать бояться.       Его руки обвились вокруг ее талии, поднимая ее так легко, будто она была котенком, и усадили на его бедра. Она пискнула от неожиданности, мгновенно покраснев, осознав, в какой позе оказалась — над ним, с разведенными ногами, между которых так удобно расположился он. Стыдливый жар залил ее щеки, но где-то глубоко внутри, в самом нутре, вспыхнуло и заныло иное, новое, пугающее тепло.       Он глядел на нее снизу вверх, но его взгляд, несмотря на позицию, горел огнем доминирования и обожания. Его большие ладони лежали на ее бедрах, не давая ей отстраниться, но и не принуждая, лишь фиксируя ее в этом новом, откровенном положении.       — Вот так лучше, — его голос был низким и густым, как мед. — Теперь я могу видеть все твое лицо. Каждую твою эмоцию.       — Сатору… — ее собственный голос прозвучал слабо и срывающееся. Она инстинктивно уперлась ладонями в его грудь, но не чтобы оттолкнуть, а чтобы найти опору в этом головокружительном мире, где она вдруг оказалась наверху, но полностью в его власти.       — Ты так красива, — прошептал он, и его руки медленно поползли вверх по ее бокам, заставляя ее выгнуться от прикосновения. — Когда ты смущаешься… когда дышишь так часто… Я могу смотреть на тебя вечность.       Он не делал резких движений, позволяя ей привыкнуть к ощущению его тела под собой, к интимности позы, к власти, которую он ей добровольно отдал, оставаясь при этом тем, кто контролирует ситуацию. И в этом парадоксе она чувствовала себя одновременно и пойманной, и невероятно свободной.       Он приподнялся, видя ее растерянность, и осел, став с ней наравне. Этот простой жест стоил ему немалых усилий, но был важнее тысячи слов. Он не хотел, чтобы она чувствовала себя загнанной или подавленной. Его губы коснулись ее шеи, нежно, почти неслышно, и она вздрогнула. Ее пальцы инстинктивно впились в его белые волосы — не отталкивая, а цепляясь, как за единственную опору в уплывающем мире.       — Так-то лучше? — прошептал он в ее кожу, чувствуя, как бьется под губами ее пульс — частый-частый, как птичье сердце.       В ответ она лишь глубже запустила пальцы в его волосы и притянула его ближе, издав что-то среднее между стоном и вздохом. Это было красноречивее любых слов. Ее шея выгнулась, подставляя ему больший участок кожи, и он с наслаждением принял это молчаливое приглашение. Его поцелуи стали настойчивее, горячее, оставляя на ее коже невидимые следы, которые завтра будут напоминать ей о каждой секунде этой ночи. Он чувствовал, как ее тело постепенно расслабляется в его объятиях, отвечая на его ласки, и знал — стена между «другом» и «мужем» окончательно рухнула. Осталось только две личности, два желания, сливающиеся в одно целое в лунном свете.       Сакура чуть отстранилась, тяжело дыша. Он удивленно смотрел на ее реакцию. Он знал ее много лет как спокойную и уравновешенную — он редко видел, чтобы что-то выводило ее из себя так явно. Однако… он снисходительно улыбнулся, довольно чувствуя себя виновником ее разгорающейся страсти. Это была приятная ответственность.       Но она не дала ему долго наслаждаться своей победой. Она обхватила его лицо ладонями, будто заключая в рамку самое дорогое сокровище, и сама поцеловала его — медленно, уверенно, чувствуя свое право на него — абсолютное и незыблемое. В этом поцелуе не было прежней робости, только растущая, осознанная сила.       Он ее муж. И это было забавно и прекрасно одновременно — их настоящая близость рождалась здесь и сейчас, внутри брака, а не до него. Не из тайных свиданий и запретных встреч, а из этого союза, скрепленного кольцами на их безымянных пальцах. Она разорвала поцелуй, чтобы прошептать это ему в губы, ее голос был хриплым, но твердым:       — Мой муж.       И в этих двух словах было все: и признание, и обладание, и вызов. Сатору понял, что игра закончена. Начиналось нечто настоящее. И он был готов следовать за ней куда угодно.       — Моя жена, — отозвался он, и с готовностью ей помочь поднял руки, чувствуя ее неуверенные пальцы на краю его майки.       Ткань медленно поползла вверх, открывая сегодня вновь ее взгляду рельефный пресс, мощную грудную клетку, сильные плечи. Ее взгляд замер на его теле — красивом и сильном, будто высеченном из мрамора. Каждый четкий контур мышц нес в себе отголоски лет дисциплины, бесчисленных тренировок и сражений, о которых она лишь смутно догадывалась. Он тихо усмехнулся, наблюдая, какое глубокое впечатление произвел на нее просто своим естеством.       — Нравится? — тихо спросил он, и в его голосе не было насмешки, лишь легкая, счастливая уязвимость.       В ответ она лишь медленно, почти с благоговением, провела кончиками пальцев по линии его ключицы, заставляя его кожу покрыться мурашками. Затем ее взгляд встретился с его, и в ее зеленых глазах он прочел не просто влечение, а бездонное доверие. Воодушевленный этим, его собственные пальцы осторожно взялись за край ее майки. Он не торопился, давая ей возможность остановить его одним лишь взглядом. Но она лишь чуть приподняла подбородок, ее грудь вздымалась в такт учащенному дыханию, безмолвно разрешая ему продолжить. В этом молчаливом диалоге между ними, между их телами было больше интимности, чем в любых словах.       Его губы приникли к ее коже в бесконечных, благоговейных поцелуях, исследуя каждую новую открытую ему область. Он чувствовал, как ее тело отвечает ему дрожью, но также почувствовал мгновение заминки, легкое напряжение в ее плечах. Она застопорилась, будто не зная, как поступить дальше, потерянная в водовороте новых ощущений.       Он прервал свои ласки, чтобы посмотреть ей в глаза.       — Все в порядке? — его вопрос был всего лишь шепотом, обжигающим ее кожу.       Она кивнула, слишком быстро, и выдохнула:       — Просто… я не знаю, что делать.       Он коротко кивнул в ответ, его взгляд был полным нежности и понимания.       — Тогда позволь мне. Доверься мне.       Он принял решение взять все в свои руки, повести их дальше, даже если ей было волнительно. Это было нормально — он понимал. Его опыт должен был стать ее опорой, а не источником страха.       Он осторожно перевернул их, уложив ее на спину, и снова оказался над ней, но на этот раз его вес приходился на его локти, оставляя ей пространство. Он смотрел на нее, на ее разметавшиеся по подушке розовые волосы, на широко раскрытые глаза, в которых читались и доверие, и остатки страха.       — Мы можем остановиться в любой момент, — напомнил он, и это было самым главным обещанием из всех. — Просто скажи.       И когда она снова кивнула, на этот раз более уверенно.       — Спасибо, — смущенно ответила она, ее пальцы бессознательно теребили край простыни. — Но… наверное, не стоит останавливаться? Я имею в виду, что в следующий раз будет сложнее начать все заново, если я вдруг испугаюсь сейчас.       Ее слова, такие искренние и логичные, тронули его до глубины души. Это была не слепая страсть, а осознанное, смелое решение. Он видел в ее глазах не просто желание, а решимость переступить через страх, и это восхищало его больше чего бы то ни было. Он мягко улыбнулся, его взгляд стал еще нежнее.       — Я не хочу, чтобы ты делала что-то через силу.       — Я уверена, — выдохнула она, и в ее голосе послышалась твердая нота. Ее рука потянулась к его лицу, ладонь легла на его щеку. — Я доверяю тебе. И… я хочу этого. Просто… будь со мной.       — Всегда, — прошептал он в ответ, и это было похоже на клятву.       С этого момента каждое его движение было наполнено еще большей бережностью и вниманием к ее реакции. Он вел ее медленно, давая ей привыкнуть к каждому новому ощущению, шепча слова ободрения и любви. И когда в ее глазах на смену страху пришло удивление, а затем и робкое наслаждение, он понял, что они преодолели самый важный рубеж. Не физический, а эмоциональный. И это было началом чего-то настоящего.       Его руки оказались за ее спиной. Легкий, едва слышный щелчок — и шелковая ткань ее лифа ослабла, отправляясь в сторону. Прохладный воздух коснулся кожи, и руки Сакуры сами собой устремились к груди, инстинктивно желая прикрыться от его пристального, горящего взгляда.       Но он был быстрее. Теплые пальцы мягко, но решительно перехватили ее запястья, не давая ей спрятаться. Он не отводил от нее глаз, медленно приближая ее ладони к своим губам и прикасаясь к ее костяшкам нежным, почти благоговейным поцелуем.       — Не прячься, — его голос был низким и чарующим, словно бархат. — Пожалуйста. Ты не представляешь, как ты прекрасна.       Он разжал ее пальцы, снова обнажая ее, но на этот раз ее руки оставались в его, как бы заново давая разрешение. Ее смущение не ушло, но смешалось с чем-то новым — с чувством собственной привлекательности, которое он в ней пробуждал. Под его восхищенным взглядом она чувствовала себя не уязвимой, а… ценной. И в этом была огромная разница.       Его поцелуи неспешно двигались вниз, как будто он выстраивал на ее коже новую карту, принадлежащую только им двоим. От виска, минуя губы, которые он задержал лишь на мгновение, словно давая ей передохнуть, вдоль шеи, где его язык ощутил бешеный пульс. И наконец, его губы остановились на ее груди.       Он не спешил, давая ей привыкнуть к самому факту его присутствия там. Сначала просто теплое дыхание, заставляющее кожу покрыться мурашками. Потом — легкое, почти невесомое прикосновение губами. И лишь затем, почувствовав, как ее тело не отстранилось, а, наоборот, выгнулось навстречу, Сатору вобрал губами ее сосок.       С ее губ сорвался тихий, удивленный выдох. Это был не крик и не стон, а короткий, прерывистый звук, в котором смешались шок и рождающееся наслаждение. Ее пальцы впились в его волосы, но не чтобы оттянуть, а чтобы прижать его крепче. Волна горячих мурашек пробежала от макушки до самых пят, и мир сузился до этого единственного, жгучего ощущения в самой сердцевине ее тела. Она никогда не думала, что может чувствовать что-то настолько… всепоглощающее.       Его ладонь — большая и теплая — накрыла полностью ее животик, успокаивая прикосновением. Это было подобно якорю, который не давал ей полностью уплыть в вихре новых, оглушительных ощущений. Пока его губы и язык продолжали свою нежную пытку, заставляя ее выгибаться, его рука на животе оставалась неподвижной, тяжелой и надежной, напоминая о его присутствии, о его заботе.       Ее тело было поразительно отзывчивым, каждый мускул, каждая клеточка реагировала на него с такой готовностью, которой она сама от себя не ожидала. Дрожь пробегала по коже под его ладонью, а глубоко внутри зарождалось теплое, тягучее напряжение, медленно расползающееся по всему телу. Она издала еще один тихий, сдавленный звук, когда его зубы слегка задели чувствительную кожу, и ее пальцы бессознательно вцепились в простыни.       — Сатору… — ее голос прозвучал хрипло и беспомощно, больше похожий на стон. Это было одновременно и мольбой, и одобрением.       — Это я, — подразнил он ее и оторвался, чтобы взглянуть в глаза, сияющие смесью нежности и торжества.       Но она, не в силах вынести этот пронзительный взгляд и желая заглушить свой стыд действием, притянула его к себе, увлекая в страстный поцелуй, невероятно пылкий и кипящий. В нем была вся ее накопившаяся за годы любовь, растерянность и внезапно проснувшаяся жажда.       — Ч-ш-ш-ш, — он мягко прервал поцелуй, заправил ей прядь за ухо, с нежностью проводя пальцами по ее пылающей щеке. — Как ты… закипела, — тихо усмехнулся он.       На что она, все еще в плену своей робости, сильно смутилась и потупила взгляд. Ей показалось это неправильным — она реагировала слишком бурно, слишком неприлично для неопытной жены. Он не дал ей замкнуться внутри себя. Его пальцы мягко обхватили ее подбородок, заставляя снова поднять на него глаза.       — Все хорошо, — его голос был твердым и безоговорочным. — Это… чудно, что ты так реагируешь. Ты не представляешь, как это меня заводит. Ничего не бойся и ничего не стыдись. Со мной — можно всё. Но не прыгай в омут с головой, — он провел большим пальцем по ее розовой щеке, ощущая ее легкую нервозность, желание покончить с невинностью быстрее, пока не передумала.       И в этих словах она нашла свое освобождение. Ее смущение стало понемногу таять, уступая место новому, щекочущему чувству — гордости за то, что она может вызывать в нем такие эмоции. Она кивнула, и в ее улыбке наконец появилась капля той самой дерзкой уверенности, которую он в ней так любил.       — Хорошо, — улыбнулась она, и в ее глазах читалась решимость. — Я… я постараюсь.       Он ответил кивком, полным ободрения, а затем опустился ниже, чем она ожидала — на уровень ее живота. Его ладони, большие и теплые, расположились на ее тазобедренных костях, мягко легли на нее, как якоря. Затем, не сводя с нее глаз, он потянул ткань вниз, окончательно обнажая ее.       Жгучая волна стыда накатила на нее, и тело среагировало раньше сознания. Она инстинктивно попыталась свести ноги, прикрыться руками, сделать хоть что-то, чтобы создать барьер, защитить самое сокровенное от его пристального, изучающего взгляда. Однако ее коленки беспомощно наткнулись на твердые, надежные плоскости его плеч. Он не двигался, не форсировал события, просто смотрел на нее, и в его синих глазах не было ни насмешки, ни плоти. Было лишь бесконечное терпение и тихое восхищение.       — Сакура, — его голос прозвучал тихо, но весомо, заставляя ее встрепенуться. — Доверься мне. Позволь мне любить тебя. Всю.       Ее руки, сжатые в кулаки, понемногу разжались. Доверие, которое они строили все это время, перевесило сиюминутный страх. Она позволила коленям расслабиться, открываясь ему, и в этом жесте была не покорность, а дар. Самый ценный, какой она только могла сделать.       Он провел ладонью по ее линии от солнечного сплетения до гладкости ее лобка, и этот простой жест заставил ее вздрогнуть всем телом. А затем он приник губами к ее трепетной нежности.       Она тихо вскрикнула, едва не всхлипнув, и мгновенно покраснела до самых корней волос, прижав ладонь ко рту, чтобы заглушить собственные звуки. В голове поднялась буря противоречий. Он был ее мужем. Он обещал ей быть бережным и просил довериться. Ничего плохого между ними не происходило. Логика подсказывала одно, но каждая клеточка ее воспитания кричала о другом. Его ласки были такими… постыдными? Неприличными? Она не понимала. Ее предыдущие, неопытные убеждения о близости рассыпались в прах под натиском этих странных, огненных ощущений. Ей было непривычно и очень неловко — он был так близко к самой интимной части ее тела, его дыхание обжигало кожу, а его…       Он почувствовал ее напряжение и снова поднял взгляд, его глаза были темными от страсти, но ясными.       — Убери руку, — мягко, но настойчиво попросил он. — Я хочу слышать тебя. Все твои звуки… они для меня. Только для меня.       Ее рука дрожала, но она медленно опустила ее, открывая ему свое пылающее, смущенное лицо.       — Я… не знаю, что со мной происходит, — прошептала она, и в ее голосе слышалась растерянность.       — Со тобой происходит то, что должно происходить, — он ответил, и его губы снова коснулись ее, на этот раз нежнее, словно ставя точку в своем утверждении. — Просто почувствуй это. Ни о чем не думая.       Его язык, точный и влажный, едва ли не развязно, провел по ее клитору, и она задохнулась от внезапной, ослепительной остроты ощущений. Это было подобно удару тока, молнией пронзившему все ее тело, от макушки до кончиков пальцев ног. Ее руки судорожно вцепились в простыни, скручивая ткань в тугой комок, словно это была ее единственная связь с реальностью.       Он заметил это и, не прерывая своих ласк, протянул к ней руку, предлагая свою ладонь, чтобы переплести их пальцы. Она ухватилась за нее с неожиданной, почти отчаянной силой, ее ногти впились в его кожу. Он удивленно, почти инстинктивно перевел глаза на их сцепленные руки, и в его взгляде на мгновение мелькнуло не удивление, а нечто большее — острое, животное удовлетворение.       Эта ее реакция, эта первобытная, неконтролируемая сила были лучшим доказательством того, что она с ним, что она отдается ощущениям полностью. Он ответил на ее хватку таким же крепким сжатием, якорем в бушующем море ее чувств, и продолжил с новой уверенностью, зная, что ведет ее к тому краю, где заканчиваются слова и мысли, и остается только чистое, всепоглощающее чувство.       Свободной рукой он осторожно ввел в нее палец, и она застонала — прерывисто и тихо, почти сдавленно. Ощущение было ярким, непривычным, чувством наполнения и легкого растяжения, которое смешалось с огненными кругами, расходившимися от ласк его языка. Двойная атака на ее чувства была невыносимой, слишком интенсивной, слишком всепоглощающей.       Она уже не могла и не пыталась сдерживать то неясное «нечто», что клубилось и сжималось глубоко внизу живота. Ее тело выгнулось, пальцы с такой силой вцепились в его руку, что, казалось, оставят синяки. Короткий, прерывистый стон сорвался с ее губ — и ее накрыло.       Волна оргазма прокатилась по ней, стремительная и ослепительная, смывая все — и стыд, и страх, и саму способность мыслить. Мир сузился до белых вспышек под веками и до судорожных вздрагиваний ее тела, которое он не отпускал, мягко удерживая его в объятиях, пока конвульсии не стали слабеть, переходя в легкую, приятную дрожь.       Когда она окончательно опустилась на простыни, ее грудь вздымалась, пытаясь поймать воздух. Она чувствовала себя опустошенной, рожденной заново и абсолютно беззащитной. Он медленно поднялся над ней, его взгляд был темным, полным чего-то невысказанного — гордости, нежности, голода.       — Видишь? — прошептал он, сметая с ее влажного лба выбившиеся пряди. — Ничего не случилось. Ты была прекрасна.       И она, все еще не в силах говорить, лишь слабо кивнула, позволяя ему прижать ее к себе. В этом объятии не было страсти — было умиротворение. Тихий итог и нежное начало всего, что ждало их впереди.       — Боже… что ты со мной делаешь, — прошептала она, пытаясь сфокусировать на нем расплывчатый, сияющий взгляд. В ее голосе не было упрека, лишь изумление перед той силой, что он пробудил в ее собственном теле.       — Всего лишь люблю, — беззаботно отозвался он, встречая ее полный обожания и легкого непонимания взгляд. В этих простых словах была вся истина.       И тогда легкость, разлившаяся по телу после пережитого оргазма, развязала ей не только язык, но и руки. Преодолевая остатки стеснения, движимая новой, внезапной уверенностью и благодарностью, она потянулась к его поясу. Пальцы ее дрожали, но движение было твердым и осознанным. Она видела вопрос в его глазах и ответила на него тихой, но четкой фразой:       — Теперь моя очередь.       Однако он мягко увел ее руки в сторону, качая головой. В его глазах читалась не отверженность, а напряженная, почти болезненная собранность.       — Не сейчас, — его голос прозвучал хрипло, с непривычной для него сдержанностью. — Не сейчас, Сакура.       Она смутилась, почувствовав отказ, и ее взгляд помутнел от непонимания. Разве она сделала что-то не так? Он увидел это смятение и поспешил объяснить, прижимая ее ладони к своей груди, чтобы она чувствовала бешеный стук его сердца.       — Ты еще не знаешь мужской физиологии, — тихо сказал он, и он сосредоточенно чуть нахмурился. Его собственное возбуждение не просто хотело, оно требовало выхода. — Если ты начнешь меня ласкать сейчас… мое самообладание покинет меня окончательно. А мне и так невероятно сложно удерживать себя в этих тисках.       Он видел, как она понимающе смотрела на него, и провел рукой по ее волосам.       — Ты свела меня с ума, просто позволив себе быть собой. Но твоя неопытность… она остужает мою порывистость. Я не хочу... — он умолк на мгновение, подбирая слова, не желая использовать слово "боль", чтобы не вселить в нее лишний страх. — Причинить тебе дискомфорт или напугать. Всему свое время.       В его словах не было снисхождения, только трепетная забота. И Сакура, вместо того чтобы обидеться, почувствовала новую, теплую волну благодарности. Он думал о ней даже в момент своей собственной страсти. И в этом был самый главный язык его любви.       Он избавил себя от одежды, но не спешил переходить к главному. Он так же навис над ней, и его пальцы вновь вернулись к ее пылающей влажной наготе. Он осторожно ввел в нее два пальца, чувствуя, как ее внутренние мышцы плотно, почти сопротивляясь, сомкнулись вокруг него. Она шумно втянула носом воздух, и ее брови сдвинулись — это ощущение было уже не таким приятным, как от одного пальца, а скорее непривычным и тесным.       — Извини, — прошептал он, с сожалением осознавая, что целиком избежать боли скорее всего не удастся. Его сердце сжалось от желания сделать этот процесс абсолютно безоблачным для нее, но природа брала свое.       Он не отступал, но и не форсировал. Его пальцы плавно двигались внутри нее, мягко растягивая, подготавливая, давая ее телу привыкнуть к новым ощущениям, к его присутствию. Его взгляд был прикован к ее лицу, считывая малейшую гримасу дискомфорта.       — Дыши, солнышко, — мягко напомнил он, и сам сделал глубокий вдох, как бы приглашая ее повторить за ним. — Расслабься. Я никуда не спешу.       И постепенно, под его настойчивыми, но бесконечно терпеливыми ласками, ее тело начало поддаваться. Напряжение понемногу уходило, уступая место возвращающемуся трепету, и ее дыхание выровнялось, снова став глубоким и ровным. Она училась принимать его, и он был готов учиться вместе с ней, шаг за шагом.       Сакура подняла на него глаза, обвивая руками его шею, и в ее взгляде читалась полная капитуляция и безоговорочное доверие. Он с готовностью прильнул к ней, целуя до головокружения, не переставая ласкать ее, чувствуя, как ее тело постепенно размягчается и отвечает ему. И тогда он почувствовал, как ее ножки сами собой обвили его торс, притягивая его ближе, будто прося о большем. Возможно, она не осознавала этого умом, но ее тело, мудрое и отзывчивое, реагировало само.       Он извлек пальцы и направил себя, проводя своим кончиком по влажности ее половых губ, смазывая и подготавливая. Она чуть закусила губу, и в ее глазах вспыхнула смесь нетерпения и легкого, предвосхищающего страха.       — Я с тобой, — прошептал он, захватывая ее губы в глубоком, успокаивающем поцелуе, и вошел одним движением — оно было плавным, но неостановимым. Он вошёл, заполнив собой всё пространство, которое только что так тщательно подготавливал. И мир для Сакуры раскололся на «до» и «после».       Было тесно. Невыносимо тесно и чуждо. Её тело, только что начавшее отвечать ему трепетом, сжалось в инстинктивном, животном протесте. Внезапная жгучая вспышка пронзила её насквозь, заставив глаза распахнуться, а губы беззвучно раскрыться в немом вскрике. Это была не просто боль. Это было нарушение. Физическое доказательство того, что её границы, её самое сокровенное пространство, теперь навсегда принадлежало другому.       Она впилась пальцами ему в плечи, и её ногти, несмотря на всю её сдержанность, впились в кожу. Дыхание перехватило. В глазах, полных слёз от шока и неподготовленности, отразилась паника дикого зверька, попавшего в капкан.       Сатору замер. Полностью. Каждая мышца его тела превратилась в камень. Он чувствовал это. Чувствовал, как её внутренности судорожно сжались вокруг него, пытаясь изгнать вторжение. Видел, как её лицо побелело, а веснушки проступили ещё ярче на фоне бледной кожи. Видел этот немой ужас в её зелёных глазах. И в этот момент ему показалось, что он совершает самое большое предательство в своей жизни.       — Сакура… — его голос сорвался, став хриплым шёпотом, полным немой агонии. — Прости. Прости меня, солнышко.       Он не отстранился. Отступить сейчас было бы ещё большим насилием. Он оставался внутри, неподвижный, подавляя в себе первобытный инстинкт двигаться, глубже, сильнее. Вся его сила, вся его мощь «Сильнейшего» была направлена на одно — на сдерживание. На то, чтобы стать для неё не угрозой, а опорой. Якорем в этом шторме новых, пугающих ощущений.       Он опустил голову, прижался лбом к её виску. Его дыхание, горячее и прерывистое, смешивалось с её короткими, судорожными вздохами.       — Дыши, — молил он, целуя её мокрые от слёз ресницы, скупую слезу, скатившуюся по виску. — Дыши вместе со мной. Всё хорошо. Всё хорошо, я здесь. Я не тронусь с места. Ровно столько, сколько тебе нужно.       Его ладони, тёплые и огромные, мягко обхватили её лицо, заставив её встретиться с ним взглядом. Он не позволял ей отвернуться, уйти в себя, в боль.       Его слова, тихие и настойчивые, начали пробиваться сквозь туман боли и шока. Она смотрела в его бесконечные глаза, видела в них не страсть, а мучительную тревогу, раскаяние и такую всепоглощающую нежность, что её собственное сердце, сжатое в тисках, дрогнуло.       Она попыталась вдохнуть глубже. Воздух вошёл со свистом. Потом ещё. Он повторял за ней, его грудь поднималась и опускалась в такт, создавая едва уловимый ритм, который начал передаваться и их соединённым телам.       Постепенно, миллиметр за миллиметром, невыносимая острота начала отступать. Острая вспышка сменилась глухой, ноющей ломотой, а затем — просто ощущением невероятной наполненности. Чуждость начала таять, уступая место осознанию: это был он. Сатору. Его тепло, его суть, его любовь, принявшая самую интимную, самую физическую форму.       Напряжение в её теле начало ослабевать. Пальцы, впившиеся в его плечи, разжались, ладони легли на его грудь, ощущая бешеный стук его сердца. Слёзы высохли, оставив после себя лишь лёгкую солёную влагу на щеках.       — Всё… всё прошло? — его шёпот был полон надежды.       Она не смогла говорить, лишь слабо кивнула. Боль медленно, очень медленно отступала. Осталось странное, пугающее, но уже не такое враждебное ощущение. Ощущение, что он стал частью её.       Только тогда он позволил себе сделать первое, едва заметное движение. Не назад, а чуть глубже, всего на сантиметр, заполняя последнее крошечное пространство, которое она подсознательно удерживала. И это движение уже не принесло боли. Оно принесло… чувство завершённости. Цельности.       — Боже, Сакура… — он выдохнул её имя, как молитву, и впервые за всё это время его тело дрогнуло — не от желания, а от сдерживаемого до сих пор напряжения и волны облегчения. — Ты невероятна. Самая смелая.       Он начал двигаться. Медленно-медленно, с такой осторожностью, будто она была сделана из тончайшего фарфора и утренней росы. Каждое движение вперёд было вопросом. Каждое движение назад — обещанием дать передышку. Он всё читал по её лицу, по её дыханию, по малейшему напряжению в её руках на его спине.       Он уже собирался начать движение, новый, более уверенный ритм, как она вздрогнула и подняла на него растерянный взгляд. — Что такое? — мгновенно замер он, все его чувства снова натянуты, как струны.       Она не ответила, лишь её щёки залились густым румянцем смущения. Она почувствовала, как по внутренней стороне её бедра что-то медленно произошло, вызывая щекотливое, влажное ощущение. Она уже догадывалась, что именно это было. Сердце упало где-то в желудок.       — Сатору… — её голос сорвался на шёпот. Зелёные глаза снова наполнились влагой, но на этот раз в них читался не шок от боли, а жгучий, унизительный стыд. — Кажется… кровь, — её губа дрогнула, поджавшись как от обиды. Ей не хотелось, чтобы он это видел. Не хотелось, чтобы этот интимный, хрупкий момент их соединения был омрачён чем-то таким… физиологичным, постыдным.       Он понял сразу. По её лицу, по дрожи в голосе, по тому, как она попыталась незаметно сжать бёдра, словно пытаясь скрыть «доказательство». И в его глазах не вспыхнуло ни отвращения, ни разочарования. Вспыхнула лишь более глубокая, более нежная нежность.       — Ш-ш-ш, — прошептал он, целуя её лоб, смахивая подступившую слезу большим пальцем. — Ничего страшного. Всё в порядке. Это нормально. Это просто… знак. Знак того, что ты была моей впервые. И это делает этот момент для меня ещё более драгоценным, понимаешь?       Но она отвернула голову, не в силах смотреть ему в глаза. Стыд был сильнее его слов. Он видел, как напряглась её шея, как она закусила губу.       Тогда он, не спеша, с бесконечной осторожностью, вышел из неё. Она сдержала слабый вздох, и её плечи слегка сжались. Он сразу же накрыл её своим телом, не позволяя ей увидеть то, что она так стыдилась. Одной рукой он потянулся к тумбочке, где на нижней полке лежали мягкие влажные салфетки.       — Лежи спокойно, — мягко приказал он, его движения были уверенными и бережными. — Доверься мне.       Он аккуратно провёл тёплой влажной салфеткой по её внутренней стороне бедра, стирая следы. Затем лёг рядом, лицом к ней, и обнял, прижав к своей груди.       — Это часть тебя, Сакура. Часть того, что ты подарила мне сегодня. И в этом нет ничего постыдного. Ровно ничего, — он говорил тихо, но его слова звучали непререкаемо. — Ты дала мне самое ценное, что у тебя было. И я буду хранить это, как величайшее сокровище. А это… это всего лишь физиология. Как дождь после грозы. Он очищает.       Она постепенно перестала дрожать. Его спокойствие, его абсолютное принятие начали растапливать ледяной комок стыда у неё в груди. Она прижалась к нему, уткнувшись носом в его шею, и кивнула.       — Просто… неловко, — пробормотала она ему в кожу.       — Понимаю. Но между нами не должно быть неловкости. Никогда, — он откинулся, чтобы посмотреть на неё. — Хочешь, я принесу тебе тёплой воды? Или просто обниму?       — Обними, — она прошептала, и в её голосе снова появилась твёрдость. — Просто… не отпускай.       — Ни за что, — поклялся он, снова укрывая её одеялом и притягивая так близко, как только мог. Стыд отступил, оставив после себя лишь глубокую, бездонную усталость и чувство, что она прошла через нечто важное и вышла с другой стороны — всё так же любимой, всё так же желанной, и, возможно, даже ещё более понятой, чем прежде.       И только когда её дыхание стало ровным и глубоким, а тело полностью расслабилось в его объятиях, он позволил себе закрыть глаза, чувствуя, как его собственная любовь к ней, уже и без того безграничная, в эту ночь обрела новое, более глубокое измерение.       Он не стал ничего добавлять, давая тишине и теплу их тел сказать больше слов. Через несколько минут ее дыхание стало ровным, а пальцы, впившиеся в его спину, разжались. Она уснула, полностью доверившись ему.       Сатору осторожно переложил ее на подушку, накрыл одеялом и, глядя на ее спокойное лицо при лунном свете, тихо прошептал:       — Спи, моя храбрая девочка. Все только начинается.       И впервые с той грозовой ночи, когда отец объявил ему о свадьбе, его сердце было не просто счастливым, а по-настоящему спокойным. Они прошли через первое испытание. Вместе.